Миротворец

…Тримале выпрямил затекшую ногу и задел стоявшую на полу бутылку, отчего она опрокинулась и покатилась в угол. Звон стекла заставил его очнуться. Он потряс головой и оторопело огляделся. Только что он был в Сен-Клу, что это за жалкая комната с простым деревянным столом и закопченным очагом? Лишь минуту спустя он вспомнил, где находится. Должно быть, он попросту уснул, или его настолько затянуло в омут воспоминаний, что он забылся и утратил связь с действительностью… А может, это все вино, хотя странно, что на него так подействовала одна-единственная бутылка. Как бы то ни было, хорошо, что он пришел в себя. Главное, вовремя: его воспоминания из просто неприятных и тягостных вот-вот должны были перейти в полноценный ночной кошмар. Интересно, а шевалье де Лоррен ему тоже привиделся в грезах, или они действительно встретились и, вдобавок, условились о дуэли на рассвете? Тримале поднялся со стула и, пошатываясь, поплелся к окошку, за которым сразу увидел громадную карету, занимавшую полдвора. В ней, похоже, и прикатил шевалье, так что дуэли быть. Раз так, лучше лечь и поспать хоть пару часов, это придаст сил. За окном густая темень, до рассвета еще есть время. Он побрел в свою комнату, растолкал слугу, дрыхнувшего на полу, чтобы тот помог ему снять сапоги. Раздеваться Тримале не стал и одетым повалился на кровать. Сон, однако, не шел, зато вернулись воспоминания. Тримале пытался выбросить их из головы и думать о другом, но у него не выходило, и он смирился и старался просто придерживать ленту воспоминаний, цепляясь за тот отрезок времени, когда не происходило ничего существенного. Такой отрезок был, и он оказался долгим. Этой передышкой Тримале был обязан Месье или, если точнее, его последней выходке. Одно дело – быть героем трагедии и совсем другое – героем пошлейшего фарса, в котором ему отведена сомнительная роль любовника и мужа, и жены. Ситуация, в которую он угодил, отрезвила его настолько, что он по возвращении из Сен-Клу собрался за каких-то полдня и отбыл в Нанси. Таким образом, в этой истории наступила длительная пауза, которая самим участникам и непосредственным наблюдателем могла показаться концом. Миновало лето, затем осень. Тримале, всю жизнь пользовавшийся популярностью в войсках, в Нанси умудрился снискать ненависть всех, вплоть до последнего барабанщика: учения следовали за учениями, а муштра прекращалась только ночью. Офицеры, к тому же, находили своего полковника слишком надменным. Он, конечно, важная птица и не чета им всем, но мог бы иногда и снизойти до товарищеской пирушки или хоть раз пригласить их на партию в бассет. В действительности Тримале держался в стороне вовсе не из высокомерия, просто любое общество было в тягость ему. Когда в декабре маршал де Грамон написал, что был рад, если бы его сын приехал на Рождество (бывать при дворе совсем не обязательно, но если он навестит в праздник родных и сразу уедет, в этом никто не усмотрит преступления), Тримале отказался. Кроме всего прочего, он боялся наделать глупостей, оказавшись в Париже. Каждый день он спрашивал себя: сколько времени должно пройти, чтобы он смог, наконец, забыть ее? И каждый день убеждался, что его любовь не уменьшилась ни на волосок. Возможно, его отчасти утешило бы то, что шевалье де Лоррену в изгнании тоже приходилось невесело, но Тримале тогда этого не знал. Только позднее, невероятным усилиями, подкупив одного из слуг Месье, он смог на время получить на руки несколько писем, присланных из Рима. Он рассчитывал найти в них упоминания о зловещем замысле (в то время Тримале был еще настолько наивен, что верил, будто короля действительно интересуют какие-либо доказательства), но шевалье только жаловался: «…Чем дольше я живу здесь и чем остается надежд на перемены в моей судьбе, тем невыносимее становится все вокруг. Я долго уповал на то, что мое состояние вызвано суровым тюремным заключением, и на свободе я воспряну духом, но почему-то этого не случилось. Я чувствую себя ужасно старым. Каждое утро мне приходится через силу заставлять себя встать с постели и найти себе какое-то занятие. Я вожу знакомства с несносными глупцами, потому что лучшего общества здесь не найти. Шарль тоже несносен и глуп. К счастью, он занят своими делами или, вернее сказать, делишками, и я почти не вижу его. Я носился с идеей довести до совершенства итальянский, но мой наставник, один велеречивый аббат, осточертел мне уже на третьем уроке. Я посещаю одну фехтовальную школу, но и это для меня почти непосильное бремя, при том что я целыми днями ничем не занят. Это состояние тем более странно, что судьба постоянно посылает мне недурные развлечения, которыми любой другой на моем месте насладился бы сполна. Вот, например, одно из них. Здесь есть одна женщина свободных нравов, весьма знаменитая, своего рода царица потаскух; ее зовут Лаура. Она с чего-то увлеклась мною, начала совершать всяческие безумства ради меня и даже облачилась в мужское платье, воображая, что это произведет на меня угодное ей впечатление. Примечательно, что ее официальным покровителем является английский посол сэр Эллис Лейтон (надеюсь, я правильно написал его имя), который осаждал Папу с требованиями моего ареста; возможно, таким образом, его рвение подпитывалось личными причинами. И вот на днях Лаура предстала передо мной с сообщением, что посол не успокоился. Не добившись ничего от Папы, он решил действовать разбойными методами и, совместно с кардиналом Боргезе и еще несколькими своими друзьями, намерен попросту выкрасть меня. Я не поверил, сочтя, что это уж слишком. И тогда Лаура спрятала меня в укромном месте палаццо, где ее посещает посол. Он устроил там пирушку со своими сообщниками, и я своими ушами услышал, как они обсуждают фантастический план: двое молодых шалопаев из общества, вдохновившись английским золотом, заманят меня в Остию на морскую прогулку, которая должна закончиться обедом на корабле. В условный момент корабль поднимает паруса и везет меня в Англию, где мне будут так рады. Наверное, на самом деле все это должно звучать куда более захватывающе, ибо это, как-никак, приключение, но я не почувствовал ни малейшего азарта, только досаду оттого, что эти тупицы никак не оставят меня в покое. Конечно же, все это не отменяло моего долга перед Лаурой и обязанности отблагодарить ее тем самым способом, которого она жаждала. На этом месте позвольте мне, монсеньор, прерваться и передать привет маркизу де Шатильону, господам де Гриньяну и д’Айи, еще целой толпе героев, оставшихся для меня безымянными, и в особенности графу де Гишу. Имей я возможность посоветоваться с Вами, все было бы иначе. Уж конечно, вместе мы придумали бы потеху. Один же я не смог ничего изобрести, да и не хотел: что толку стараться, если рядом нет никого, кто оценит спектакль? В общем, я не придумал ничего остроумнее, чем принять приглашение в Остию, но, едва меня стали уговаривать подняться на корабль, объявил, что мне все известно, и просто уехал, оставив изумленную публику приходить в себя и выискивать предателя в своих рядах (уверен, что единственную истинную виновницу они никогда не заподозрят, ибо похоть делает людей слепыми, и я тому живой пример). Вы, наверное, разочарованы. Я и сам разочарован. Вся моя жизнь в Риме – сплошное разочарование. Может быть, стоило позволить им похитить меня? В Англии меня, похоже, ждут кое-какие острые ощущения. Может быть, мне стоит вернуться во Францию. Если я воспользуюсь вымышленным именем и буду жить достаточно скрытно, меня даже не сразу поймают, и, как написал бы наш друг Эффиа, мы с Вами еще успеем _порезвиться_, как в Старые Добрые Времена. Подумаю над этим, пока мое письмо пробирается к Вам». Весной и Тримале получил письмо. Его доставил гонец, сразу внушивший Тримале все возможные подозрения. Однажды ясным полуднем на одном из люнетов крепости его отыскал не кто иной, как граф де Вард, и первым делом заключил в объятия, обдав запахом мускусных духов и мягко задев щеку пушистым меховым воротником плаща. - Дорогой мой Гиш, как вы изменились! Как посуровели! Когда-то давно, еще в прошлой жизни, они с Вардом приятельствовали. Теперь Тримале с трудом подбирал слова, которые полагается говорить при встрече, все эти любезные вопросы вроде «какими судьбами?», ответы на которые его на самом деле нисколько не интересовали. Оказалось, что Вард в очередной раз провинился перед его величеством и получил повеление отправиться в свое поместье, ну а по дороге решил завернуть к Тримале, раз уж оказался неподалеку. Расписывая интриги, которые довели его до ссылки, он успел трижды раскрыть свою усыпанную карбункулами табакерку, соответствующее число раз воспользоваться носовым платком и окатить Тримале волной мускусного благоухания, полюбоваться собой в крошечное золотое зеркальце, висевшее у него на поясе, и поправить мушку, и сожрать одну ароматическую пастилку. - Одна особа, – закончил Вард, – решила воспользоваться оказией и попросила меня доставить вам это. – И он извлек из рысьей муфты простой пакет из желтоватой бумаги, запечатанный незнакомой печатью. Недоумевая, Тримале открыл пакет – и сразу узнал почерк. У него перехватило дыхание. - Полагаю, в ближайшее время вам будет не до меня, – проницательно молвил Вард. – Читайте пока. Когда к вам зайти? - Когда… что?.. – пробормотал Тримале. Он не мог понять, что все это значит. Знал ли Вард, чье послание доставляет? Наверняка. Он не из тех, кого можно использоваться вслепую. Когда она могла быть так безумна, так неосторожна, чтобы писать ему своей рукой? Впрочем, это же она. - Когда я могу зайти к вам, – терпеливо повторил Вард, – и забрать это маленькое письмецо? - Забрать? - Я обещал восхитительной отправительнице доставить его назад в собственные руки. И ответ заодно. Ведь вы, конечно, напишете ответ? Тримале едва заметно улыбнулся. Кажется, он начал понимать их план: заполучить сразу и письмо Мадам, и его ответ и вручить в собственные руки, но, увы, не ей, а королю. Загадка тут только одна: как этот тип умудрился завоевать доверие Мадам? - Удивительный вы человек, Вард, – наивно сказал Тримале. – Зачем вам это нужно? Полагаю, нет нужды расписывать, как сильно вы рискуете. - При дворе многие на вашей стороне, – улыбнулся Вард. У него, конечно, был заготовлен ответ на этот вопрос. – Просто вы, по своему обыкновению, не смотрели по сторонам и так и не поняли, сколько у вас на самом деле друзей. - Но ведь вы всегда были в хороших отношениях с Месье. - У вас с ним были отношения еще лучше, и что с того? Думаю, с вами случилось то же, что и со мной: вы просто в какой-то момент начали уставать от него и его маленького Содома. Эти проказы уместны до определенного возраста. Со временем всякому мужчине, имеющему голову на плечах, надоедает брить ляжки и играть в Ганимедов, и он начинает ценить простые удовольствия. Женщин, например. Так? Тримале серьезно покивал: дескать, ему это еще как знакомо. - Когда вы уехали, она оказалась в ужасном положении, – понизив голос, продолжал Вард. – Представьте себе, совсем одна, без надежного друга. Нет, она прекрасно держалась, но мне было больно смотреть на нее. И в конце концов я не выдержал и совершил эту великую глупость – предложил ей свои услуги. Меня очень долго испытывали, прежде чем признали достойным доверия. Надеюсь, она хоть пару слов посвятила мне в своем письме. Сам не знаю, что на меня нашло. Думаю, я еще сотню раз пожалею об этом – как и вы, мой дорогой, но вам, в отличие от меня, хоть будет, что вспомнить. Я же пропаду вместе с вами, сам не зная, ради чего. Тримале пылко заключил Иуду в объятия. Тот со смехом высвободился. - Ладно, оставьте это. Вам, конечно, сейчас не до меня. Читайте скорее и пишите ответ. Часа вам хватит? И тогда Тримале спросил еще более наивно: - Но как же вы доставите ответ, если вы в ссылке, и вам запрещено возвращаться в Париж? Глаза Варда нехорошо блеснули, но ответил он сразу. Неужели и этот вопрос предусмотрел? - О, у меня есть надежный человек. - Действительно ли он надежен? – озадачился Тримале. - Еще надежнее меня, уверяю вас. В отличие от меня, он еще и трезвенник. - И все-таки, уж простите великодушно, я не могу доверить ни свой ответ, ни, тем более, это послание тому, кого сам не знаю. Я лучше сожгу письмо. Если хотите, сделаю это на ваших глазах. - Как?.. - опешил Вард. – А ответ? - Ответа не будет. Вард прошелся взад-вперед, покусал губы. - Видите ли, мой дорогой… – начал он наконец с тяжким вздохом. – Вы ставите меня в ужасное положение. Я уже дал вам понять, как трудно мне было заручиться доверием известной вам дамы. Она решилась поручить мне доставку письма только после ужасных колебаний. Госпожа де Лафайет, которая посредничала между нами, уверяет, что она лишилась чувств от волнения. Ведь столько поставлено на карту… Согласитесь, Гиш, что человек в моем положении подвергается ужасному искушению. Я мог бы передать то, что мне доверено, королю, заслужить благодарность и не ехать ни в какую ссылку. Она это понимает. И если она вовремя не получит свое письмо назад – что она будет думать обо мне? И вообще о своем положении? Слушая его, Тримале ухмылялся уже неприкрыто. - Вы правы. Сделаем лучше. Я сам вручу ей это письмо лично в руки, – пообещал он с комичной торжественностью, – и она сможет сама предать его огню, если захочет. Безотлагательно отправлюсь в Париж. Личный визит лучше всякого письменного ответа, правда? Вам не о чем тревожиться, мой дорогой, верный друг. Будьте покойны. Передать какие-нибудь ваши письма? О, не стесняйтесь. Я чувствую себя в неоплатном долгу и готов, в свою очередь, поработать ваши почтовым голубем. Бедный мой ссыльный! Послание Мадам Тримале по пути в Париж выучил наизусть – во всяком случае, так ему казалось. Но впоследствии столько всего случилось, что оно почти полностью изгладилось из памяти. Остались только отдельные пассажи. Например, один, поразивший Тримале тем, насколько он перекликался с его собственными мыслями: «Каждый день я спрашиваю себя, сколько времени должно пройти, чтобы моя любовь к Вам умерла или хотя бы уснула до лучшей поры? А еще я спрашиваю себя, действительно ли я хочу, чтобы это произошло? Пожалуй, нет. Я хочу, чтобы со мной вечно оставалась эта любовь, причиняющая мне столько страданий. Мне нельзя плакать на виду у всех, поэтому я прячусь в своей часовне, говоря, что хочу помолиться одна. Я преклоняю колени перед Спасителем, чтобы думать о Вас, и все-таки ни в чем не раскаиваюсь и ни о чем не жалею». Само письмо он скоро упустил из рук, идиот, проклятый идиот. И теперь ему нечем было освежить память. Ничего у него не осталось, подумать только, а ведь было так много.