Миротворец

Вполне возможно, нездоровая бледность Месье объяснялась просто-напросто тем, что на его лице не было ни капли краски. Он, который всегда белился, румянился, подводил глаза, поливался духами и обвешивался драгоценностями, естественно, выглядел изможденным и несчастным сейчас, когда оделся в черное и предстал в своем естественном виде. Впрочем, на его щеках появился легкий румянец, а глаза немного заблестели, когда Тримале чуть ли не силой влил в него большой бокал крепкого бордо, подогретого с пряностями и померанцами. - Я сейчас не лучший собутыльник, – уныло заметил Месье, поглаживая хрустальную ножку бокала. - Это уж мне судить, – отрезал Тримале, не оставлявший надежд хоть немного встряхнуть его. Месье помолчал, затем спросил тем же тоскливым голосом: - Так что за поручение дал вам Луи? - Я должен убедить вас вернуться ко двору – вместе с Мадам, естественно. Как я понял, вы осложняете дипломатическую игру его величества. - О, да, – с удовлетворением подтвердил Месье. – Как он вопил: «Вы что, хотите, чтобы я остался один на один с голландцами?!» - он довольно похоже изобразил царственного брата во гневе, даже взвился с кресла. Затем снова сел и добавил уже своим безразличным тоном: - Как будто мне есть дело до его драгоценных голландцев. - Они не «его драгоценные». Голландия враждебна Франции. - В самом деле? Подумать только, – Месье выглядел абсолютно безразличным и к этой новости тоже. – Раньше, когда я проявлял интерес к подобным вопросам, пусть даже самый поверхностный, например, пытался выяснить, в какой стороне света расположена эта самая Голландия, – мне сразу дарили кольцо или новое платье и говорили: «Монсеньор, у вас заболит головка, если вы будете забивать ее такими скучными вещами». Вернее, так говорили только самые умные, вроде Мазарини. Луи, тот прямо так и заявлял: «Это не вашего ума дела, Филипп». А теперь от меня, выходит, ждут, что «наши высшие интересы» для меня что-то значат. Это не «наши» высшие интересы. Они не мои, они – только его. Вот пусть он и думает… Кстати, что он собирается делать, когда поймет, что ваша миссия не удалась? Тримале ответил честно: - Его величество дал мне всего неделю на то, чтобы воздействовать на вас, а если вы не послушаетесь, то он сделает с шевалье нечто ужасное. Как и следовало ожидать, это вызвало у Месье некоторый всплеск темперамента. - Пусть попробует! Если хотя бы волос упадет с головы шевалье, я… я в самом деле доберусь до его хромой шлюхи! Я отравлю ее. Я дам ей такой яд, что у нее сначала вылезут волосы, потом покроется струпьями физиономия, потом она начнет источать зловоние… - Браво, монсеньор! – подхватил Тримале. – Это уже похоже на вас. Я не стану вас отговаривать. Да что там! Охотно помогу. Давайте приступим, не откладывая. Отравим хромую шлюху, зашьем Мадам в мешок и бросим в воду, как поступают турки с женами, забывшими страх божий, подожжем Лувр и спляшем на пепелище… Я не могу допустить лишь одного: чтобы вы занимались всем этим в таком поганом настроении. - Вы что, не понимаете? – закричал Месье. – Каким еще может быть мое настроение, когда я потерял его? В нем для меня вся жизнь! Каждую ночь, ложась в постель, я молюсь о том, чтобы спать до тех пор, пока он не вернется ко мне, а если этому не суждено случиться, то пусть мой сон будет вечным… Ведь мы никогда не расставались дольше, чем на несколько дней, когда он уезжал на свою отвратительную охоту или я – на одно из этих жутких многодневных празднеств, устроенных Луи, помпезных и тоскливых, на которые его из мелочности и ханжества не допускали. В остальные дни мы засыпали и просыпались рядом. Каждую ночь. Я не мог уснуть, если он не обнимал меня. А еще мы перед сном обязательно… – Месье опустил ресницы, изображая смущение, которого не испытывал, и понизил голос до шепота. – Без этого мы тоже не могли уснуть. Последнее, что я чувствовал, погружаясь в сон, – это как его семя вытекает из меня. Я не могу без него. У меня все болит. Вы не знаете, каково это? Неужели вы никогда не любили, Гиш? Тримале закатил глаза. Если под «любовью» понимаются исключительно неистовые страсти, как у Месье и шевалье де Лоррена, то он в самом деле не знал, что это такое, и слава богу. Его чувства были сильными и яркими, он умел совершать безумства, но сердечные дела никогда не омрачали его существования, даже если складывались неудачно. В данный момент он любил Маникана, и эта любовь длилась уже несколько лет и была такова, что, Господь свидетель, будь Маникан женщиной, Тримале без раздумий женился бы на нем (и, помимо всего прочего, спас бы тем самым его от вечного безденежья и долгов), и их брак был счастливейшим в королевстве, подлинным шедевром Гименея. Невозможность такого счастья мучила бы кого-нибудь другого, но не Тримале, который легко удовольствовался необременительной интрижкой вместо святого союза. - Если вы так любите его, о чем вы думали, когда он творил свои бесчинства прямо под носом у короля? – спросил он. – Почему не остановили его? И почему он не остановился сам? На что вы вообще рассчитывали – что это будет продолжаться вечно, и король станет раз за разом утираться? Давайте начистоту, монсеньор: вам с шевалье просто нравилось испытывать судьбу. Это замечательно. Я и сам не прочь сыграть в чет-нечет с дьяволом, так что прекрасно вас понимаю. Но коли уж садишься за эту игру, будь готов к тому, что ты можешь не только выиграть, но и проиграть, и нечего сетовать на судьбу. - Так вы намерены утешать меня пошлым резонерством? – ядовито осведомился Месье. Тримале не смутился. - Если пошлое резонерство не годится, скажите, какое еще средство я могу применить? Месье с силой откинулся на спинку кресла, будто хотел сам себя размазать по ней. - Не знаю! Уйдите. Скажите королю, что у вас ничего не вышло. Вы сделали все, что могли, но вам оказалось не по силам спасти Мадам от моей тиранической власти. - Да плевать мне на короля и на Мадам! Вы – вот все, что меня заботит. Я не могу видеть вас несчастным. Вы не должны быть несчастны, и я вам этого не позволю. Вот ей-богу, не оставлю вас в покое, пока вы не улыбнетесь. Месье немедленно растянул губы в скорбном подобии улыбки. Это, разумеется, не удовлетворило Тримале, и он принялся сосредоточенно изучать сидящего напротив принца, как полководец изучает в подзорную трубу позиции неприятеля. - Что бы вы стали делать, если бы шевалье умер? – спросил он наконец. Месье, ушедший было в себя, дернулся и посмотрел на него с испугом, затем неожиданно улыбнулся – уже более искренне, хотя по-прежнему невесело. - Вынужден окончательно признать, милый Гиш, что утешитель из вас так себе. - Нет, вы ответьте! Ведь он и правда все равно что умер для вас. Не стройте иллюзий. Король сказал, что он не выйдет из крепости даже вперед ногами, там и будет похоронен. Вы ведь не сомневаетесь, надеюсь, что так и будет? Поэтому, хотите вы или не хотите, а вам придется дальше жить без него. Представьте, что его… ну, скажем, убили. Вы, конечно же, кроваво отомстили всем причастным, ну а дальше? - И что мне следует делать, по-вашему? – спросил Месье без особенной заинтересованности, просто поддерживая беседу. - Для начала, найти себе нового любовника. Из ваших… ммм…мемуаров о совместной жизни с шевалье я понял, чего вам сильнее всего не хватает. Месье снова вздрогнул. - Какое же вы животное! Я раскрывал перед вами сердце… - Да что вы? Кажется, раскрытие сердца я пропустил. Верно, был слишком потрясен вашим рассказом о том, как из вас вытекала молофья и что без сего снотворного вам не сомкнуть глаз. Что же теперь? Собираетесь похоронить себя заживо? – полюбопытствовал Тримале с ерническим сочувствием. – Ну-ка, сколько длится ваше воздержание? И надолго еще вас хватит? - Да вы сумасшедший, не иначе. Положим, вы правы. Где же мне, по-вашему, найти любовника? Выкликать на улицах с герольдами? - А где вы искали их раньше? Как вы нашли, например, шевалье? - Уверяю вас, совершенно случайным образом. - Случайным, говорите… – раздумчиво протянул Тримале. – Хорошо же. Что вы, в таком случае, скажете обо мне? То, что он ляпнул, само по себе было чистой случайностью. Во всяком случае, идя к Месье, Тримале даже не думал утешать его именно таким способом. Но когда эти слова были произнесены, он почувствовал, что не может быть решения более логичного и правильного. Разве не признавали они с Месье много раз, что просто созданы друг для друга? И если они до сих пор не перешли к практическому обоснованию этого тезиса, то лишь из уверенности, что у них впереди масса времени, а между тем нет ничего более расхолаживающего, чем эта уверенность. За незнакомкой или незнакомцем на улице мы бросаемся сломя голову, опасаясь упустить из виду, но с задушевным дружком, который всегда рядом, только руку протяни, можем тянуть кота за хвост до бесконечности. Месье этого пока еще не осознал. - Глупо, – заявил он. - Но почему?! – возмутился Тримале. – Разве мы не поклялись друг другу в незапамятные времена, что однажды обязательно перепихнемся? - О да, и сейчас для этого самое время. - Конечно! – подтвердил Тримале убежденно, игнорируя явный сарказм. – Только вспомните. Когда-то нам мешал Мазарини. Потом я уехал на войну. Потом вы влюбились в шевалье. Но сейчас нам ничего не мешает! Когда еще выдастся такой случай, подумайте сами? Месье нервно рассмеялся. - До сих пор я думал, что в делах сердечных изведал все, но, право, мне никогда не приходилось вести таких странных разговоров. Ваша логика безупречна, но, видите ли, милый Тримале… Вы великолепны, но я совсем не уверен, что смогу по-настоящему полюбить вас. Как и вы, полагаю, не уверены, что полюбите меня. - Бог мой, монсеньор, кто знает, что такое любовь? Может быть, мы уже любим друг друга. А если и нет, то что с того? Давайте попытаемся, а там будет видно. Месье все еще улыбался, явно не принимая происходящее всерьез. - Ну давайте, – ответил он, забавляясь, и развалился в кресле. – С чего начнем? - Обычно начинают с поцелуя, – серьезно ответил Тримале, подошел к его креслу и галантно подал руку, приглашая встать. По-прежнему не веря в серьезность происходящего, Месье поднялся на ноги. Он был ниже Тримале на голову – в самый раз для того, чтобы целоваться. Так и свершилась величайшая ошибка. Нельзя сказать, чтобы Тримале прямо-таки обезумел, но, безусловно, страсть затуманила его разум. Месье был очень хорош, и это, пожалуй, отчасти извиняло все последующие глупости Тримале. Удалось ли им хоть на время влюбиться друг в друга, осталось неясным, но хотели они друг друга как сумасшедшие. Так было даже в самые черные минуты, и сейчас, после всего, что разделило их, Тримале не сомневался, что желание вспыхнет снова, случись им опять встретиться. Кровь приливает к щекам (и, если честно, не только к ним), когда он вспоминает: Месье деловито и бесстыдно, без колебаний, ужимок и смущения, расстегивает его кюлоты и вытаскивает на свет божий добычу. Округляет глаза, оценив размер: «О, эта ужасная вещь меня убьет!..» Но подлинного страха в нем не заметно. Он схватил ужасную вещь обеими руками и разглядывает в упор, не таясь, и от этого взгляда у Тримале, и так уже вполне готового, встает как у булонского тяжеловоза. У Месье чуть слюнки не текут, и Тримале кладет отяжелевшие ладони ему на плечи и слегка надавливает, заставляя опуститься на колени, что Месье проделывает с невероятно развратной покорностью, но больше ничего выдающегося продемонстрировать не может: данное занятие не относится к его сильным сторонам. Тримале собирается научить его, но сначала надо показать, как это должно выглядеть, и он укладывает Месье на край кровати и показывает. Кто-то, возможно, думает, что это унизительно, неприятно и может доставить удовольствие только принимающей стороне, но Тримале действительно нравится мужская плоть, и он готов ласкать ее бесконечно долго, тем более, Месье такой сладкий, как будто столь любимые им конфеты и пирожные придали этот восхитительный вкус обильно выделявшейся влаге, которую Тримале слизывает и слизывает, и даже капелькам пота на животе, которые Тримале время от времени слизывает тоже, давая перевести дух и принцу, и себе. Однажды он ублажал таким образом Маникана и испытал такое удовольствие от одного этого занятия, что кончил, даже не прикоснувшись к самому себе, но сейчас он предвкушает очень долгую игру и удерживается сам и удерживает Месье, когда тот уже на грани. Чтобы страсти отчасти улеглись, Тримале останавливается и устраивает интерлюдию, во время которой избавляет принца от тех одежд, которые еще оставались на нем, и начинает целовать его спину, очень медленно двигаясь сверху вниз, ничего не пропуская. Месье, который вообразил, будто его уложили на живот вовсе не для этого, поначалу не в восторге. Он умоляет, требует, ругается непотребными словами, но потом смиряется, только жалобно стонет, будто каждый поцелуй выжигает на нем клеймо. Он действительно умеет подчиняться желаниям любовника, это крайне важный талант, редкий даже в женщинах, не говоря уж о мужчинах, и Тримале вознаграждает его за покорность. Он к тому времени уже добрался в своем упоительном путешествии до двух округлостей, таких упругих и так плотно притиснутых друг к другу, что разделить их удается с некоторым трудом. Тримале жадно целует гладкую кожу, а затем, разыгравшись, проникает языком в эту труднодостижимую ращелинку. Там кожа еще нежнее, и эта нежность, которой Месье явно обязан горячему воску и пинцету, а не матери-природе, наводит на подозрения: шевалье исчез уже достаточно давно, так для кого эти старания? Но Тримале удерживается от провокационных вопросов – хотя бы потому, что его рот снова занят. Мужчин, полагающихся в постели исключительно на свой отросток между ног, пусть даже самый могучий и неутомимый, он всегда презирал. Зачем ограничивать себя? На что человеку даны пальцы и язык (а также фантазия, чтобы их надлежащим образом применить)? Крики Месье, кажется, слышны уже за стенами дворца. Он рвет простыни и прогрыз дыру в пуховой подушке. Тримале снова дает ему передохнуть, что совершенно необходимо, ибо после этого начинается такая случка, которая лишает сил обоих. - Меньшего я не ожидал от вас, – заявил Месье, очнувшись. А еще он сказал: - Боже Всевышний… Гиш, почему мы не делали этого раньше?.. - «Раньше» – это когда? – уточнил Тримале. – Когда эта постель была занята де Лорреном? Или когда мы были мальчишками, которые в любви владеют только одним фокусом – кончить прежде, чем начать? О, нет. Именно сейчас самое время для нас. Месье склонил влажную, как после бани, голову ему на плечо. - На несколько минут вы заставили меня позабыть о моем горе. И все-таки, милый Гиш, завтра я вернусь в Виллер-Котре. - А я что же, не приглашен? – поинтересовался Тримале, лениво оглаживая раскрытой ладонью его задницу. - Что вы! Я просто надеяться не смел. Вы никогда не изъявляли желания принадлежать к моему двору – ни здесь, в Пале-Рояле, ни в Сен-Клу. Не ожидал, что вы поступитесь своей независимостью, тем более, что Виллер-Котре – это чрезвычайно паршивое место, которое я как раз за паршивость и выбрал. Там сыро, тесно и неуютно. Там абсолютно нечем заняться. Я так и сказал своим людям, когда мы прибыли туда: «Кто хочет, тот может уехать». Я просто не имею права никого удерживать в таких скотских условиях. - Я не боюсь никаких условий, – сказал Тримале.