Миротворец

По всему выходит, что его несчастье состояло в том, что он был слишком хорошим другом. Началось все с того, что шевалье де Лоррен отправился в крепость именным королевским указом. Новость эта оказалась одновременно и ожидаемой, потому что, черт побери, давно было пора, и неожиданной, потому что положение шевалье выглядело прочным как никогда, и аккурат накануне падения он пережил очередной свой триумф, причем отчасти на международной арене, ибо имел официальную беседу с английским послом лордом Пембруком. Общее мнение было таково, что король Карл тем самым унижает себя, но, видимо, он слишком любил свою сестру Генриетту и поступился ради нее и собственной гордостью, и престижем своего дипломатического корпуса, представитель которого был вынужден улаживать такое дело. Впрочем, справился посол из рук вон плохо. Они с Карлом не поняли, с кем имеют дело, и попросту предложили шевалье отступные за то, чтобы он удалился со сцены и перестал отравлять супружеское счастье Месье и Мадам. Шевалье пришел в бешенство, и посол услышал массу оскорблений и в свой адрес, и в адрес своего государя, и Мадам, разумеется тоже досталось, а под конец шевалье присовокупил, что это вовсе не Мадам «вынуждена терпеть» его, а он терпит ее, и если ему надоест, то он шевельнет пальцем, и состоится развод, а она отправится домой, в объятия любящего брата. Лорд Пембрук удалился, вне себя от возмущения, и сделал все для того, чтобы содержание беседы было предано как можно более широкой огласке, а в особенности достигло слуха королей Англии и Франции. После этого весь свет затаил дыхание. Неужели его величество и на этот раз все стерпит? Но нет, счет к оплате был выставлен пусть с опозданием, зато за все разом. Вскоре шевалье был арестован и увезен под конвоем в крепость Пьер-Ансиз близ Лиона, которой предстояло служить ему пристанищем до конца дней, ибо знающие люди утверждали, что в приказе короля так и написано черным по белому: «Пожизненно». Новость эта, не вызвавшая в свете ничего, кроме злорадства, пронзила сердце Тримале тревогой – не за этого мерзавца, конечно (он-то как раз получил то, что заслужил), а за Месье. Он не мог злорадствовать, зная о том, как безумно герцог Орлеанский любит своего «супруга» и как он необуздан что в радости, что в горе. Чувства Месье обыкновенно выражались слишком театрально, слишком напоказ, чтобы выглядеть искренними и глубокими, но Тримале знал, что тот действительно таков – раздираем страстями и полностью подвластен им. Как он перенес свое горе (и перенес ли вообще)? Ведь он может от отчаяния и сотворить с собой что-нибудь. Тримале чувствовал, что должен быть рядом. Месье, впрочем, долго не давал возможности для этого. Он отбыл в свой отдаленный замок Виллер-Котре и прервал всякие сношения с внешним миром, включая и Тримале. Он никого не принимал и не отвечал на письма. Это само по себе было скверным признаком, а потом еще герцог Орлеанский на краткий срок появился в Париже, и Тримале, встретив его в Лувре, пришел в ужас, ибо перед ним был живой мертвец, изможденный, бледный, с тусклыми и пустыми глазами. На Тримале он посмотрел, будто с трудом узнавая, и едва кивнул в ответ на его радостное приветствие. Тримале, конечно, бросился к нему, сбивчиво твердя, что им нужно поговорить, что он не может видеть монсеньора в таком ужасном состоянии, но Месье ответил каким-то ломким и истаявшим, будто весенний ледок, голосом: «Не сейчас, мой дорогой. Я пока не могу никого видеть. Дайте мне время», – и побрел своей дорогой, двигаясь, будто лунатик, а Тримале оставалось только потерянно проводить взглядом его силуэт, слегка покачивающийся, точно под гнетом страданий. Это зрелище стояло у него перед глазами, отравляя всю радость жизни, и на следующий день он явился в Пале-Рояль, но его, как и следовало ожидать, не приняли. Однако Тримале не отказался от своего намерения. Ладно, сказал он себе, зайдем с другого бока. Время близилось к полудню, а это был час, когда король выходил на получасовую прогулку в сад Тюильри. Не то чтобы Тримале надеялся на какую-либо помощь именно от его величества, но, поскольку в двенадцать в саду Тюильри собирался весь Париж, это было общепризнанно лучшее время для того, чтобы завязать знакомство, условиться о свидании, передать записку или просто поглазеть и поискать приключений. Мужчины и женщины, друзья и враги, знакомые и незнакомые – все были как на ладони. Может быть, встретится кто-то, кто сможет обеспечить доступ к Месье. И Тримале действительно встретил такого человека: пробираясь сквозь толпу, он вдруг очутился прямо под носом у короля, и тот не просто посмотрел на него, но и обратился к нему с речью, которая была достаточно длинна, чтобы у всех вокруг дух захватило от зависти: - А, Гиш! Какая удача, что я вас встретил. У меня есть к вам дело. - И его величество сделал заветный приглашающий жест, означающий, что сейчас они несколько шагов пройдут бок о бок и печать сего невиданного благоволения будет озарять чело Тримале до самой смерти. Но Тримале не слишком обрадовался. Эта честь никак не могла поразить того, кто в свое время общался с королем еще более коротко - не просто бродил плечом к плечу под завистливыми взглядами придворных, а мог даже ударить по этому самому плечу и убежать вперед, или подставить подножку, или нарочно отстать, чтобы неожиданно прыгнуть его величеству на плечи. Хотя Тримале был уже большим мальчиком, перечисленное выше до сих пор представлялось ему всяко более занимательным, чем эта унылая прогулка. Но что тут поделаешь? Он поклонился, и вот они уже идут рядом степенным шагом, и песок, которым посыпаны дорожки, мерно похрустывает под их каблуками. К счастью, король сразу заговорил о том, что волновало его самого. - Вам, без сомнения, известно, что мой брат в последнее время пребывает в меланхолии. "Если это называется "меланхолией", - подумал Тримале, - то бубонная чума - это безобидная чесотка, а я третьего дня был не пьян в стельку, а лишь слегка навеселе". - Я заметил это, ваше величество. Вчера я встретил Месье в Лувре и ужаснулся его виду. Король поморщился, недовольный оборотом, который принимала беседа. Его тревожило не душевное состояние брата само по себе, а лишь некоторые его проявления. - Как все меланхолики, он избегает общества и удалился в свой замок Виллер-Котре. Мадам... разумеется, сочла своим долгом сопровождать супруга. И снова король нашел для реального положения вещей слишком красивые и обтекаемые слова. Тримале спрятал в складках кружевного кравата ехидную улыбку. В действительности дело было так: его величество отправил в крепость шевалье де Лоррена, после чего Месье в порядке мести лишил свободы Мадам Генриетту и заточил ее в Виллер-Котре, где сам служил тюремщиком собственной супруги, поскольку, по всей видимости, других желающих исполнять эту обязанность не нашлось. Когда король своей властью попытался вызволить несчастную женщину, Месье пригрозил, что всем расскажет и даже иностранным дворам напишет, будто его величество - любовник Мадам и силой отнимает ее у законного мужа. Пуще смерти боясь публичных скандалов, Людовик отступил и просто стал надеяться, что этот стих у братца пройдет. Но время шло, а герцог Орлеанский с супругой не появлялись при дворе и по-прежнему обитали в Виллер-Котре. Говорили, что замок не просто находится в сущей глуши, но и лежит чуть ли не в руинах, и жить там попросту невыносимо, а Месье вдобавок ужасно обращается с женой. Английский король через своего посла стал выражать обеспокоенность судьбой сестры. Недавно в Париж прибыл их с Генриеттой брат герцог Йоркский и дал понять, что хотел бы увидеть чету Орлеанских. На этот зов Месье прибыл в одиночестве, объяснив, что его дражайшая половина слишком любит сельскую жизнь и ни на что ее не променяет, даже на радость встречи с любимым братом. - Так дальше продолжаться не может, - сказал король. - Англичане волнуются, я уже вынужден просто-напросто прятаться от их посла, а тут еще герцог Йоркский, от него не спрячешься. Но я не знаю, что им ответить. Я ничего не могу поделать с душевным состоянием Месье и его внезапной любовью к уединению. Вы всегда были близки с ним. Как вы думаете, что может развеять его тоску? Только, – стальным тоном прибавил Людовик, – не нужно предлагать мне отменить то решение, которое вызвало его неудовольствие. Я понимаю, что этот путь может показаться самым простым, но он невозможен, и это не обсуждается. - И в мыслях не держал просить вас о чем-то подобном, сир, – с полной искренностью ответил Тримале. – Надеюсь, что однажды сам Месье осознает благотворность перемены, которая произошла в его жизни, ибо эта утрата – из таких, с которыми можно только поздравить. - Удивительная судьба у этого человека, – заметил король. «Этим человеком» он упорно именовал шевалье де Лоррена, как бы отказывая ему в праве на имя и звание. – Кто бы ни оказался в его положении, у всех находятся заступники. Даже у заведомых преступников, закоренелых злодеев, которых ждет Гревская площадь, есть друзья и родные, которые подают прошения о помиловании, и притом столь трогательные, что у меня сжимается сердце. При последних словах Тримале чуть более внимательно взглянул на его величество, задавшись про себя вопросом, способно ли в самом деле это сердце, так ровно и мерно бьющееся там, под слоями парчи и кружев… ну пусть не сжаться, а хотя бы сбиться с ритма? И какое чудо должно для этого произойти? - И только за него ни разу не просил никто, кроме, само собой, Месье, – продолжал король. – Даже его родной брат граф д’Арманьяк, который каждый вечер играет в карты за моим столом, не вступился за него хотя бы для проформы. Даже вы, у кого, казалось бы, так много общего с ним, не находите ни слова в его защиту, хотя момент благоприятный. Что еще может с такой же непреложностью убедить меня в том, я поступил с ним, как он того заслуживал? Нельзя сказать, чтобы Тримале пришлась по душе мысль короля, что между ним и шевалье де Лорреном, оказывается, много общего. Любому другому, высказавшему подобное вздорное соображение, он посоветовал бы подумать как следует над своими словами. Печально, что его величество, во всех делах проявляющий изумительную основательность и вдумчивость, в данном случае судил поверхностно: раз два кавалера известны тем, что они любят других кавалеров, а не дам, то от этого они сразу приобретают глубокое родство между собой. Надо ли объяснять, что думать так было столь же глупо, как предполагать непременное внутреннее сходство между двумя кавалерами, предпочитающими блондинок брюнеткам? Как можно, в самом деле, равнять Тримале с такой сволочью? - Так что вы посоветуете делать с моим несчастным братом? – вернулся к прежней теме король. - Полагаю, сир, что если день за днем доставлять Месье приятные впечатления и отвлекать от печальных мыслей, то это рано или поздно подействует. - Превосходно. Уверен, что никто не справится с этой задачей лучше вас. Постарайтесь развеять его тоску и уговорить его вернуться ко двору. Я не знаю, кому еще могу дать такое поручение. Тримале был восхищен тем, до какой степени приказ короля совпал с его собственным желанием, но, пожалуй, не слишком удивлен. В то время ему удавалось все, причем без каких-либо усилий, и он жил в уверенности, что достаточно просто захотеть чего-то, и его желание осуществится. Он не ведал ни сомнений в этом, ни благодарности судьбе за ее постоянную благосклонность. - Безотлагательно увижусь с его высочеством, сир, – пообещал он. - Он не примет вас, если вы придете один. Он никого не хочет видеть. Поэтому вам придется пойти со мной, я - единственный, кто в последнее время имеет к нему доступ. Мы пойдем прямо сейчас, пока он не укатил в свой Виллер-Котре. И король впервые в жизни изменил маршрут полуденной прогулки, направив стопы в Пале-Рояль. Тримале поспешил за ним (ибо они больше не прогуливались неспешным шагом, и пришлось действительно спешить). - Вы слышите? - когда они миновали портик, Людовик остановился и вскинул голову. - Музыка. Если мой брат снова заинтересовался музыкой, может быть, он выздоравливает? Вот только его величество не обратил внимание на то, что это была за музыка. Глубокий женский голос пел: «Lasciate mi morire! O, lasciate mi morire!»* Они пошли на этот голос, и он привел их в домашний театр. - Что это значит?.. – растерянно произнес король, остановившись на пороге. – Гиш, вы можете мне объяснить? Певица находилась на сцене. На хорах, как водится, располагался оркестр. Но зрительный зал был пуст. Только Тримале хотел предположить, что это репетиция, как певица заметила их присутствие, и трагически взлетевший голос испуганно умолк. Музыканты поспешно отложили инструменты и принялись кланяться. И тотчас зашевелилась груда черного крепа, наваленная на одной из скамей амфитеатра, и из-под нее выглянул Месье, желавший узнать, почему вдруг воцарилась тишина. - Сир?.. – пробормотал он, беспомощно щурясь, и приподнялся и медленно и неловко, как полностью обессиленный человек. Тримале держался позади короля, и в полутьме театральной залы принц, кажется, его не заметил. - Не нужно вставать передо мной, Филипп, – сказал король, как мог, сердечно. – Я пришел к вам как брат. Месье моментально воспользовался этим послаблением и без лишних слов улегся обратно, накрывшись с головой крепом. Король беспомощно оглянулся на Тримале («Вы свидетель, я ведь хотел как лучше…» – говорил его взгляд), но тот ответил лишь пожатием плеч, затрудняясь с советом. Людовику пришлось искать выход самому. Он подошел и стянул с Месье траурное покрывало. - Филипп, я хотел бы побеседовать с вами. Месье смотрел на его снизу вверх, крестообразно сложив руки на груди, как покойник. - Не могу отказать вам в этом, сир, но не знаю, что сказать. У меня нет слов. У меня ничего нет. Вы забрали у меня все, даже мою жизнь. Меня больше не существует. - По делам вашим можно заключить, что вы все-таки существуете в достаточной степени, чтобы тиранить Мадам. - Простите меня, ваше величество, но не вам бы произносить слово «тиранить». Я всего лишь пытаюсь показать вам ваши же дела, точно в зеркале, чтобы вы им ужаснулись. Король протяжно вздохнул. - Не помню, говорил ли я вам, что этот человек содержится во вполне приличных условиях. Ему позволено в любое время покидать камеру и выходить на прогулку. У него есть слуга. Для него готовит повар коменданта крепости. Я не вижу, чему здесь можно ужаснуться. - Уверяю вас, что Мадам также содержится во вполне приличных условиях. С ней ее дамы – те из них, кто пожелал при ней остаться. Кормят ее тоже хорошо и в прогулках не ограничивают. При этих слова Тримале присвистнул бы в восхищении, если бы не прекрасная акустика театральной залы, которая мгновенно донесла бы его неуместный восторг до короля. Впрочем, Людовик все равно грозно оглянулся на Тримале, как будто прочел его мысли или заподозрил, что это он внушил Месье дерзкие речи. - Остерегитесь, Филипп. Те послабления, которые я перечислил, очень легко отнять. - О да, воистину легко. Так легко, что даже я с этим справлюсь, в случае надобности, так что если вы беспокоитесь за Мадам… Хотя действительно ли вы беспокоитесь? Я думал по старой памяти, что она вам дорога, но вижу, что не слишком. Мне надо было начинать не с нее, а сразу с вашей хромоножки**. Впрочем, еще не поздно добраться до нее. - Бог знает, что вы мелете! – бросил Людовик, крутанувшись на каблуках. Месье встал и поклонился, и на этот раз его не стали удерживать. Музыканты, смиренно торчавшие на хорах, поклонились тоже. - Вы видели, Гиш, я сделал все, что мог, - сказал король, остановившись возле Тримале. – Теперь ваша очередь. Я даю вам неделю на то, чтобы привести его в разум. Внушите ему, что я не люблю, когда мне ставят условия, и если он не прекратит свой жалкий шантаж, то за жизнь и благополучие этого типа в крепости Пьер-Ансиз никто не ручается. Вам понятно? Тримале склонился, когда король прошел мимо него, затем выпрямился и позвал: - Монсеньор! Месье, который улегся было обратно, сбросил с себя креп. - Гиш?! Как вы сюда попали? - Его величество привел меня с собой, дабы я воздействовал на вас в нужном ему духе, – Тримале был слишком опытным придворным, чтобы умолчать о том, что Месье и так узнает рано или поздно и что, будучи передано ему из третьих уст, могло бы вызвать недоверие между ними. – Но даже без его помощи я все равно прорвался бы к вам – через дверь, через окно, через дымоход. Если бы вы попробовали меня выставить, я вернулся бы другим путем, только и всего. Ибо я смею считать вас своим другом, монсеньор, а друзей полагается утешать в горе. – И Тримале решительно пересек проход амфитеатра и сел рядом с принцем. - Никто не сможет меня утешить, милый Тримале, – произнес Месье со скупой скорбной улыбкой. - Но не гоните меня раньше времени, черт побери, позвольте хотя бы попытаться! - Что ж, извольте, – Месье подвинулся, давая утешителю больше места на скамье. – Послушайте со мной оперу. Тримале, по правде, терпеть не мог эти завывания. И подмигнул: - Давайте лучше выпьем, монсеньор. *"Позвольте мне умереть! О, позвольте мне умереть!" (итал.) - ария Ариадны из одноименной оперы Клаудио Монтеверди. ** Имеется в виду фаворитка Людовика XIV Луиза де Лавальер, страдавшая легкой хромотой.