Миротворец

Тримале прибыл в Париж к началу Масленой недели, когда весь город был охвачен лихорадочной жаждой удовольствий. Процессии, ярмарки, лошадиные бега, звериные травли, уличные театры - одно увеселение сменялось другим. В аристократических особняках каждую ночь давали балы-маскарады, один пышнее и экстравагантнее другого. В прошлые сезоны кульминацией великосветских празднеств неизменно становилась вакханалия в Пале-Рояле, организованная герцогом Орлеанским. Превзойти её по всевозможным роскошествам и по степени разгула было невозможно. Но теперь Месье был не в духе и решил не давать бал на Масленой неделе, погрузив тем самым в печаль весь свет или, по крайней мере, самую легкомысленную его часть. Наконец герцог д'Омаль дерзнул подхватить упавшее знамя и объявил, что бал на Марди-Гра пройдёт у него. Тримале не получил приглашения к Омалю. Тот, скорее всего, даже не знал, что он в Париже, а если бы знал, то позаботился бы о том, чтобы не пускать его на порог: Омаль ожидал, что чета Орлеанских все-таки посетит его сборище, хоть бы и ненадолго, так что человек, бросивший тень на репутацию Мадам, в числе гостей был крайне неуместен. Но Тримале было не впервой попадать на сборища, куда его не звали. Раньше он проделывал это из пустого озорства, теперь же – чтобы увидеть ее. В большинстве случаев всего-то и надо, что сунуть монету привратнику, а когда маскарад, то и эта необходимость отпадает: разве можно отследить, кто заходит в дом под маской? На маскарады обычно пускали всех, кто выглядел достаточно прилично. Если среди гостей оказывались случайные лица, то так даже забавнее. Тримале надел костюм алхимика. Кроме шляпы его лицо скрывал сделанный из мочалки парик и клочковатая накладная борода. В таком виде он прибыл на маскарад одним из первых и занял позицию во дворе отеля д’Омаль, встречая подъезжающие экипажи, откуда высыпали все новые и новые маски. В любой из этих компаний могла оказаться и она. Едва ли Месье и Мадам прибудут в своем экипаже, этого не делал никто, ведь правила маскарада требовали, чтобы гости оставались неузнанными. Она будет в костюме нереиды – это все, что ему удалось выяснить: камеристка госпожи де Лафайет только это и успела сказать на бегу, когда он подловил ее возле Тюильри. По ее словам, за всеми приближенными Мадам бдительно следили, поэтому встречаться и разговаривать было опасно. То ли дело маскарад: с закрытыми лицами и в толчее можно позволить себе любую вольность. Вот только знать бы, что представляет собой чертов костюм нереиды. Наверняка на нем должны быть ракушки и еще что-то морское… Тримале ожидал во дворе не один. Вокруг костров, разожженных прямо на каменных плитах, чтобы гости не мерзли, толпились другие маски. Они тоже разглядывали вновь прибывающих, бросались к ним гурьбой, надеясь втянуть в разговор и тем самым опознать. Каждому хотелось отыскать знакомца или врага и сыграть с ним одну из пошлых маскарадных шуточек. Дам, особенно если они казались хорошенькими, выносили из экипажей на руках, с фривольными комплиментами и смехом, и неважно, кто скрывался под маской – известная куртизанка или герцогиня. Их спутники не могли возражать: это все были обычные маскарадные вольности, и тот, кто имел что-то против, просто не посещал таких сборищ. Одну даму, в костюме Афины и даже с маленькой совой на плече, вынесли из экипажа и принялись качать, перед тем как поставить на ноги, – единственно с целью заглянуть ей под юбки. Дама жеманно сопротивлялась, хихикала и взвизгивала. Сова, испугавшись толчеи и галдежа, вспорхнула и принялась носиться над головами, как сумасшедшая. Тримале никак не ожидал, что будет привлекать внимание в своем балахоне, полностью скрывающем фигуру (такие костюмы обычно надевали пожилые и не блещущие привлекательностью гости, тогда как те, кому было, что показать, предпочитали античные одеяния), и безобразном парике и бороде. Однако его то и дело окружали, брали за руки, шептали: «Здравствуй, маска». Блудливые глазки впивались в его лицо, пытаясь узнать, кто этот загадочный одинокий кавалер. Тримале, не отвечая, отходил, благо, такая нелюбезность тоже дозволялась маскарадными правилами. Но дозволялась и бессовестная навязчивость, и стайка женских масок, от которых он ускользнул, погналась за ним, угрожая сорвать с него бороду и посмотреть, что за гордец под ней прячется. Это было уже неприлично, но Тримале от такого нарушения приличий пострадал бы гораздо больше, чем сами эти дамочки, и решил спастись бегством. Ему удалось встроиться в шествующую под барабаны и тамбурины процессию халдейских мудрецов, каббалистов и прочих чародеев. Алхимик был им весьма кстати, и они приняли его в свои ряды, окружив и защитив от преследовательниц. Однако они шествовали в отель, и вместе с ними он волей-неволей оказался внутри. Там многочисленные маски танцевали залихватский ригодон под звуки оркестра, одетого в костюмы фантастических зверей. С хоров слуги осыпали танцующих лепестками оранжерейных цветов. Герцог д’Омаль в костюме султана восседал на горе подушек в окружении одалисок с закрытыми лицами. Одалиски все норовили незаметно улизнуть. Д’Омаль был без маски: что толку, когда его все равно можно безошибочно узнать по громадному росту и невероятной толщине? В этом с ним мог соперничать только его кузен де Вивонн, который тоже был тут, одетый в костюм Геркулеса, вернее, в то, что ему самому казалось таковым, ибо на всех изображениях этого героя, какие видел Тримале, костюм Геркулеса состоял в отсутствии костюма вовсе. Де Вивонн пощадил свидетелей своего выхода, нацепив настоящую львиную шкуру поверх длинной ночной рубашки. Халдейские мудрецы и каббалисты окружили герцога д’Омаля со своими предсказаниями: - Вас ждет слава на поле боя, о несравненный повелитель. Сиятельный султан, ты раздавишь всех своих врагов, наступив на них одной пятой. - Все твои недоброжелатели усохнут, о упавшая с неба звезда. - Все любовники герцогини обессилеют. - А де Бриссак получит фистулу в заднице, о солнцеликий. - А что скажет вон тот бродячий астролог? – добродушно осведомился д’Омаль, имея в виду Тримале, который пытался под шумок улизнуть из компании халдеев. Хозяин легко мог узнать его по голосу, и Тримале поспешно устремился в гущу толпы, чтобы там затеряться. Тут какая-то пастушка в белокуром парике схватила его за руку и повлекла танцевать. Это было весьма кстати. Оркестр заиграл джигу. Добросовестно выполняя все батри и кабриоли*, насколько позволял длинный балахон, Тримале не забывал оглядываться в поисках нереиды. Впрочем, пастушка тоже привлекала его внимание, и чем дальше, тем больше. Ее лицо полностью закрывала белая бархатная маска, в которой небольшие прорези были оставлены для маленького вишневого ротика и блестящих черных глаз. Глаза эти показались Тримале знакомыми. Сначала он отмахнулся от своих подозрений. Нет, невозможно, таких совпадений не бывает. Но чем дальше, тем больше он замечал: форму щиколоток, когда взлетали укороченные пастушкины юбки, неженственную талию, обозначавшуюся во время пируэтов, слишком крепкие запястья. Весело отплясывая соло, пастушка заметила, с каким напряжением он следит за ней, и ее глаза, такие черные, такие горящие и живые на фоне белой неподвижной маски, откровенно смеялись: она поняла, что узнана, но это ее только обрадовало. С последними тактами джиги Тримале хотел сбежать, но на этот раз ему не удалось: пастушка вцепилась в его руку. - Хотите, я подниму шум? – послышался ее шепот сквозь бравурную ритурнель**. – Нет? Тогда пойдемте со мной. - Мать честная, что вам от меня нужно опять? – страдальчески спросил Тримале. - Фу, как невежливо! – коварная маска настойчиво тащила его на хоры. Ее рука была горяча как огонь, это ощущалось даже сквозь перчатку. Наверху имелась замечательная ниша, глубокая и просторная. Правда, она уже была занята страстно целующейся парочкой, которую Тримале не узнал, но эти двое любезно отодвинулись в дальний угол, не прервав своего увлекательного занятия. Пастушка тоже притянула Тримале к себе. - Давайте же поздороваемся. С возвращением, милый Тримале. - Монсеньор… Рука в атласной перчатке зажала ему рот. - Тихо! Не вздумайте меня выдать. Хотя это, конечно, очень трогательно, что вы меня узнали, единственный на этом маскараде, да так скоро. Вам сердце подсказало или…? – рука в перчатке забралась под балахон в поисках органа, который мог поспорить в проницательности с сердцем. Тримале сердито высвободился, но пастушка обвилась вокруг него ядовитым плющом. - Вы не рады меня видеть? – выдохнула она в его губы и хотела снять с него накладную бороду, чтобы было удобнее целоваться, но Тримале отвернулся. – Не бойтесь, никто вас не увидит. Этим все равно, – белокурая пастушкина головка мотнулась в сторону парочки по соседству, вернее, одной лишь дамы, прислонившейся к стене, в то время как кавалер полностью исчез под ее юбками, – а больше тут никого и нет… Однако Тримале молча рвался из ее цепких объятий, и пастушка заявила с некоторой досадой: - Вы, конечно же, явились сюда в поисках моей жены. Не надейтесь: я велел ей сидеть дома. Ну, довольно, идите сюда, давайте начнем на том месте, где закончили. Вы помните нашу последнюю ночь? У меня до сих пор кружится голова, как вспомню. Никто не способен любить меня так, как вы. - Не стыдно вам предлагать себя, подобно кабацкой девке? – осведомился Тримале, собрав все презрение, которое испытывал к этому существу, и постаравшись выразить его голосом. Пастушку наконец-то проняло. Она перестала цепляться за него и отступила на шаг. - Ах, вот как! В следующий раз, когда вы захотите, я заставлю вас умолять об этом на коленях. Прилюдно. - Договорились, – усмехнулся Тримале, поправляя бороду. - И вы будете это делать. Мы с вами оба это знаем. Вы пожалеете об этом. Счастливо оставаться! – пастушка надменно повернулась и удалилась, в гневе позабыв о необходимости следить за походкой, отчего ее сердитый энергичный шаг утратил всякую женственность. Тримале тоже вышел из ниши и остановился на хорах, рядом с музыкантами, обливающимися потом под звериными шкурами. Ему было не по себе, даже зазнобило. Это похоже на дурной знак – искать ее, а встретить его. Неужели ее в самом деле не будет, и он, Тримале, явился сюда напрасно? Возвращаться в толпу не хотелось. Зловредная пастушка из мести могла его выдать, да и вообще, мало ли кого можно встретить? Не разумнее ли будет уехать? И тут он посмотрел вниз и увидел среди моря разнообразных шляп, шлемов, париков высокую корону из кораллов, венчавшую женскую головку. Лицо было полностью скрыто маской, но он сразу узнал грациозные тонкие руки и обнаженные хрупкие плечи и бросился к лестнице, расталкивая музыкантов, сидевших на пути. Она была в сопровождении двух женских масок, которые сначала заступили ему дорогу, но тут же отошли, видно, узнав его. Она тоже с первого взгляда узнала его и не сопротивлялась, когда он схватил ее за руку и повел за собой. Они почти бежали, ловко лавируя среди танцующих. Не могло быть и речи о том, чтобы подниматься на хоры и опять прятаться в нише, где происходило такое отвратительное действо, и они выбрались из бальной залы. Открыв наугад несколько дверей, Тримале наконец попал в пустующий салон, где они спрятались в углу за резным дубовым шкафом. Теперь он сам снял свою смешную бороду и сунул в карман, а она хотела снять маску, но он не позволил: это было слишком рискованно, и потом, мягкая бархатная маска почти не мешала целоваться. - Не могу поверить, что вы правда вернулись ко мне, – сказала она, гладя его лицо почти невесомыми прохладными пальцами. - Я не мог не приехать, когда увидел, что вы в опасности, – он поцеловал ее пальцы, когда они пробежались по его губам. – Как вас угораздило довериться Варду? - Он вовсе не такой дурной человек, как кажется, – горячо возразила Мадам. – Я долго не верила ему, но он оказал мне столько услуг, что никаких сомнений у меня не осталось. - Он просто заманивал вас в ловушку своими услугами. Вы знаете, что он задумал? Заполучить в свои руки и ваше письмо ко мне, и мое – к вам. Кстати… – Тримале вспомнил о письме, которое собирался вернуть ей, и расстегнул хламиду, пытаясь нащупать внутренний карман, который накануне пришила по его приказу служанка. Вот карман. Но он пуст. - Что случилось? – испугалась Мадам, видя, как Тримале меняется в лице. Он сорвал с себя хламиду и судорожно вывернул наизнанку. Может, там есть другой карман? Может, письмо завалилось куда-нибудь за подкладку? Или он оставил письмо дома. Но это невозможно. Собираясь на маскарад, Тримале раз двадцать проверил, шуршит ли в кармане эта роковая бумага. Мог ли он выронить письмо? Нет, карман глубокий, и он цел. - Что случилось? – повторила Мадам. - Это конец, – ответил он. – Мы погибли. * Батри – прыжковые движения, орнаментированные заносками, т.е. ударами одной ноги о другую в воздухе. Во время удара ноги скрещиваются в V позиции (одна нога располагается впереди другой, при этом пятка одной ноги находится напротив носка другой). Кабриоль – прыжок, при котором одна нога ударяется о другую снизу вверх один или несколько раз. ** Ритурнель – здесь: инструментальное вступление к следующему танцу.