Миротворец

В скором времени Тримале получил одновременно два письма – от мужа и от жены. Одно было коротким: «Мой дорогой Гиш, заклинаю Вас не винить меня в постигшем Вас несчастье. Вы упрятаны за решетку Его Величеством, я же не имею никакого касательства к этому решению и, более того, просил за Вас, но безуспешно. (Головой ручаюсь, что женщина, ради которой Вы страдаете, не сделала и этого и даже пальцем не шевельнула, чтобы Вам помочь.) Увы, я не вижу, что еще могу для Вас сделать, но прошу Вас обращаться ко мне без колебаний, если в том возникнет нужда, ибо я снова и снова повторяю, что всегда остаюсь Вашим другом – единственным другом, судя по всему». Второе оказалось существенно длиннее: «Моя единственная любовь, Вам уже должно быть известно, что наше приключение окончилось для меня благополучно, чему я, впрочем, не спешу радоваться, непрестанно думая о Ваших злоключениях и о том, как положить им конец. Увы, в моей власти лишь умолять, что я и сделала незамедлительно. Составляю для Вас подробное описание моего ходатайства и надеюсь, что оно Вас удовлетворит и не оставит сомнений в моей верности, дабы Вы не давали воли подозрениям, которые у Вас неизбежно появляются в отношении меня и Его Величества. Прежде всего, Вам необходимо знать, что я была встречена крайне немилостиво, однако это меня не обескуражило: я была слишком поглощена тревогой о Вас, и у меня просто не осталось душевных сил на то, чтобы тревожиться о чем-то еще. «Сир, – сказала я, – мне известно, что Вы с беспримерной щедростью награждаете тех Ваших слуг, кто оказал услугу короне. Поскольку эта честь в скором времени выпадет и мне, могу ли я надеяться, что в награду Вы даруете свободу графу де Гишу?» «Однако, Мадам, – было отвечено мне с величайшим неудовольствием, – с вашей стороны большая дерзость даже просто упоминать это имя, не говоря уж о подобных просьбах». Затем Его Величество в сердцах бросил на стол письмо (то самое, которое было похищено у Вас) и сурово спросил, как я могла пасть так низко. Друг мой, я не знаю, что стало тому причиной, но я почувствовала, что не могу оправдываться из-за того, в чем вовсе не чувствую себя виноватой. Я произнесла целую речь (весьма сбивчивую, поэтому я сама ее не запомнила и не могу привести здесь дословно) о том, что гораздо ниже пали те, кто крадет чужие любовные письма и читает их. «Вы обвиняете меня в дерзости, сир, – сказала я, – но в действительности я жалею о том, что эта дерзость проснулась во мне слишком поздно, и я столько лет боялась прогневить Господа, а еще больше – Вас, и оттого покорно терпела дурное обращение и отказывала себе в счастье, на которое имею такое же право, как и любой из Ваших подданных». Затем я произнесла длинную апологию, посвященную Вам, Вашей смелости и благородству, и предоставила Его Величеству отринуть предвзятость и произвести в уме сравнение между Месье и Вами: неужели мыслимо, чтобы слабая женщина отвергла Вас в пользу этого создания, ничтожного во всех отношениях? Его Величество позволил мне высказаться до конца, но не следует обольщаться: сказанное мною не произвело никакого впечатления – по крайней мере, выгодного для нас с Вами, любовь моя. Скорее, напротив. Я начала говорить как будто в горячке, но потом мое возбуждение улеглось, и я стала замечать, что моя речь скорее вредит Вам, нежели помогает. Так, когда я превозносила смелость и самоотверженность, с которыми Вы заступались за меня в Виллер-Котре, Его Величество, несомненно, услышал в моих словах завуалированный упрек и напоминание о том малодушии, которое он являл на протяжении многих лет, пока длилась моя несчастная супружеская жизнь. Излишне объяснять Вам, как опасно проводить такие сравнения, нелестные для Его Величества. Отнюдь не стремясь к тому, я дала понять, насколько Вы лучше и выше Его Величества – по крайней мере, в моих глазах. Вы с такой невероятной легкостью совершили все, на что он в свое время не решился, и воспользовались плодами, которых ему не видать. Когда я осознала, что наговорила, то остановилась и призвала на помощь смирение. Попросив прощения, я сказала, что пытаюсь всего лишь объяснить свои поступки, а не восхваляю их и не заявляю о намерении повторять их в дальнейшем. Я призналась, что пребываю в отчаянии, отсюда мои безумные речи, в подтверждение чему я дала волю слезам, которые только ждали случая пролиться. Это возымело действие. Его Величество – тоже в некотором роде рыцарь, и мои горькие слезы подействовали (а может, подействовало воспоминание о важных делах, которые я должна совершить для него). Он усадил меня и для успокоения моих нервов самолично принес мне кубок с гипокрасом, чтобы никто посторонний не видел моего состояния. Таким образом, внешне мы помирились, но тень холодности и принужденности сохранялась, когда он обращался ко мне, да и без того я знаю его слишком хорошо, чтобы надеяться, что эта сцена когда-нибудь будет забыта. Думаю, он если и не ненавидит меня теперь, то очень близок к тому. Я совершила ошибку. Мне следовало брать пример с Месье, который превосходно умеет с ним обращаться. Да, иногда он ужасно дерзит Его Величеству и позволяет себе невозможные вещи, но это всегда дерзость дурно воспитанного ребенка, которая не может унизить старшего. Мои же необдуманные слова произвели иное действие. Жалею ли я об этом? И да, и нет. Да – потому что неразумно превращать государя во врага. Нет – потому что это не имеет значения, ибо Его Величество умеет, когда есть необходимость, вознестись как над своими привязанностями, так и над своей неприязнью, и это его свойство, не скрою, вызывает во мне восхищение, ибо он в такие минуты как бы преодолевает свою человеческую природу и становится чем-то большим, нежели человек. Если бы Вы увидели его в миг внутренней борьбы, когда он заставил себя забыть о той душевной ране, которую я ему нанесла, Вы тоже восхитились бы им и простили бы ему все. Подумайте о том, что он мог бы стереть в порошок и Вас, и меня. Он мог бы, наконец, отдать меня на растерзание своему любимому балованному братцу и умыть руки на этот раз по-настоящему. Но я ему нужна, и он ничего из этого не сделал. «Вернемся, – сказал он как ни в чем не бывало, – к вашему пожеланию». За время нашей беседы столько всего произошло, что я забыла, с чего мы начали, и не поняла, о чем он говорит. «Я говорю о высказанной вами просьбе, – пояснил Его Величество, – о награде, которую вы просите за успешное завершение миссии». Далее он сказал, что освободит Вас, если я настаиваю на этом, но только после того, как я вернусь из Англии. В противном случае, опасается Его Величество, Вы отправитесь следом за мной, и мы наделаем глупостей. Как ни сладостно было бы наделать с Вами глупостей при дворе моего брата (где, я уверена, никто не стал бы нам препятствовать), и понимаю желание Его Величества соблюсти приличия и смиряюсь с ним. Хуже другое: Вашу выходку в отношении Месье нельзя простить, и Его Величество настаивает на том, что, получив свободу, Вы должны уехать в одно из своих имений, а лучше – за границу. Вы лишаетесь всех своих чинов и должностей, и Вам навеки запрещено появляться при дворе и в столице. Это ужасно, милый, но я призываю Вас не отчаиваться. Сначала мы добьемся для Вас свободы, а потом как-нибудь справимся и с этой напастью и вернем Вас ко двору, чтобы могли хотя бы видеть друг друга. На Вашей стороне все разумные люди, и маршал де Грамон никогда не отступится от Вас. И даже сам Месье, как ни странно, отнюдь не пылает враждой. Хотя я не сомневаюсь, что преследования, которые обрушились на Вас, – его рук дело, но свои интриги он ведет скрытно, а внешне на Вашей стороне и даже просил за Вас Его Величество. Это чистой воды лицемерие, но и лицемерие мы сможем использовать и добиться для Вас прощения. Итак, запаситесь терпением, любовь моя, и не теряйте надежды». И Тримале, с восторгом убедившись, что Мадам ничто не угрожает, начал смотреть в собственное будущее с большим оптимизмом, нежели к тому располагала сложность его положения и серьезность деяний. Он преисполнился веры, что все обойдется, и эта вера помогла ему пережить долгие недели в Бастилии, довольно-таки тоскливые и однообразные, несмотря на то, что узники старались разнообразить их для себя как могли – прогуливались по крепостным стенам и поверяли друг другу свои истории, играли в карты, кости и бильярд и пировали, гоняя тюремщиков за вином и кушаньями из лучших таверн. Но больше всего радости Тримале доставляли посетители, которых не становилось меньше и которые держали его осведомленным обо всех придворных новостях. Так он узнал, что Мадам все-таки отбыла в Англию. За этим потянулись дни тревоги о том, как пройдет ее путешествие, но вскоре стало известно, что она благополучно прибыла в Дувр, и Тримале за решеткой получил эту новость лишь немногим позже, чем те, кто наслаждался свободой. Но о некоторых событиях, происходивших при дворе герцога Орлеанского, он не знал. Например, о том, что маркиз д’Эффиа неожиданно испросил отпуск и получил дозволение уехать на время, несмотря на то, что Месье обычно с величайшей неохотой отпускал своих людей, тем более, столь незаменимых, да и сам Эффиа считал за правило не выпускать господина из поля зрения и всегда держаться рядом, чем ближе, тем лучше. Это показалось странным всем, в том числе, графу де Беврону, бывшему придворному Месье, изгнанному год назад за дезертирство из Виллер-Котре. Эффиа уехал в свой замок и первым делом пригласил погостить Беврона, о котором за весь этот год ни разу не вспоминал. Беврон охотно прибыл на зов, но за первым же ужином, на котором они были вдвоем, не преминул выразить свое удивление: что это за внезапная тяга к сельской жизни и тихим немноголюдным трапезам? - Ах, – вздохнул Эффиа, – я просто до смерти устал. Этот сосунок Шатильон сосет, как и подобает сосунку, но не молоко и не то, о чем вы подумали, а кровь. Мою. И о нашем старом враге тоже не забывайте. Эта фурия мастерски портит жизнь. Хорошо, что она на время исчезла с горизонта. Вот бы она потонула на обратном пути, но ведьм, говорят, не берет вода. - Вы правильно сделали, что сбежали от всего этого, – посочувствовал Беврон. – Но чем я могу вам помочь? - Помочь? – неподдельно изумился Эффиа. – Вы? - Но ведь вы меня зачем-то позвали, вот я и решил, что могу быть вам полезен. - Ах, боже мой! Я просто захотел вас увидеть. Тут так скучно одному. Беврон был не в претензии, что Эффиа разорвал с ним все связи на целый год. Так поступили все его друзья, что было совершенно в порядке вещей. Подобная пустота мгновенно образовывалась вокруг всякого, кто имел несчастье быть отлученным от двора. Беврон никого не винил и ни по кому особенно не тосковал, кроме Эффиа. Эта потеря оказалась тяжелее, чем он ожидал. И это приятное открытие, что Эффиа, оказывается, тоже не хватало его, заронило в его сердце множество надежд. - Но почему именно я? – спросил он многозначительно. - Почему бы и нет? Мы с вами давно не виделись, – Эффиа передернул плечами и полез под стол в поисках своей собачонки. – Минетт, хочешь рябчика? Нежную-нежную грудку рябчика – специально для моей белой розы. Смотри, как вкусно. Ну-ка, иди к папочке… - Ладно, – не смутился Беврон, – вы желаете, чтобы я был первым, так извольте. Если я о чем-то и сожалел все это время, то только о нашей разлуке. С утратой расположения монсеньора я еще мог примириться, но без вас я не мыслю жизни. - Ах, полно! – донесся откуда-то из-под скатерти голос Эффиа. – Что за сантименты, в наши-то годы! Однако под столом он задержался на продолжительное время. Среди ночи Эффиа встал и, неслышно ступая и подсвечивая себе дорогу мигающей свечкой, направился в часовню. Болонка проснулась и увязалась за ним, однако у двери часовни он остановил ее: - Нет, милочка, тебе не стоит это видеть, – мягко, но непреклонно отодвинул ее ногой в парчовой комнатной туфле и закрыл перед ее носом тяжелую дверь. Минетт, не привыкшая к тому, чтобы ее вот так оттирали, принялась скрестись и скулить, но даже это не тронуло сердца Эффиа. Оставшись в одиночестве, он опустился на колени и принялся вслепую шарить по каменному полу в поисках лишь ему известной приметы. Наконец одна из сухих холодных плит поднялась. Эффиа долго шарил в открывшемся тайнике – как видно, там хранилось изрядно всякого добра, – и наконец вытащил и поставил в маленьком круге света, образованном свечкой, темную деревянную шкатулку. Но стоило ему одолеть туго прилаженную крышку, как заглянул Беврон – тоже со свечой и с болонкой на руках - Что за молитвенное бдение, мой друг, на вас наложили епитимью? Прятать содержимое шкатулки Эффиа не стал: он видел, что взгляд Беврона уже прикован к двум маленьким флаконам и не стоит надеяться, что эта картина каким-то чудом изгладится из его памяти. - Какого рожна вам не спится? – буркнул он. - Ваша собачка так визжала, что я решил, будто что-то стряслось, – Беврон вошел в часовню и прикрыл за собой дверь, опять оставив несчастную Минетт по ту сторону порога. – Могу я полюбопытствовать, для кого припасен сей гостинец? - Для вас, коль скоро вы теперь опасный свидетель. - Вы уверены, что это абсолютно необходимо? - Что именно, лишать вас жизни? Ну, если вы поклянетесь молчать до гробовой доски… - Нет, не только меня, но и вообще кого-либо. Ответом Беврону был исполненный досады взгляд. - А что, похоже, будто я способен на такое просто так, ради забавы? – съязвил Эффиа. - Но неужели нет другого способа? Ведь можно… ну хоть вызвать на дуэль. Если не можете сами, я готов, или заплатим какому-нибудь удальцу для верности. - Это невозможно. - Но почему? Этот ваш Шатильон что, непобедим? - Боже мой, да при чем тут Шатильон!.. Значит, не Шатильон, понял Беврон, но решил не настаивать на том, чтобы ему открыли сразу все. - Вы хоть знаете, как пользоваться этим? – спросил он, указав на шкатулку. - Полагаю, добавить в пищу или в вино, – пожал плечами Эффиа. - А вот и нет, не все так просто. К примеру, мне доводилось слышать, что алхимики и другие люди, работающие с ядовитыми субстанциями, надевают особые стеклянные маски, чтобы не надышаться парами. Вы что-нибудь об этом знаете? - Нет, но не беспокойтесь, тут лежит какое-то письмо. Наверное, оно содержит инструкции. - Дайте мне, – Беврон опустился на колени рядом с Эффиа и вытащил из шкатулки записку. – О… Кажется, я знаю этот почерк. Эффиа промолчал. - Почему бы ему не решать свои проблемы самостоятельно? – осведомился Беврон. - Ну, хотя бы потому, что он сейчас в Италии. - И все равно, не вижу, почему вы должны совать ради него голову в петлю. - Не только ради него. Вы что, не понимаете? – Эффиа обхватил шею друга и зашептал ему в ухо: – Я это делаю ради вас, чтоб вы знали! Если я окажу монсеньору такую услугу, мне ни в чем не будет отказа. И я смогу уговорить его принять вас обратно. Беврон недоверчиво усмехнулся. - Не уверен, что я хочу обратно, тем более, такой ценой. Вообще, я сыт по горло монсеньором, его дурацкими и опасными затеями, вроде этой, в которую вы зачем-то позволили себя втянуть, его капризами, придурями, припадками… - …Его добротой и великодушием, – вкрадчиво договорил Эффиа, – его щедростью, его веселостью и умением жить. - Что-то я не наблюдал за ним ничего из перечисленного вами в мои последние дни при дворе. - Это потому, что не было шевалье. Вот увидите, когда он вернется, все пойдет по-старому. - Ну-ну. Эффиа захлопнул шкатулку и спрятал ее в широком рукаве халата. - Дорогой мой, – сказал он твердо, – можете сомневаться сколько угодно, но вам меня не переубедить. Я уже все решил. После всего, что вы узнали, я оставляю вас в живых только из-за существующей между нами привязанности, но не пытайтесь отговорить меня или помешать мне. - Я ценю силу нашей привязанности, – улыбнулся Беврон. – Чтобы показать себя, в свою очередь, достойным столь благородного чувства, я должен видимо, помочь вам в этой затее хоть я ее не одобряю. Если только, – он вдруг побледнел от посетившей его неожиданной мысли, – вы задумали не… Если ваша цель не… Эффиа мгновенно понял его. - Как вы могли такое подумать?! Нет, ни за что! Мы верные подданные!