Миротворец

- Я потерял ваше письмо, – признался Тримале, продолжая яростно трясти хламиду, хотя сам понимал, что чуда не случится, письмо не материализуется где-то в складках и не свалится ему в руки, но ему нужно было что-то делать, что угодно, лишь бы не сдаваться. Он ожидал взрыва отчаяния, но Мадам только сказала: - Как?! О... Ну ладно, не убивайтесь так. Она просто не понимает, что произошло, подумал он. В самом деле, «потерял» – это неверное слово в данной ситуации. - То есть, я не потерял. Его украл Месье прямо из моего кармана. Я не думал, что он на такое способен, но это, конечно, меня не оправдывает. Теперь письмо у него в руках. Мадам и тут была само спокойствие и лишь заметила небрежно: - Должно быть, он уже успел показать его всем на этом маскараде. Тримале отвернулся и уперся лбом в стену. - Я недостоин жить после такого. - Полно, мой друг, – она положила руку ему на плечо, – не сходите с ума. Ничего страшного не произошло. - Не произошло?! Я погубил вас. - Нет же, нет! Успокойтесь. Все будет хорошо, вот увидите. А Месье может хоть прибить это письмо к дверям Нотр-Дам, если ему угодно, себя же выставит идиотом. Тримале не сомневался, что все это только бравада. Никогда Мадам не признает, что потерпела поражение, тем более, от своего муженька. Впрочем, он и сам не мог смириться с тем, что ничего нельзя поправить. Разум мучительно работал, но смог выдать только совсем отчаянный, совсем безнадежный путь, и все же Тримале бросился по нему, очертя голову. - Побудьте здесь, – сказал он Мадам, наскоро привязал бороду и быстрыми шагами вернулся в бальную залу. Довольно скоро ему удалось высмотреть в толчее знакомый белокурый парик и венок из сухих цветов и колосьев. Пастушка беспечно отплясывала гальярду с дикарем из Вест-Индии (черная маска, черные перчатки, черные чулки, убор из перьев на голове, ряды разноцветных бус на груди, но в основном одет как обычный щеголь), который едва ли догадывался, с кем имеет честь проводить время. Тримале вклинился в ряды танцующих, бесцеремонно схватил пастушку за локоть и потащил за собой, не слушая громких протестов дикаря. - Где то, что вы у меня стащили? – задыхаясь, спросил он, когда отыскал более-менее покойный уголок, где им можно было хотя бы слышать друг друга. - Нескоро же вы спохватились, – дразняще засмеялась пастушка. - Я из вас всю вашу гнилую душонку вытрясу, – пообещал Тримале, вцепившись в ее плечи. – Где?! - Какие страсти. Спокойнее. Письма у меня нет, я его отдал в надежные руки. Я ведь знаю, что случается, если носишь в кармане такие важные документы. Тримале несколько раз протяжно вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться, чтобы не задушить гаденыша и не совершить еще чего-нибудь непоправимого. Угрозами он ничего не добьется, это только курам на смех. Надо попробовать достучаться до него, ведь должна же у него остаться совесть, пусть и где-то на донышке. - Монсеньор… – начал Тримале. Его начало мелко трясти. – Опомнитесь. Вы не можете так поступить. Это – совсем уж невообразимая низость. - О, да, – с удовольствием подтвердил Месье. – Низость, еще какая. Пожалуй, хуже, чем пялить чужую жену. Хуже даже, чем пялить жену своего друга. Я ведь был вашим другом, Гиш, только вспомните. Не знаю, удалось ли мне стать для вас чем-то большим, но другом я вам был всегда. «Он еще и выставляет себя жертвой!» – поразился про себя Тримале, но решил не спорить. - Хорошо, если вы считаете, что я вас предал, то сводите счеты со мной. Со мной, а не с ней! - Но я вовсе не желаю вам зла, – невинно ответил Месье. – Я ведь по-прежнему вам друг, что бы вы ни воображали. Эта история еще может закончиться хорошо – для вас, я имею в виду. Вы всегда можете представить все так, что это она преследовала вас своей любовью, а вы тут ни при чем. Да, она писала вам письма, но это еще не значит, что вы на них… Тримале как следует размахнулся и врезал. Только тут он с некоторым опозданием заметил, что их уже обступила бесцеремонная кучка масок, привлеченных зрелищем ссоры. Меткий удар Тримале вызвал у них испуганные восклицания, а у некоторых даже живейшее одобрение, смех, улюлюканье и аплодисменты. Пастушка растянулась на полу и потеряла венок, который покатился прямо под ноги танцующим. Но самым скверным было то, что она потеряла и маску, причем сама не сразу это заметила и неосмотрительно подняла голову. Толпа заволновалась, загалдела. Одни маски обступили Месье, другие - уж не те или самые хлыщи, которые только что радовались и аплодировали меткому удару? - набросились на Тримале и скрутили, хотя он вовсе не собирался бежать. С него сорвали бороду и парик, и послышались новые испуганные возгласы, когда и его тоже узнали. Музыка смолкла, танцы прекратились. На место событий уже спешил герцог д'Омаль, путаясь в своих шальварах такой невообразимой ширины, что из каждой штанины можно было сделать по гафельному парусу. - Монсеньор, - твердил он, заламывая руки, - о, какое ужасное происшествие, какое кощунство! В моем доме! Покушение на вашу особу! Немыслимо! Моя семья никогда не смоет со своего имени печать такого позора. - Пустяки, герцог, успокойтесь, - безмятежно ответил Месье, который уже успел с помощью многочисленных доброхотов подняться на ноги. На его скуле наливался краснотой кровоподтёк, который он недовольно ощупывал, но в остальном казался даже позабавленным. - Граф де Гиш меня не узнал. Я ведь был под маской. Прошу вас, отпустите его, и возобновим скорее наше веселье. - Но, монсеньор, мыслимое ли дело, - заходился д'Омаль, - чтобы под моей крышей - под моей, самого верного поданного его величества - брату его величества наносились такие оскорбления!.. - Говорю вам, оскорбление было нанесено не мне, а просто незнакомке на маскараде, - повторил Месье. - Правда же, Гиш? Скажите хоть что-нибудь, успокойте этих господ и нашего доброго хозяина. Если вам угодно, я сам виновен в случившемся. Боюсь, я вёл себя... легкомысленно. Это происшествие не стоит вашего внимания, дражайший Омаль. Подобное бывает на каждом маскараде. Если бы я не был к этому готов, не приходил бы сюда вовсе. Отпустите графа де Гиша, - снова велел он молодым людям, державшим Тримале и, судя по воинственному виду, готовым растерзать его по первому знаку, и на этот раз его послушались. Герцог д'Омаль явно не считал, что о случившемся можно забыть так легко, однако не посмел спорить. - Позвольте, монсеньор, по крайней мере, пригласить к вам моего домашнего врача, - продолжал бубнить он. - Я не успокоюсь, пока не удостоверюсь, что ваша жизнь и здоровье вне опасности. Месье засмеялся. -О, полагаю, я как-нибудь переживу этот безжалостный удар кулаком в челюсть. -Но мы все умоляем вас, монсеньор, хотя бы прилечь ненадолго, - вмешалась герцогиня д'Омаль. - Позвольте проводить вас в мой будуар, там вам будет удобно... И хозяин с домочадцами окружили пострадавшего и чуть ли не на руках понесли прочь. За ними поспешили, на ходу снимая маски, спутники герцога Орлеанского, во множестве обнаружившиеся среди гостей. Цыганка в пёстрых лохмотьях сбросила с головы шаль с нашитыми монетами и бусинами и оказалась маркизом д'Эффиа, который посмотрел на Тримале с жалостью и покрутил пальцем у виска. Не у него ли письмо, задумался на миг Тримале, но, в любом случае, уже было поздно что-либо предпринять, оставалось только уйти, благо, ему никто не препятствовал. Впрочем, он понимал, что это только пока. Несмотря на неожиданное великодушие Месье, выходка Тримале не могла не иметь последствий, ведь оставался ещё король, который вряд ли закроет глаза на то, что кто-то посмел публично поднять руку на его брата. Оказалось, что Мадам наблюдала из-за дверей и видела всю эту незабываемую сцену. - Что вы натворили! – воскликнула она, бросившись к Тримале. - Чего уж теперь, – отмахнулся он. – Все равно пропадать. - Не понимаю, – она покачала головой, – зачем так вредить себе. - Сущий пустяк по сравнению с тем, как я навредил вам. Он ведь признал, что стащил письмо и намерен им воспользоваться. - Пусть пользуется, пусть! Я же сказала вам, плевать на письмо. Вот увидите, со мной ничего не будет. Но вы… Что будет с вами теперь? Тримале по-прежнему был уверен, что Мадам сохраняет хорошую мину из гордости и природного благородства, но решил, что будет глупо и недостойно витать вокруг нее и квохтать: «О, какое несчастье». Если она собирается держать голову высоко, значит, ему остается только соответствовать. - Ладно, – сказал он, – раз уж мы с вами конченые люди, давайте пользоваться моментом. Мы можем сейчас позволить себе все. Понимаете, все? Наше положение просто не может стать еще хуже. Чего бы вам сейчас хотелось? - Я давно мечтаю, – раздумчиво ответила Мадам, – побыть немного обычной женщиной. Что бы вы сейчас сделали, если бы я была просто дамой, которую вы встретили на этом маскараде? Тримале на мгновение задумался. - Я отвез бы вас в Булонский лес и угостил молоком. - Что?.. Это какое-то иносказание?.. Сразу было видно, что до обычной женщины Мадам далеко, если она не знала об этом обычае влюбленных – выпить на рассвете после бурной ночи или бала кружку парного молока в Булонском лесу, куда молочницы из предместий еще засветло выгоняли коров. - Бежим отсюда, – Тримале взял ее руку в свою. – Я вам все покажу. Лес был окутан густым весенним туманом. Глубокая тишина нарушалась только звяканьем колокольчиков на шеях отощавших за зиму коров. Крестьянка, прячущаяся от рассветного холода и сырости под многослойным шерстяным тряпьем, не посмела отказать и принялась за дойку, когда Тримале бросил ей монету, но поглядывала неодобрительно: рассвело, а значит, во всем христианском мире уже наступила Пепельная среда. По той же причине и Мадам сначала отказалась, когда Тримале протянул ей простую глиняную чашку, полную горячего парного молока. - Забудьте вы эти глупости, – сказал он. – Не думайте ни о чем. Наслаждайтесь. - Значит, правду о вас говорят, что вы закоренелый безбожник, – в прорези маски, которая все еще оставалась на Мадам, мелькнула улыбка. - Просто я никогда не понимал, какое дело Господу до того, что мы едим или пьем. Как можно вообще об этом думать сейчас? Скоро вам придется держать ответ перед земными властями, вот это будет посерьезнее. - Земные власти мне не страшны, – пренебрежительно ответила Мадам. – Если бы вас не угораздило прилюдно ударить Месье, я бы сейчас вовсе ни о чем не тревожилась. Я ему нужна. - Кому? Месье?.. – недоуменно переспросил Тримале. - Да нет же. Королю. Тримале помрачнел. В нем сразу воскресла старая ревность. - Любопытно было бы знать, для чего. Она засмеялась и обвила руками его шею. - Опять вы за свое! Почему вы не можете просто верить мне?.. Ну, не смотрите так грозно! Я не имею права говорить никому, даже вам. Ладно, ладно, намекну. – Она по-детски прижалась губами к его уху и прошептала: – Я скоро поеду в Англию. - Не понимаю, – признался Тримале, добросовестно обдумав услышанное. – Зачем? - На переговоры. Не спрашивайте больше, это тайна. Для всего мира я просто навещаю своего брата, и кто в этом усомнится, зная нашу искреннюю привязанность друг к другу? Только я одна могу провести эти переговоры, поэтому его величество отчаянно нуждается во мне. В такое время он простит мне все, что угодно, даже это злополучное письмо. И Месье заставит молчать. - Ну-ну. Не очень-то его заставишь. - Вот увидите. В частной жизни его величество может проявлять некоторую слабость и нерешительность, но в делах, имеющих государственную важность, он никогда не колеблется и способен преступить и через собственные чувства, и через чувства других. Поэтому за себя я вполне спокойна, но что будет с вами, мой безумный храбрец?.. - Я знаю, что будет со мной прямо сейчас, – вы поцелуете меня. И они целовались, и пили теплое, невероятно ароматное молоко, передавая друг другу чашку, и снова целовались. Молочница посматривала на них неодобрительно, но без особого интереса. Она достаточно навидалась знатных распутников, которые приезжали на рассвете в Булонский лес, этих разодетых дамочек под масками, которым спутники укутывали своими плащами обнаженные плечи, и кавалеров, низко надвигающих шляпы на лоб. У богатеньких свои причуды. Тем временем солнце поднималось все выше над деревьями, разгоняя туман и напоминая о том, что начинается новый день, от которого не спрячешься. - Нам пора возвращаться, – сказал Тримале. – Лучше поскорее, если уж так суждено. Чем больше тянешь, тем труднее решиться. - Как скажете, – согласилась Мадам. – Но к чему эта обреченность? Я все улажу, обещаю. Тримале не стал спорить, хотя по-прежнему не слишком верил в благополучный исход. Кончилось их счастье. Остался последний глоток – дорога обратно в Париж в закрытой карете. Они опустили шторы на окнах, и Мадам текучим движением села к нему на колени, подобрав юбки. И попросила: - Научите меня еще чему-нибудь. Тримале доставил ее в Пале-Рояль и вернулся домой, где его отец как раз заканчивал завтрак, причем не один, а в обществе небольшого отряда королевских мушкетер. Эти молодцы в своих голубых супервестах с крестами непринужденно разместились за столом и отдавали должное вину из маршальских погребов, вареной тюрбо с соусом из петрушки, жареному мерлану, устрицам со жгучим перцем и прочим яствам, заставлявшим желать, чтобы Великий Пост длился вечно. Маршал любезно угощал их и казался столь же довольным жизнью, как и они, и только глубокие морщины на лбу, выдававшие озабоченность, несколько портили образ жизнерадостного Амфитриона. - Вот и граф де Гиш, сержант, – с удовлетворением изрек он, когда Тримале появился на пороге и застыл, удивившись столь странной пирушке – и в неурочное время, и в неожиданной для отца компании. – Я же сразу вам сказал, что он никуда не сбежит. Мой сын, сударь, не имеет привычки бегать даже от врага на поле боя, и уж тем более ему не пришло бы в голову бежать от своего короля. Поняв все, Тримале без лишних слов отцепил шпагу, оттопыривающую сзади хламиду алхимика, и протянул командиру мушкетеров. - Арман, – укоризненно сказал отец, – дайте нашим гостям поесть спокойно. Это все успеется. Лучше сами присоединяйтесь к нам, ведь вы, полагаю, еще не успели позавтракать. У Тримале не было аппетита, но он послушно сел, проглотил несколько устриц и влил в себя несколько стаканов анжуйского. Затем мушкетеры сердечно простились с маршалом (на которого все как один смотрели влюбленными глазами, выбрав себе идеал и пример для подражания на всю оставшуюся жизнь и особенно на старость, если кому-то из них суждено до нее дожить) и сопроводили его сына в Бастилию.