Миротворец

В Бастилии Тримале был встречен со всем почтением. К нему вышел сам комендант, поздоровался как с дорогим гостем и в изысканных выражениях извинился за то, что камера, в которой Тримале предпочитал останавливаться, в данный момент занята другим узником. Тримале попросил не беспокоить того, кто успел вперед него, и согласился довольствоваться помещением попроще, которое, впрочем, тоже оказалось вполне симпатичным, сухим и теплым. Тримале водворился там, как постоялец в гостинице. За ним внесли сундуки с его вещами, как за настоящим путешественником. Комендант подробно перечислил всех знатных кавалеров, пребывающих в данный момент в Бастилии, – на случай, если Тримале заскучает и захочет завести знакомства. С шевалье де Куаленом можно чудесно переброситься в карты, а господин де Линьи – прекрасный фехтовальщик, и если Тримале захочет размяться, то им выдадут тупые рапиры (настоящее оружие заключенным не положено, уж извините). Словом, эти каникулы в Бастилии могли бы стать для Тримале такими же приятными, как и предыдущие, если бы проступок, приведший его на сей курорт, не был столь серьезен. Но гораздо больше, чем о себе, он тревожился о Мадам. Он написал бы ей, если бы это не было таким безумием после того, как письма уже сыграли роковую роль в их истории. Но, к счастью, его недолго держали в неведении о судьбе Мадам. Скоро к нему потянулись посетители. Среди них был маркиз де Шемро, камергер герцогини Орлеанской и верный ее слуга. Он-то и рассказал в подробностях, чем закончилась маскарадная эпопея. Тримале узнал, что был арестован стараниями герцога д’Омаля и его родственничка де Вивонна. Несмотря на то, что Месье был не в претензии, оба кузена понимали, что должны за него отомстить, если не хотят, чтобы их, боже упаси, приняли за соучастников, ведь чудовищный случай произошел в их доме. Никому из них не пришло в голову мстить Тримале своей рукой, что было бы нарушением королевского закона против дуэлей (да, к тому же, могло привести только к скорой и неотвратимой гибели обоих мстителей). Как законопослушные подданные, они бросились к министру Лувуа и вытащили его из постели. Выслушав их, Лувуа распорядился о немедленном аресте Тримале. Решение это было принято министром единолично, ибо король все еще спал, но, зная его, Лувуа не сомневался, что самоуправство будет одобрено, ибо как еще можно поступить с негодяем, покусившимся на Месье? Таким образом, в отель де Грамон еще затемно были отправлены мушкетеры, которые, впрочем, не застали преступника дома и были вынуждены коротать время за завтраком с маршалом. Но вот пробудился король. Его следовало поставить в известность как можно скорее, пока кто-то из многочисленных свидетелей происшествия не успел первым и не преподнес всю историю в невыгодном для герцога д’Омаля свете. Деликатную миссию взял на себя Вивонн. Воспользовавшись близостью с его величеством, он первым приблизился к нему во время леве и долго шептал ему на ухо. Людовик выслушал со своим обычным невозмутимым видом, кивнул, когда услышал, что нарушитель спокойствия уже находится в Бастилии, и велел немедленно пригласить к нему Месье. Впрочем, его величество тут же передумал и вернул посланного от дверей, ибо вспомнил о прославленной пунктуальности своего брата и понял, что дождется его, в лучшем случае, к вечеру, тогда как разобраться с этим делом хотелось как можно скорее. В общем, гора приняла решение отправиться к Магомету. Тем временем Месье вернулся восвояси, не став задерживаться на маскараде: какой в этом интерес, когда с тебя сняли маску? Да и сам праздник после выходки Тримале довольно скоро закончился. Прибыв в Пале-Рояль, герцог Орлеанский немедля направился к жене, дабы бросить ей в лицо письмо, которое эта Иезавель писала любовнику (бросить в лицо в фигуральном смысле, ибо Месье намеревался оставить письмо при себе в качестве вещественного доказательства измены), и поднять надлежащий скандал, но Мадам в это время, как мы уже знаем, пила молоко в Булонском лесу, и супруг нашел ее покои пустыми. Это, впрочем, не обескуражило его, скорее, оказалось ему на руку. Прижимая к синяку на скуле кусок льда, завернутый в платок, Месье метался по дворцу с криками, что эта шлюха сбежала под покровом ночи, разбудил всех ее дам и устроил им допрос (но ни одна из них не смогла или не захотела поведать ему, где сейчас находится Мадам), грозил всем вокруг карами за пособничество неслыханному адюльтеру, громогласно собирался отправить своих гвардейцев на поиски, словом, поднял достаточный шум, чтобы о скандале в Пале-Рояле уж точно заговорил весь Париж и уже к полудню не осталось ни одной неосведомленной души. И вот в разгар этого представления, сыгранного с неподдельным жаром, камергер граф Дюплесси объявил, что прибыл его величество. Месье многозначительно переглянулся с Эффиа. Он все еще тяжело дышал после целого часа криков, беготни, бросания предметов и раздачи пощечин пажам, а в его глазах горел безумный гнев, приличествующий обманутому мужу. - Как удачно. Никогда еще он не появлялся так вовремя, – пробормотал себе под нос принц, бегло оглядев свое отражение в зеркале. – И моя женушка так кстати отсутствует… Похоже на перст судьбы. Эффиа, письмо! Вошел король. Поскольку каждый жест его величества имел значение и мог сообщить очень многое внимательному наблюдателю, так, что опытные царедворцы были способны безошибочно прозреть прошлое, оценить настоящее и предсказать будущее по одному лишь королевскому взгляду или мановению руки, – то и приветствия, которыми он обменивался с братом, тоже несли глубочайший смысл. Обыкновенно его величество целовал Месье в обе щеки, что соответствовало мирным временам. Но сейчас поцелуй пришелся в лоб, что само по себе являлось дурным знаком, и был, вдобавок, столь холоден, что существо, не наделенное такой горячей кровью, как Месье, после подобного приветствия, без сомнения, попросту примерзло бы к полу. - Брат, – сказал король, и его голос был столь же холоден и неприветлив, как и поцелуй, – я хочу поговорить с вами наедине. По знаку Месье придворные с поклонами удалились, оставив своего господина на съедение, что, впрочем, не особенно смутило того. Месье знал: чем бы ни был так недоволен его царственный брат, скоро его недовольство будет направлено на совсем другое лицо. - Вообразите, сир, моя жена пропала, – пожаловался он с растерянным видом человека, у которого почва выбита из-под ног и весь привычный мир перевернулся. Он, Месье, будто не мог поверить в эту уму непостижимую ситуацию, однако она произошла, и ему приходилось это признать. - Что значит «пропала»? – спросил король. – Что за вздор? - О, я знаю, это прозвучит безумно, но когда я вернулся с маскарада у герцога д’Омаля, то обнаружил, что ее нет, и ни одна из ее дам не знает, где она. - Может быть, она тоже ездила на маскарад? - Тем хуже, сир, я просил ее этого не делать, ибо я боюсь, что она скомпрометирует меня фривольным поведением… - Вы запретили ей посещать маскарады, чтобы она вас не компрометировала, а сами нарядились женщиной и отправились к д’Омалю? – переспросил Людовик не без сарказма, который его брат, впрочем, пропустил мимо ушей. - Дело в том, сир, что у меня есть основания беспокоиться из-за поведения Мадам. Вот что недавно попало мне в руки, – и Месье нерешительно извлек из кармана и дрожащей рукой передал его величеству роковое письмо. Король нехотя развернул его и пробежал взглядом. - Что это, скажите на милость? - Письмо, которое она написала графу де Гишу. Как видите, собственноручное. Людовик быстро швырнул бумагу брату, будто обжегшись об нее. - Воображаете, что я стану это читать? - О, конечно, не стоит, – тотчас одобрил Месье. – Достаточно того, что это письмо доставило множество огорчений мне. Молчание брата и отсутствие какой-либо видимой реакции с его стороны не обескуражило герцога Орлеанского: он был уверен, что это просто королевская выдержка, которой не хватит надолго, и скоро безудержный гнев прорвется наружу. Но, поскольку пауза затягивалась, принц решился поторопить события: - Поэтому, сир, я и считаю, что она вполне могла сбежать. Граф де Гиш человек чести и сам по себе на такое не способен, но именно из-за своего рыцарства мог пойти у нее на поводу. Конечно, далеко они не убегут, но вообразите только, какой позор может выйти из всего этого. - Бросьте молоть чушь, – отрезал король, – она не могла сбежать с Гишем хотя бы потому, что Гиш сейчас в Бастилии. - О… – пробормотал Месье, не подумавший о таком развитии событий. – Но за что?.. Вы, стало быть, знали о его отношениях с ней? - Нет, но я знал о его отношениях с вами и, в частности, о том, что он имел дерзость поднять на вас руку. Месье деланно рассмеялся. - Но он поднял руку вовсе не на меня! Вернее, он не знал, что это я. Ведь дело происходило на маскараде, сир, и я был в костюме и под маской. Меня никто не узнавал, и обращались со мной соответственно. Если вы собираетесь посадить в Бастилию всех, кто допускал со мной дерзости в эту ночь, ваша столица обезлюдеет! – Месье снова весело засмеялся, но сам уже понимал, что выбрал неверный тон и неверную аргументацию: вряд ли все это могло убедить его величество, что ничего особенного не произошло и Тримале можно вернуть свободу. - Никогда не видел супружеской пары, в которой муж и жена до такой степени стоили бы друг друга, – вдруг вырвалось у Людовика. – В каком-то смысле ваш союз с Мадам безупречно гармоничен. - Что вы такое говорите?! – возмутился Месье. – Или вам угодно издеваться надо мной?! Вы только что убедились сами, как эта женщина меня бесчестит. Боюсь, что даже если она вернется по доброй воле, я не смогу принять ее назад. - Вы с ума сошли. - Простите, но это вы с ума сошли, если считаете, что ваш брат должен жить с прелюбодейкой как ни в чем не бывало. Я опозорен! - Конечно, вы опозорены – собственными усилиями. Вы наряжаетесь женщиной, таскаетесь по непотребным сборищам, где вас бьют по лицу, а вы воспринимаете это так, будто все в порядке вещей. Даже последний из дворян не потерпел бы подобного, а вам все нипочем! - Мне кажется, сир, – вкрадчиво сказал Месье, – что это не имеет отношения к делу. - Нет, имеет! Именно об этом я пришел говорить с вами, а вовсе не о поведении вашей жены. Ничего лучшего с ее стороны вы не заслуживаете. Можете показательно негодовать и вопить, что ваша честь пострадала, но мы с вами оба знаем, что вы свою честь ни в грош не ставите. Снесли прилюдную пощечину – можете снести и эту гнусную переписку… Кстати, отдайте мне письмо. Вы ведь будете его показывать направо и налево, знаю я вас и вашу щепетильность. Делать было нечего, и Месье понуро протянул королю свой драгоценный трофей. Он был в полной растерянности. Получив доказательства неверности Мадам, Людовик должен был встать на сторону брата. На этом они с Эффиа построили свою стратегию и тактику. Но что-то пошло не так. - Я не понимаю, сир, – сказал Месье, – почему вы выгораживаете ее. Ведь она обманывает не только меня, но и вас, если угодно. При этих словах король растерял свою прославленную сдержанность и расхохотался. - Да вы, похоже, сочувствуете мне, Филипп! Вы, кто отравил последние дни нашей матери, вливая ей в уши бессовестную клевету на меня и Мадам!.. Вы, кто своей нелепой ревностью разрушил нашу дружбу с Мадам!.. Теперь вы, выходит, печетесь о том, чтобы меня не обманули? Это очень трогательно. Только вы опоздали со своими заботами. Теперь мне это совершенно все равно. - О, нет! – загадочно улыбнулся Месье. – Вам не все равно и никогда не будет все равно. Я вас знаю. Вы только скрываете это из гордости и из боязни показаться мелочным ревнивцем, но совершенно напрасно. Вы имеете право на ревность. Вы ведь столько сделали для этой женщины… Людовик уже овладел собой и смотрел на брата с легкой жалостью. - Вам никогда не понять, что на свете есть вещи важнее наших сердечных дел. - И что же это за вещи? – вызывающе спросил Месье. - Не ваше дело. Развлекайтесь дальше. Просто имейте в виду, что Мадам мне нужна, но вовсе не в том смысле, как вы думаете своим порочным умишком. Кстати! Не знаю, известно ли вам, что как только Пролив откроется для кораблей, она отправится в Англию? - Превосходно, надеюсь, она там и останется навсегда. - Разумеется, нет. Она вернется к вам и займет свое законное место. - В таком случае, – разозлился Месье, – я не позволю ей ехать. - Я позволю. - Чтобы она продолжала распутничать и позорить меня на весь свет? Черта с два! Вы не имеете права! Я ее муж! - Вы давно утратили свои супружеские права. Не смешите. Вы ее отпустите. А когда она вернется, будете обращаться с ней уважительно, и боже упаси, если вы еще раз дадите ей или ее брату повод для недовольства. Вы поняли меня? Месье упрямо молчал, и королю пришлось повторить: - Филипп? Вы поняли меня? - Нет, ваше величество. Не понял. - Ну так подумайте над моими словами в тишине и спокойствии и все поймете. Прощайте. У меня много дел. Король уже хотел уйти, когда Месье вдруг бросился к нему. - Стойте, сир! Я понимаю, что вы по каким-то причинам готовы простить Мадам все, но вы же теперь сами видите, что она вовсе не невинная жертва, за которую себя выдавала. Если мы с ней стоим друг друга, как вы говорите, то… почему бы вам не вернуть шевалье де Лоррена? Король судорожно сглотнул. - Я сказал вам сразу, – отчеканил он, – что этот человек никогда не вернется. - А еще вы сказали – абсолютно справедливо, – что для меня нет ничего важнее сердечных дел. Наверное, мне недостает величия души по сравнению с вами, но что я могу сделать, если для меня действительно ничто в целом мире не имеет значения, кроме него? – Месье упал на колени. – Я отдам все – и Францию, и Англию, и солнце, и луну, и звезды, только бы он был тут. - Брат, прекратите. Встаньте. - Нет, не встану! Не встану, пока вы не услышите меня! Я знаю, многие мои поступки за прошедший год вызвали ваше неудовольствие, но я совершил их только для того, чтобы вернуть его. - Филипп, встаньте сейчас же! - Дни идут за днями, а его нет со мной, и это убивает меня. Каждый прожитый день убивает меня! Король схватил Месье за плечи и силой поставил на ноги. - Уму непостижимо, чем вы пытаетесь меня разжалобить! Неужели вы думаете, что я стану сочувствовать этой мерзости? И, слегка оттолкнув брата, его величество поспешил ретироваться. Лакеи по ту сторону дверей стремительно распахнули обе створки, услышав его приближающиеся шаги. - По крайней мере, прикажите освободить графа де Гиша! – крикнул ему в спину Месье. – Хоть это вы можете сделать. Король коротко оглянулся. - Право, Филипп, я не знаю, что я сделаю, если вы еще раз посмеете попросить меня за одного из этих ваших… – его величество беспомощно осекся, махнул рукой и поспешил своей дорогой мимо склонившегося перед ним маркиза д’Эффиа, который, конечно же, подслушивал. Выпрямившись из поклона, Эффиа проскользнул к Месье, который с потерянным видом так и стоял столбом посреди комнаты. - Все пропало, – слабым голосом сказал он, пока Эффиа промокал его лоб платочком. – Вы, конечно же, слышали… Я не могу поверить, что мы правда братья. Как такое может быть? Во мне столько любви, а у него – камень вместо сердца. - Это не так, монсеньор, – Эффиа усадил своего господина в кресло. – Его величество любит вас – да, сугубо на свой манер, несколько свысока, считая вас беспомощным маленьким братишкой, но тем сложнее ему отказывать вам. - Однако, он прекрасно справился, – зло рассмеялся Месье. - Я видел глубокое смятение в его глазах, когда он уходил. Поверьте мне, монсеньор. Он ненавидит шевалье всей душой, но вернул бы его ради вас, не задумываясь, если бы не Мадам. Вы слышали, что он сказал? Она ему нужна. Он не хочет раздражать ее и короля Англии. Они ведут какие-то игры, о которых мы с вами не знали и потому не предусмотрели. - Значит, – протянул Месье, – вы считаете, что дело только в ней? И если бы не она, шевалье вернулся бы? - Несомненно, монсеньор, – Эффиа опустился на колени перед креслом, снял туфли с принца и положил его ноги на мягкую подушку. – Обстоятельства таковы, что она сейчас в большой силе. В большей, нежели тогда, когда его величество был влюблен в нее. То, что я услышал, чрезвычайно беспокоит меня, монсеньор.