Миротворец

После своего последнего свидания Мадам и Тримале решили не искушать судьбу, и он вернулся в Париж. Если бы не тяжесть разлуки, он чувствовал бы себя совсем хорошо. Весь отель де Грамон был в полном его распоряжении, потому что маршал проводил лето в своих поместьях в Гаскони – к облегчению Тримале, ибо с недавних пор даже общество отца стало его тяготить: он чувствовал вину перед ним за свою авантюру и за то, что обещал покончить с ней, но впервые в жизни не мог сдержать общения. Сестра с герцогом Валентинуа тоже покинули столицу, как и все светские знакомые. Тримале оказался в восхитительном одиночестве, предоставленный полностью сам себе. Даже слуги не стояли над душой, потому что большую их часть отец увез с собой. Тримале много спал, восстанавливая силы после бессонницы и нервотрепки в Сен-Клу, спасался от жары в турецких банях, а по вечерам, переодевшись в потрепанный бархатный костюм, который хранился в его гардеробе как раз для таких случаев, инкогнито разгуливал по игорным притонам, где ему нравилось ловить за руку шулеров, оставляя клинком метки на их рожах. Если же шулеру удавалось передернуть так, что Тримале этого не замечал, он позволял обобрать себя, считая, что противник честно заслужил свой выигрыш. В Париже его ожидали сразу три письма от Месье, отправленные одно за другим. Принц писал Тримале как Папе Римскому – собственноручно, и разобрать эти каракули удалось только на треть. В первом письме Месье извинялся за эпизод в ванной и просил Тримале вернуться, дабы он, Месье, мог загладить вину. Поскольку Тримале, уезжая в Сен-Клу, никому не сказал, где его искать (и даже сопровождавшему его слуге Ламартиньеру только в дороге открылся, куда они едут), это письмо не достигло адресата сразу и осталось лежать на его столе в отеле де Грамон. Месье же, очевидно, решил, что Тримале не отвечает, потому что гневается, и отправил следом еще два письма, в которых выражал раскаяние еще более униженно и предлагал различные фантастические способы компенсации, намекая на их последнюю ночь в Виллер-Котре. Он даже готов был, если Тримале категорически не желает посетить его в Сен-Клу, явиться лично туда, куда ему укажут, и выполнять любые условия. В письмах принц был далеко не столь убедителен, как при личном общении (не в последнюю очередь из-за того, что прочитать написанное им было дьявольски сложно), и Тримале даже не пришлось бороться ни с каким особенным искушением. Он написал почтительный, но короткий и холодный ответ, в котором уверял монсеньора, что никогда не посмел бы на него сердиться, а посему ни в каких заглаживаниях вины нет необходимости, и отослал, не забыв приложить все три письма Месье. Однажды ночью он вернулся из игорного притона и, как обычно, спешился у ограды отеля де Грамон, чтобы открыть калитку, и вдруг его окружили человек пять или шесть. - Господин граф де Гиш, вы должны поехать с нами. Позднее Тримале сам недоумевал, почему он так легко и без малейшего сопротивления позволил препроводить себя в чужую карету. Конечно, сыграло свою роль то, что, хотя окружившие его господа были не в мундирах, он сразу понял, что это не какие-нибудь проходимцы, а гвардейцы. Но все же в прошлом его неоднократно арестовывали, и он мог бы заметить, что этот арест – если это действительно был арест – произведен совершенно не по правилам. Раньше офицер всегда представлялся и предъявлял письменный приказ за подписью короля, в котором также объяснялась и причина, приведшая Тримале в Бастилию, или хоть формальное основание для применения к нему сей воспитательной меры. В этот раз ничего подобного не было сделано, даже шпагу не отобрали, зато зачем-то связали арестованному руки и надели повязку на глаза. Но все эти странности, как уже было сказано, не насторожили Тримале, который давно жил в ожидании подобного исхода и оттого воспринял все происходящее как должное. Ему было известно, что вовсе не всегда арестовывают открыто и гласно. Иногда человек просто исчезает для всего света без каких-либо объяснений, и его даже могут считать погибшим, в то время как он сидит в секретной камере Бастилии, и даже тюремщики не знают его настоящего имени. Так делают, если преступление носит особенно деликатный характер и может, в случае публичного разбирательства, вызвать нежелательную шумиху, и это как раз случай Тримале. Связанные руки начали мучительно затекать, и так он заметил, что прошло уже немало времени. Стало быть, его везут не в Бастилию. Полнейшая неизвестность в сочетании с повязкой на глазах привели к тому, что Тримале всерьез начал воображать всякие ужасы. Мадам беременна, или произошел еще какой-нибудь ужасный скандал, для виновника которого мало даже секретной камеры. Должно быть, его попросту задушат подушкой где-нибудь в подземельях Венсенского замка или поставят перед ним кубок с безобидной на вид прозрачной жидкостью и убедительно попросят пить до дна, а потом выдадут труп отцу и посоветуют похоронить без лишнего шума, объявив, что наследник скоропостижно скончался от лихорадки. Руки уже отнимались, а глаза нестерпимо зудели под повязкой, когда лошади замедлили бег, и наконец карета остановилась. Тримале помогли выйти, и он почувствовал под ногами брусчатку. Затем его повели, поддерживая под связанные руки, по каменной лестнице. В помещении, куда они попали, был свежий воздух, никакой казематной затхлости и сырости, а потом Тримале уловил запах то ли цветов, то ли благовоний и, в довершение ко всему, вдруг наступил на мягкий ковер. Те, кто поддерживал его с двух сторон, отошли, и тотчас подошел кто-то другой и снял с глаз повязку, но перед тем, как это случилось, Тримале всего окутал тяжелый мускусный аромат духов, и он догадался, кто перед ним, еще до того, как глаза привыкли к свету и обрели способность видеть. Стоит ли объяснять, что он находился в Сен-Клу, а покой с роскошной кроватью, ярко-синий балдахин которой был заткан геральдическими лилиями и венчался золотой короной, мог быть только спальней здешнего хозяина? - Ну и видок у вас! – воскликнул Месье со смехом. – Неужели вы испугались? Я-то думал, вы не ведаете страха. - Что за глупые шутки? – хмуро спросил Тримале, который теперь начал стыдиться пережитого страха, своей нелепой мнительности и особенно безропотности, с которой он позволил доставить себя сюда, на потеху этому типу. - О, простите, мой дорогой, но как иначе я мог устроить нашу встречу? Вы определенно дали понять, что не желаете меня видеть. - Уж и не знаю, кто внушил вам бредовую мысль, что если похитить человека среди ночи и против воли отвезти из Парижа к черту на рога, то он сразу захочет вас видеть. - Я надеюсь заслужить ваше прощение, – произнес Месье с тем бесподобным смирением, которое так возбуждало Тримале в прошлом, но теперь он лишь сухо произнес: - Может, для начала попробуете развязать мне руки? - Непременно, – сладко пообещал Месье. – Не волнуйтесь, вы ведь знаете, что я люблю, когда руки связаны у меня, не наоборот. Но сначала мне нужно убедиться, что вы никуда не уйдете. Он подошел поближе. На первый взгляд, он выглядел как обычно, если, конечно, можно называть «обычным» жюстокор из переливающейся ткани, покрытый мелкой вышивкой и слепящий глаза золотом и драгоценностями. Этот жюстокор, подобный тяжелому плотному футляру, был застегнут сверху донизу и доходил до колен, так, что из остального костюма постороннему взору открывались только узорчатые чулки и туфли с бантами, да плиссированное жабо и пунцовый бант вокруг шеи. Но вдруг Тримале разглядел под складками жабо полоску кожи и понял, что под жюстокором на самом деле ничего нет. Бог весть, почему на него так подействовало это открытие. Скорее всего, он уже был разогрет сначала страхом, потом злостью, и эта смесь просто не могла не воспламениться, когда в нее добавилось еще и вожделение. Тримале не мог отвести взгляд от обнаженной кожи под кружевами жабо. У него пересохло во рту, и остановилось дыхание. Месье усмехнулся и медленно расстегнул несколько пуговиц, подтверждая его догадку. Тримале смотрел остекленевшими глазами. Ему доводилось видеть Месье во всяких видах – и без одежды вовсе, и в батистовых сорочках и нижних панталонах, и, случалось, в полупрозрачном, кокетливом, небрежно зашнурованном, изобилующем отделкой дамском белье, но этот пышный жюстокор, надетый на голое тело, был просто вершиной непристойности. Он был как раковина, прячущая некий деликатес. Месье подошел совсем вплотную и приподнялся на цыпочки, чтобы одарить глубоким, влажным поцелуем, в то время как его пальцы то крепко сжимали член Тримале сквозь одежду, то отпускали. Когда эта игра привела к результату, удовлетворившему Месье, он отстегнул клапан и распустил завязки нижних панталон, и багровый напряженный член сам препохабно выглянул наружу. На мгновение Тримале пронзила ужасная мысль, что и это может оказаться очередной гнусной шуткой: сейчас его возбудят до искр из глаз и бросят так, со связанными руками. Но, на его счастье, Месье не смог бы остановиться, даже если бы хотел. Он сам был ужасно возбужден, об этом свидетельствовала не только каменная плоть, упиравшаяся в живот Тримале, но и горячее шумное дыхание, обжигавшее вместе с поцелуями губы, лицо, шею Тримале. Наконец Месье развязал веревки, стягивающие его локти и запястья. Тримале скорее увидел это, чем почувствовал, потому что руки совершенно онемели. Тем не менее, он смог зарыться пальцами в волосы Месье, заставил его опуститься на колени и затолкнул член ему в рот. До упора проникая в его глотку, заставляя давиться и задыхаться, глядя на слюну, текущую по его подбородку и размывающую пунцовую помаду, Тримале обещал себе, что вот сейчас спустит, застегнется и уйдет. Но, конечно, никуда не ушел. Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы заглянуть в опочивальню герцога Орлеанского, и разгорелось достаточно ярко, чтобы пробиться сквозь драпировки на окнах, оно осветило картину впечатляющей непристойности: двое лежали в постели лицом друг к другу, но в позе карточного валета – той самой, которая позволяет одновременно ублажать любовника ртом и принимать соответствующую услугу от него. Впрочем, они делали это без особенного энтузиазма. Тримале настоял на этом древнеримском способе разврата, надеясь разжечь пыл, закономерно угасающий после того, как он всю ночь напролет имел Единственного брата короля и так, и сяк, и еще вот эдак. Он не собирался останавливаться на достигнутом, рассудив, что нужно, по крайней мере, извлечь все возможное удовольствие из своего падения, однако природа была неумолима: под утро они оба нуждались в отдыхе, и Тримале первый признал это и отодвинулся. - Ну, скажите мне правду, – хрипло сказал Месье, – возможно ли такое с ней? - Замолчите, бога ради. Месье торжествующе улыбнулся. Его губы были неправдоподобно красными и влажно блестели. Тримале прикрыл глаза и сразу соскользнул в дремоту, которой, впрочем, не противился: краткий сон – это тоже хороший способ восстановить силы. Вдруг в дверь поскреблись, и голос первого камердинера Мореля доложил: - Монсеньор, пришло письмо из Рима. О письмах из Рима полагалось сообщать немедленно, чем бы Месье ни занимался. Слуги не раз получали нагоняй, когда решали отложить вручение этой важнейшей корреспонденции до более удобного случая, поэтому Морель отважился постучаться к своему господину, хотя знал, что тот с графом де Гишем. Месье небрежно прикрыл бедра краем простыни и крикнул: - Дайте сюда скорее. Вкатился Морель, толстый и сальный, с отекшим безбородым лицом, напоминавший первого евнуха султанского гарема, вручил принцу письмо и удалился, всем своим видом говоря: «Я ничего не видел». Месье сел, удобно пристроил подушку под спиной, сломал печати и углубился в чтение. О Тримале он, казалось, сразу забыл, и тот снова погрузился в дремоту, стараясь не думать о том, как отнесся бы шевалье де Лоррен к тому, при каких обстоятельствах читаются его письма, если бы только мог увидеть эту картину в каком-нибудь волшебном зеркале. Но вскоре Тримале опять был вырван из царства сновидений – на этот раз возгласом Месье: - Он пишет, что прислал мне подарок! О, любовь моя!.. - Как это трогательно, – пробормотал Тримале, не открывая глаз. - Он послал подарок на имя Эффиа, потому что не решился отправить его напрямую мне. О… Что же это может быть? Какая-нибудь ужасная, неприличная вещь… – Месье казался даже смущенным. - Не думаю, что на свете остались вещи, настолько непристойные, что шевалье не посмел бы отправить их напрямую вам, – заметил Тримале. - Сейчас проверим. Я хочу мой подарок сейчас же! – и Месье принялся яростно дергать витой шнур над постелью. Снова явился Морель. Три его подбородка удобно лежали на кружевном воротнике. Интересно, кого он предпочитает – мужчин или женщин? Вероятно, первое: люби он женщин, не продержался бы на своей службе и недели. В таком случае, интересно другое: встает ли у него, когда он делает массаж герцогу Орлеанскому или выщипывает волоски в потайных местах? - Позовите маркиза д’Эффиа, – распорядился Месье. – Скажите, чтоб принес подарок… Стойте, Морель! Мой халат. Камердинер вернулся от дверей, помог господину прикрыть наготу и убежал. Теперь еще и Эффиа. Тримале бы следовало встать и уйти, но ему настолько не хотелось возвращаться к обыденной жизни, где придется встретиться лицом к лицу с последствиями содеянного, презирать, ненавидеть и стыдиться себя, – что он малодушно предпочел уснуть снова, обложился подушками и накрылся с головой одеялом. Явился Эффиа – вне себя. Его возмущенный речитатив был слышен от самых дверей: - …Не понимаю, как ему в голову могло прийти – присылать такое! Это каким же злокозненным, не побоюсь этого слова… О, Гиш, вы тут? Доброе утро. Каким монстром надо быть! Каким опасным безумцем! - Что вы такое говорите, Эффиа? – спросил Месье. – Вы открыли мой подарок? - Откуда я мог знать, что он ваш? – нелюбезно ответил Эффиа, остановившись возле кровати и держа эбеновую шкатулку, инкрустированную серебром и перламутром. – Записка с пояснениями лежала внутри. Чтоб ему эту записку кто-нибудь засунул в… - Какая тонкая работа! – восхитился Месье. – Что там? Дайте скорее сюда! - Там черт знает что, монсеньор, – Эффиа не отдал ему шкатулку, открыл своими руками и держал на расстоянии. После такого вступления даже Тримале не справился с любопытством, откинул одеяло и тоже посмотрел. Тогда-то он и увидел их – два запечатанных свинцом флакона, лежавших на подушечке из темного бархата. - Что это? – недоуменно спросил Месье и протянул руку, но Эффиа захлопнул шкатулку, едва не прищемив ему пальцы. - Не трогайте, монсеньор, это яд! - Если быть точным, то во втором флаконе, скорее всего, антидот, – мрачно присовокупил Тримале. Подлинное назначение этой зловещей посылки открылось ему только позднее. В ту минуту он решил или, вернее, утвердился в старой мысли, что шевалье де Лоррен просто маньяк. - Дайте сюда! – настаивал Месье. - Вы с ума сошли, монсеньор! Их нельзя касаться! Бывают яды, которые проникают даже сквозь свинец. – Эффиа завернул шкатулку в тряпку. – Я это закопаю где-нибудь в лесу. - Не смейте закапывать мой подарок! - Но зачем он вам нужен? - Нужен, – вскинул подбородок Месье. – Он будет напоминать мне о шевалье. Вы ведь правы, никто, кроме него, не дерзнул бы прислать мне такой сувенир. В этой шкатулке – весь он, его мрачная фантазия и мизантропия, но я люблю его даже таким. Вокруг меня так мало вещей, напоминающих о нем!.. Я не позволю вам уничтожить шкатулку. Эффиа закатил глаза. - К вашему сведению, монсеньор, даже за хранение таких сувениров положена смертная казнь. - О, – рассмеялся Месье, – я надеюсь, Луи меня помилует. - Это не шутки. Вы представляете себе, какой скандал поднимется, если среди ваших вещей обнаружат такое? Монсеньор, вы – Сын Франции и брат короля. Опомнитесь! Вы не должны даже смотреть… - Я назначу вас гофмаршалом, когда Дюплесси протянет ноги, – пообещал Месье. – Вы так печетесь о моей славе и репутации! - Хорошо, – тяжело вздохнул Эффиа, – я не буду закапывать ваш яд. Обещаю. Я просто надежно спрячу его. Это вас устроит? Вскоре у Эффиа появилась еще одна причина досадовать на безрассудство своего господина. Немного позднее ему пришлось сопровождать Месье в покои ее высочества. - Дорогая, – объявил принц, войдя в гостиную жены, – я пришел стребовать с вас выигрыш. Вы, наверное, уже знаете, что я выиграл наше пари? Мадам была само спокойствие. - Знаю, – подтвердила она. – Я попросила вымыть жемчуг в морской воде, чтобы он достался вам в безупречном виде. Юная фрейлина в самом деле протирала жемчужины губкой. Месье живо выхватил ожерелье прямо у нее из рук. - О, не нужно, он и так безупречен. Благодарю вас, сударыня. Как насчет нового пари? Мне понравилось. А вам? Нет, не хотите? Ну, как угодно. Может быть, позже. По-прежнему в сопровождении Эффиа он удалился к себе. Собственноручно разрезал нитку, и жемчужины рассыпались по персидскому ковру. Месье в восторге кинулся собирать их и пересчитывать. - Одна, две, три, четыре… О, как они прекрасны!.. Эффиа наблюдал за ним с каменным лицом, пребывая во власти потрясения: даже отлично зная своего принца, он все равно не ожидал от него столь недостойного и, главное, глупого, поистине бабьего поведения. - …Девяносто четыре, девяносто пять, девяносто шесть… И все?! Какого черта?! Когда эта женщина выходила за меня замуж, их было ровно сто. Болонка Минетт меж тем сделала открытие, что жемчужины отлично катаются по полу, и не преминула затеять игру. - Эффиа, если ваша шавка проглотит хоть одну, я велю вспороть ей брюхо, – немедленно известил его Месье, но Эффиа, даже не дожидаясь этих слов, схватил Минетт и оттащил от сокровищ, причем проделал это с грубостью, которой обыкновенно не проявлял в отношении своей душеньки. Тут Месье наконец-то заметил, что его наперсник не в духе. - Что с вами? – спросил он недоуменно. - Монсеньор, – устало ответил Эффиа, – сами подумайте, что вы творите? В наших интересах открыть королю глаза на ее высочество. В кои-то веки она сама нам помогла, обзаведясь любовником. Мы многого добились. И тут вы умыкнули у нее того самого человека, который должен ее погубить, да еще так весело, с фанфарами. Теперь никто не поверит, что он – ее любовник, потому что он – ваш любовник. Кой черт, с позволения спросить? Вам так сдался этот несчастный жемчуг? Или вам нужен Гиш? Или вы просто хотели утереть ей нос? Даже если верно все вместе взятое, подумайте сами, неужели эти пустяки для вас важнее, чем вернуть шевалье? Месье понуро выпустил из рук пригоршню жемчуга, признавая правоту Эффиа. Но он был не из тех, кто долго предается сожалениям. - Ничего не потеряно, – заявил он упрямо. – Вот увидите, она захочет реванша. Тогда-то она и попадется.