Миротворец

Он полагал, будто знает все о жизни в Виллер-Котре из переполненных ламентациями писем Маникана. Недостаточно парадная обстановка его не страшила: на войне быстро избавляешься от привычки к роскоши. Однажды Тримале и его отец, маршал, ночевали в хлеву, и да, это был хлев в подлинном смысле слова, а вовсе не риторическое преувеличение. Они могли бы, конечно, приказать разбить свои шатры, но в ноябре, среди фламандских болот, под проливным дождем хлев показался им более привлекательным пристанищем, и они об этом не пожалели. Что до деревенской скуки, то Тримале уповал, что уж они с Месье всегда найдут себе занятие. А еще можно охотиться. Охота и аппетитная попка монсеньора Орлеанского – что еще нужно человеку для счастья? Да он готов всю жизнь так прожить, и после смерти ему не надо другого рая. Но впереди его ждали засады и ловушки, которых он в своей самоуверенности не предвидел. Так, в тот самый день, когда Месье в обществе своего утешителя выехал из Парижа, в Виллер-Котре из-за паводка переполнилась выгребная яма. Были вызваны рабочие, которые пытались возводить плотины на пути зловонного потока, но ничего не помогало: река нечистот поднималась все выше и мало-помалу стала затапливать курдонер. За этим с ужасом наблюдал из окон дворца изысканный цветник, составлявший постоянное окружение герцога Орлеанского. Месье не покривил душой, когда сказал Тримале, что позволил своим придворным покинуть Виллер-Котре, если уж они находят, что жить здесь невозможно. Но это великодушное предложение не относилось к тем кавалерам, кто был наиболее близок к нему. Месье дал понять, что с их стороны дезертирства не ждет и не потерпит, что было, наверное, по-своему справедливо, ибо именно эта пестрая компания составляла славу Орлеанского двора, именно их повадки имели в виду, употребляя оборот «нравы Пале-Рояля» (почти заменивший в ряду общепонятных эвфемизмов пресловутый «итальянский порок»), и, наконец, именно они пользовались всеми милостями Месье, его сказочной щедростью и неприкосновенностью и вседозволенностью, которые он им обеспечивал. Теперь настала пора расплатиться за эти блага и доказать, что они могут быть верны своему господину не только в раззолоченных чертогах Пале-Рояля и Сен-Клу. По-видимому, Месье приносила удовлетворение мысль о том, что, пока он страдает, его миньоны страдают тоже – пусть не из-за несчастья, постигшего шевалье де Лоррена (едва ли принц обольщался насчет популярности своего милого в свете), но из-за сквозняков, холодных полов, сырых стен, чадящих каминов, трухлявой и изъеденной жучками мебели (которой, к тому же, не хватало), а главное, тоски и безлюдья пикардийского захолустья, особенно в самое паршивое время года, когда зима уже кончилась, а весна еще не наступила, и в окно лучше не смотреть, потому что один вид этих мокрых, туманных и голых полей и лесов вызывал желание накрыться с головой одеялом и подохнуть от отчаяния. Здесь были отвратительные дороги. Почта ходила от случая к случаю (ибо Месье не собирался ни с кем поддерживать переписку и не позаботился о том, чтобы наладить нормальное сообщение). Кавалеры чувствовали себя отрезанными от мира. Некоторое разнообразие в их жизнь вносили разве что картины издевательств, которым герцог Орлеанский подвергал свою супругу, но, как ни ненавидели они Мадам, этого было мало, чтобы они ощутили счастье. К тому же, они не понимали, для чего вообще необходимо их присутствие. Обыкновенно их задачи сводились к тому, чтобы развлекать Месье, но в Виллер-Котре он большую часть времени проводил, запершись в своих покоях и никого не желая видеть. Могло показаться, что, если бы миньоны однажды самовольно разъехались, он бы просто не заметил этого. Но когда одному из них, а именно, графу де Беврону, пришло в голову проверить эту гипотезу, оказалось, что не тут-то было. Месье сразу узнал о том, что Беврон сбежал в Париж под предлогом нездоровья, пришел в ярость и немедленно лишил ренегата должности своего камер-юнкера, и это послужило уроком для всех остальных. Опала графа де Беврона до крайности опечалила маркиза д’Эффиа, который был его другом, а некоторые подозревали, что даже больше, чем просто другом, но доподлинно никто не знал. Если что и было между ними, то они весьма ловко это скрывали – разумеется, не из стыдливости, но лишь потому, что были опытными людьми и знали, что при дворе необходимо прятать свои подлинные чувства: слишком много вокруг завистников и интриганов, не говоря уж о весельчаках, готовых рассорить любящих просто ради развлечения. Рано или поздно Эффиа, без сомнения, удалось бы смягчить сердце Месье и уговорить его дать Беврону еще один шанс, но в дело вмешался первый секретарь герцога Орлеанского Варанжевиль, который немедленно пристроил на вакантное камер-юнкерское место своего протеже. При других обстоятельствах Месье не принял бы такого поспешного решения, даже не устроив смотрин кандидату, но он был убит горем и безразличен ко всему, поэтому, когда Варанжевиль обратился к нему со своими рекомендациями, безучастно ответил: «Да. Хорошо», – едва ли осознав, о чем идет речь. Эффиа узнал об интриге слишком поздно, когда назначение уже состоялось (а проныра секретарь наверняка опустил в свой бездонный карман гонорар за посредничество). - Послушайте, Варанжевиль, – строго сказал тогда Эффиа, – так дела у нас не делаются, вы же знаете. Что еще за втирушество? Секретарь с напускной смиренностью и наивностью ответил, что хотел как лучше. Может быть, новое лицо в свите развлечет монсеньора. Кстати, возможно, оно развлечет и господина д’Эффиа, ибо маркиз де Шатильон (как звали нового камер-юнкера) весьма миловиден. - Тоже мне, – фыркнул Эффиа, – нашли дивное развлечение. У нас все как один миловидны. Может быть, Варанжевиль, вы хотите сказать, что я – урод? - Я был бы слеп, если бы взялся отрицать вашу благородную красоту, господин маркиз – ответил секретарь, – однако… - …Однако что? – осведомился Эффиа, грозно каменея лицом и сузив глаза. Словно не заметив этих зловещих симптомов, Варанжевиль беспечно брякнул: - …Однако вам уже, должно быть, лет тридцать. При этих словах с маркизом д’Эффиа сделалось страшное. Всегда такой ласковый, обходительный и вкрадчивый той опасной придворной вкрадчивостью, которая сигнализировала всякому, имеющему голову на плечах: от этого типа надо держаться подальше, – он развизжался как фурия, долго таскал Варанжевиля за грудки, сорвал с него парик и расцарапал бы лицо, если бы Варанжевиль не спасся бегством, а Эффиа еще долго кричал ему вслед, что он омерзительный мужлан (и это было совершенно несправедливо, ибо Варанжевиль являлся таким же мужланом, как и сам Эффиа), что он хам, забывший свое место, и он, Эффиа, приказал бы всыпать ему палок, если бы не боялся унизить этим поручением своих слуг, ибо последний из них по сравнению с Варанжевилем слишком благороден, чтобы коснуться такой помойной крысы, вознесенной на незаслуженную высоту добротой монсеньора. - Мне двадцать восемь лет! – прокричал он напоследок. – Слышите, вы, свинья? Двадцать восемь, а не тридцать! - А маркизу де Шатильону недавно исполнилось восемнадцать, – ответствовал Варанжевиль, окончательно решивший держаться своего протеже, с которого, по крайней мере, безденежье и благодарность за помощь сбили дворянскую спесь. Эффиа же разодрал на клочки парик Варанжевиля, который все еще оставался у него в руках, и вихрем бросился в свои покои. Дрожащими руками он смыл белила и румяна, уставился на свое отражение в зеркале – и в ужасе отшатнулся, ибо в полутьме его лицо, искаженное гневом и безжалостно растертое губкой, которой Эффиа смывал краску, и впрямь выглядело постаревшим. Эффиа решил умереть. Он даже сел за предсмертное послание, адресованное Месье, но добрался только до середины, после чего был вынужден прерваться, ибо почувствовал голод. Закусив «хрустальными» артишоками* и белым хлебом с маслом (в его летах, пожалуй, правда не стоит нагружать желудок тяжелыми яствами во второй половине дня) и запив эти скромные кушанья леовилем, Эффиа решился еще раз заглянуть в зеркало и на этот раз узрел картину менее тревожную. Должно быть, вино придало его лицу приятные краски и тем самым омолодило. Эффиа снял парик, пробежал пальцами по волосам, убедился, что седины нигде не видно и плешивость тоже пока не угрожает. В общем, умирать он передумал. Но отныне не забывал: ему двадцать восемь, и с каждым годом эта цифра будет расти, а рядом всегда окажется кто-то, кому будет только восемнадцать. Что из этого следует? Что нужно находить в себе другие преимущества, кроме возраста. Нужно стать необходимым монсеньору, чтобы шагу без тебя ступить не мог, каким бы старым и сморщенным подагриком ты ни был. Такое бедствие, как потоп из нечистот, предоставило Эффиа немалые возможности для того, чтобы проявить себя. С самого утра он, как и все остальные кавалеры, был занят торопливым переселением в другое крыло дворца, в котором не чувствовалась вонь. В разгар этого всеобщего бегства курьер привез письмо от Месье, которое тот отослал перед тем, как выехать из Парижа. - Господа, – провозгласил Эффиа, встав посреди анфилады, по которой метались слуги, груженые скарбом, и их хозяева с криками: «Осторожнее, болван, не урони!», – у меня для вас новость: монсеньор возвращается. - Ну наконец-то, – вздохнул маркиз де Лавальер, брат королевской фаворитки. – Я уж было решил, что он остался в Париже, а нас бросил тут. - Полагаю, мы можем ждать его уже к вечеру, – озабоченно заметил Эффиа. – Вообразите себе, господа, что будет, когда он увидит все это, – и он обратил свой взор к окну, за которым медленно, но верно разливалась зловонная река. Окна Месье, как на грех, выходили прямо на затопленный курдонер. – Что будет с ним, а потом и с нами? Но кавалеры рассудили, что своя рубашка ближе к телу, и продолжали собственные хлопоты по переселению (надо было торопиться, чтобы успеть занять приличные комнаты, пока их не захватил кто-то другой), не думая о том, каково придется их господину, и Эффиа пришлось пригрозить: - Дорогие мои! Вы, похоже, не слышали меня: монсеньор будет здесь уже через несколько часов. Каждый из нас должен отложить собственные дела и позаботиться об его удобстве. А если кто-то позволит себе пренебречь своими обязанностями, будьте уверены, что монсеньор узнает об этом. Это произвело впечатление. Великое переселение сразу остановилось. - Надо подготовить для него другие покои, – решил Эффиа. – Где-нибудь подальше, где не воняет. Кто-нибудь знает в этом, с позволения сказать, доме достаточно удобные комнаты? - Может быть, уговорить Мадам поменяться апартаментами с супругом? – предложил Марсийяк, но Эффиа отмахнулся: судя по тому, что ситуация усугублялась, очень скоро обстановка в покоях Мадам станет такой же плачевной. Надо было найти подходящие комнаты в левом крыле дворца, необжитом как раз по причине того, что оно было в самом плохом состоянии. В нем было сыро из-за протекающей крыши, ступени каменных лестниц крошились, потолочные балки были настолько изъедены жучками, что местами зловеще истончились и напоминали кружево. Найти здесь несколько комнат, которые мог бы занять, пусть и временно, герцог Орлеанский, представлялось невозможным. Проклиная все и вся, кавалеры разбрелись по анфиладам. Время от времени кто-то звал Эффиа взглянуть, но тот все отвергал: - Вы что, не видите, что здесь выбоина в полу? - Милейший, да вы рехнулись! Попробуйте предложить монсеньору комнату с такими крохотными окнами, и он выкинет в это окно вас. Надеюсь, вы протиснитесь. - Разуйте же глаза! Здесь плесень повсюду, фу! - Очаровательный уголок! Очень миленько. Можете разместить здесь своего лакея. - Эффиа! – долетел вдруг с верхнего этажа ангельский тенор маркиза де Маникана. – Вас не затруднит подойти сюда? Мне кажется, здесь вполне уютно. - Вы собираетесь загнать монсеньора на чердак?! – возмутился Эффиа, взбираясь по лестнице, но едва он перешагнул порог покоев, открытых Маниканом, как понял, что ничего лучше они не найдут. Всего две комнаты, зато одна из них просторна и выглядит вполне презентабельно, даже фрески в простенках сохранились. Большие окна. Если открыть их прямо сейчас, то к приезду Месье полностью выветрится этот гнилостный запах нежилого помещения. Здесь можно устроить что-то вроде приемной или салона, а вторая комната будет спальней. Она, конечно, маловата, но ее можно сделать очень уютной и красивой, наподобие этакой шкатулки с драгоценностями… Кстати, о спальне. - Мой дорогой Маникан, мне нужно поговорить с вами, – спохватился Эффиа. Вот незадача, он почти забыл. Какая неловкость могла бы выйти. Ах, сколько всего и сразу надо держать в голове! Они расположились визави на каменной скамье в глубокой оконной нише. - Монсеньор написал, что возвращается не один, – многозначительно изрек Эффиа. – С ним прибудет ваш добрый знакомый граф де Гиш. Маникан улыбнулся сдержанно, на загоревшиеся глаза сразу выдали его чувства. - О, в таком случае, я должен поскорее найти пристанище и для себя! Видите ли, в моей комнате тоже нестерпимо воняет, а так как мне предстоит принимать гостя… – Маникан хотел подняться, но Эффиа своей тростью перегородил оконную нишу, не позволяя ему выйти. - Дружочек, этот гость едет не к вам. Вы меня понимаете? - О, – только и сказал Маникан. Он и тут постарался проявить сдержанность, и даже глаза на сей раз его не выдали, ибо он сразу опустил ресницы – светлые, но достаточно густые и длинные, чтобы образовать завесу над зеркалом души. Эффиа было не особенно жаль его. Неужели он в самом деле рассчитывал, что Гиш будет любить его вечно? Пожалуй, такой исход был наименее болезненным для маниканова самолюбия, ибо уступить возлюбленного Месье в чем-то даже почетно. Говоря словами господина Мольера, делиться с Юпитером не зазорно, чего не скажешь о каком-нибудь паже или лютнисте или вовсе о женщине, к которой этот блестящий, но несколько неразборчивый граф де Гиш мог сбежать с таким же успехом. Однако Эффиа счел своим долгом проявить сочувствие и рукой в винно-красной замшевой перчатке, поверх которой на безымянном пальце радужно переливался огнями бриллиант-солитер**, пожал руку Маникана, которая тоже была в перчатке. - Полагаю, я должен исчезнуть как можно скорее, – Маникан любезно, но твердо отнял руку. - Да, так будет лучше всего. - Ох, все это так неожиданно. Даже не знаю, куда мне податься. Как вы считаете, пока монсеньор пребывает здесь, могу ли я остановиться в своих комнатах в Пале-Рояле? - О, конечно! Никто не отнимает их у вас. Но разве вы не предпочтете удалиться домой, скажем, в свои поместья? Тут Маникан мог позволить себе горько улыбнуться. В этом уже не было ничего постыдного. - Эти поместья так основательно заложены и перезаложены, что едва ли я могу называть их своими. - К тому времени, когда вы доберетесь до них, мой милый, они снова станут вашими в полном смысле слова, – успокоил его Эффиа. – Монсеньор намерен заплатить ваши долги. И будь я проклят, если он остановится на этом. Он уверяет вас в своем милостивом расположении, и не сомневайтесь, что он будет душевно рад, если по прошествии приличного срока, когда все будет забыто, скажем, где-нибудь через год, вы снова присоединитесь к нам. О, как нам будет не хватать вас, вашего тонкого обхождения, вашего милого голоса! Кто будет читать нам вслух галантные романы и итальянские вирши? Кому я буду аккомпанировать?.. - Простите, мой друг, но я вынужден вас покинуть, – Маникан вздохнул так, будто ему в самом деле было тяжко расставаться именно с Эффиа. – Времени у меня не так много, нужно успеть собрать вещи. Маникан удалился к себе, спокойно пройдя сквозь строй придворных, конечно же, по совершенно случайному стечению обстоятельств оказавшихся именно сейчас именно в этой галерее. При дворе любая тайна становится всеобщим достоянием в тот самый момент, когда ее произносят вслух, и по тому, как все жадно вглядывались в его лицо, пытаясь обнаружить признаки душевного сокрушения, их разговор с Эффиа был услышан от первого до последнего слова. «Черт с вами, – подумал Маникан. – По крайней мере, я уезжаю, а вы все остаетесь тут дышать дерьмом». Решив эту деликатную проблему, Эффиа вернулся к обустройству комнат Месье. Как раз в тот момент, когда он расстался с Маниканом, мимо него двое слуг пронесли сундук, содержавший сокровища – наряды Месье. Ни одного из них за все время пребывания в Виллер-Котре принц даже не примерил, одеваясь исключительно в черное, но наверняка захочет принарядиться теперь, когда у него появился новый сердечный друг. - Платье монсеньора нужно достать из сундуков и проветрить, – решил Эффиа. – Шатильон, потрудитесь заняться. Несчастный маркиз де Шатильон со времени своего прибытия к Орлеанскому двору жил в состоянии непрестанного тоскливого недоумения. Он продал все, что можно было продать, заложил все, что можно было заложить. Одна половина вырученных денег ушла на взятку этому стервятнику Варанжевилю, а другая – на наряды, лошадей, безделушки и все остальное, что может понадобиться придворному. И что он получил за это? Вместо роскошных резиденций Месье, о которых он столько слышал, – мрачный Виллер-Котре. Вместо блестящего и порочного общества – змеиное гнездо, в котором все смотрели на него как на бедного родственника, втершегося в их круг без малейших оснований. Наконец, герцог Орлеанский, на знакомство с которым Шатильон возлагал столько надежд, принял его в затемненной комнате, где никак невозможно было разглядеть волнующую красоту новоприбывшего кавалера. «Готов поспорить, что вы не так представляли себе мой двор, сударь», – проницательно молвил Месье. Шатильон завел было песню о том, что близкое присутствие монсеньора – все, что ему нужно для счастья, и ни на что больше он не обращает внимания, но принц томным движением руки приказал ему удалиться: «Благодарю вас, сударь, что вы прибыли сюда, чтобы служить мне, в это время испытаний. Как-нибудь мы побеседуем еще. Пока можете быть свободны», – и разлегся на кровати в прежней томной позе, прикрыв глаза рукой. Кроме этого разговора, между ними не произошло ничего. Однажды Месье крикнул из спальни, где он проводил все свои дни, упиваясь скорбью, чтобы ему принесли вина. Шатильон попытался проявить инициативу, но у самых дверей его бесцеремонно поймал за шкирку маркиз д’Эффиа. «Никто не переступит порог этой спальни без моего благословения», – заявил он, забрав у Шатильона серебряный кувшин и кубок. «Почему вы мне мешаете? – спросил у него Шатильон. – Не надеетесь ли вы, что монсеньор однажды вернется к вам?» – «Вы болван, – с презрением ответил Эффиа. – Он от меня никогда не уходил. Какая разница, кто с кем спит? Это имеет значение только для бестолочей вроде вас». Отогнав воспоминания, Шатильон принялся за дело и скомандовал слугам, чтобы они поставили сундук на пол. Но едва он принялся собственноручно, не доверяя этого ответственного дела никому, вынимать на свет божий усыпанные драгоценностями камзолы, как Эффиа, подобный вихрю, примчался снова. - Ради всего святого! Что вы делаете, несчастный?! - Но вы сказали, что нужно проветрить… - Что вы собираетесь проветривать здесь? Вы не чувствуете, как тут воняет плесенью? - Но куда же мне идти? – расстроился Шатильон. – Здесь воняет плесенью, в других комнатах – содержимым выгребной ямы… - В олений парк, – подумав, решил Эффиа. – В самом деле, там свежий воздух. Следите только, чтобы не было дождя. И бедный Шатильон несколько часов развешивал на ветвях деревьев умопомрачительные наряды, мужские и женские, и выстраивал на стволах поваленных деревьев батареи туфель всех цветов радуги, с бантами, с драгоценными пряжками, с красными каблуками. Покои Месье тем временем приобретали все более жилой, даже, пожалуй, заманчивый и очаровательный вид. Когда Месье только прибыл в Виллер-Котре, он испытал мрачную радость от окружающего убожества и объявил, что это как раз то, что нужно, так они и будут жить, не прибегая ни к каким ухищрениям комфорта, – не закрывать окон гардинами, пялиться на голые стены и чуть ли не спать на досках. Но со временем даже он сдался, и в Виллер-Котре постепенно перекочевывало все больше вещей из Сен-Клу – мебели, светильников и посуды, ковров, гобеленов (гобелены моментально портились от сырости, но не жить же, в самом деле, с голыми стенами!). Именно эти прелестные вещицы, умело и продуманно расположенные, составили обстановку новых комнат Месье. Эффиа перевел дух. Неужели все? Неужели можно присесть? Тут он снова вспомнил про Маникана и спросил, не уехал ли тот. Оказалось, что нет. Он торчал у себя в комнате и, хоть и был облачен в дорожный костюм, никуда не торопился, сидел за столом и запойно строчил письма. - Милый друг, – воскликнул Эффиа, ворвавшись к нему, – о чем вы только думаете? До наступления вечера тут и духу вашего быть не должно. - Дайте же мне хотя бы закончить письмо! – ответил Маникан, только сейчас позволив себе проявить некоторое раздражение. - Надеюсь, вы не пишете тому, кому не следует? – строго осведомился Эффиа и прошелся по комнате, показывая, что уйдет отсюда только вместе с Маниканом. - Не беспокойтесь. Мне известны правила игры. Прибежал паж. - Ее высочество желает видеть господина маркиза де Маникана. Маникан недоуменно переглянулся с Эффиа. С чего бы это вдруг? Мадам сидела у огня, но все равно куталась в меха. Они все мерзли в этой гибельной сырости и накидывали подбитые мехом плащи, но ее нежное хрупкое тело было неизменно закутано от макушки до пят и сейчас, при появлении Маникана, она лениво подняла из мехового воротника хорошенькую головку. Мадам была необыкновенной красавицей, но для недоброжелателей (коих у нее, при ее беспокойном характере, было немногим меньше, чем у шевалье де Лоррена, над которым она одержала Пиррову победу) красоты не существует, и они утверждали, что Мадам лицом похожа на лягушонка. На самом деле, если уж на то пошло, она была похожа скорее на ящерку со своим узким личиком, на котором выделался крупный рот и большие живые глаза. Ящеричья головка казалась еще меньше и изящнее под весом необыкновенно густых и пышных рыжевато-каштановых волос, которые Мадам не приходилось дополнять никакими париками или шиньонами, наоборот, их было слишком много для нее, как будто вся ее жизненная сила ушла в эти волосы, обескровив маленькое тело, сделав косточки тонкими и невесомыми, как у птицы. - Маркиз, – пропела она, – представьте себе, мне сообщили, что вы нас покидаете. Я не поверила. «Не может быть, – сказала я, – чтобы такой благовоспитанный кавалер, как маркиз де Маникан, уехал, не простившись». Все ясно. Новости о его амурном несчастье дошли и до этой суки, и она, имея не так много развлечений в Виллер-Котре, решила позабавиться за его счет и позабавить заодно госпожу де Лафайет и других свои гарпий, которые, сидя рядком на скамье под окном, точно стервятники, были так поглощены своим вышиванием и настолько демонстративно не слушали разговор, что было ясно: они жаждут крови и не удовлетворятся, пока она не прольется. Маникан решил, что сожмет себя в кулак и не доставит им такого удовольствия. - Я как раз намеревался просить о чести поцеловать край платья вашего высочества на прощание, – и он изящно опустился на колено и осуществил намерение, которого у него на самом деле не было. – Увы, я действительно должен уехать на некоторое время. - В самом деле? – Мадам неподдельно огорчилась, даже голосок прервался от печали. – Мы с Месье как будто прокляты, все нас покидают. Сначала шевалье де Лоррен, теперь и вы… Но что же случилось? - Ничего, уверяю вас, ваше высочество. Просто необходимость заняться скучными хозяйственными делами. - Ах, да, у вас теперь появилось хозяйство, ведь мой супруг выкупил ваши земли. Как он добр, не правда ли? Сущий ангел! Я так рада видеть, что он обходится с вами почти так же хорошо, как со мной. Еще какое-то время Мадам упражнялась в таком духе, отнюдь не собираясь закругляться, и Маникан начал бояться, что она задержит его подле себя до самого приезда Месье и… этого бессовестного потаскуна. Может быть, такова и была ее цель. Но ее некстати угораздило пуститься в туманные рассуждения о том, как это дурно – уводить возлюбленных у других, тем более, если эти другие стоят на лестнице ниже нас и служат нам. В этом есть что-то… неблагородное. Даже, прямо скажем, низкое. Вы не согласны, маркиз? Вы умыкнули бы друга у своего камердинера? Мадам была готова биться об заклад, что ни за что. Она бы, во всяком случае, никогда не позволила себе обездолить таким образом одну из своих придворных дам. Это была опасная для Мадам тема. Маникан знал, что ей ответить: - Не сомневаюсь в этом, ваше высочество. Мне известно, что вы скорее склонны по-христиански делиться поклонниками со своими дамами, причем самых авантажных отдаете самым неказистым***… - Убирайтесь, – выдохнула Мадам, вся побледнев. Этого он и добивался. * "Хрустальными" назывались пассированные овощи, которые подавались под слоем мелко крошенного льда (непонятный автору изыск барочной кухни). ** Солитер - крупный драгоценный камень, вправленный в украшение отдельно, без других камней. *** Намек на Луизу де Лавальер, которая была фрейлиной Генриетты Орлеанской и, как считается, похитила у своей госпожи любовь короля.