Миротворец

Таким образом, Маникан получил свободу и был погружен в карету и отправлен прочь еще до возвращения Месье. Все было готово. Порядок воцарился идеальный, если не считать рек из нечистот, которые по-прежнему привольно текли под стенами дворца. Но Эффиа придумал, как сделать так, чтобы их вид и запах не потревожил его высочество. Для этого нужно было встретить принца на ближних подступах и проводить ко дворцу не по главной подъездной аллее, а кружным путем к задним воротам. Для этого он отправил гонцов следить за большой дорогой. Под вечер они вернулись с сообщением, что видели в полулье отсюда выезд герцога Орлеанского, и Эффиа сам сел в седло и поскакал навстречу. Тем временем Месье и Тримале наслаждались своим приятным путешествием. Вообще-то Месье был крайне трудным попутчиком: то ему хочется есть, то пить, то спать, то он замерз, то ему душно. Поминутно он требовал остановиться, потому что ему хотелось размять ноги, и не позволял ехать быстро, потому что его, видите ли, укачивает. Если бы Тримале дал ему волю, они не добрались бы, наверное, никогда. Но ему было прекрасно известно, что Месье вовсе не такой неженка, каким хочет казаться. Не он ли на войне по десять часов проводил в седле, и ничего, не сломался? Поэтому Тримале почтительно и галантно, но решительно взял дело в свои руки и побудил принца прекратить капризы. Месье на самом деле был дивно покладист, если, конечно, знать, как с ним обращаться, и подчинялся чужой воле с видимым удовольствием. В этот момент Тримале стоило бы заметить, что из их отношений всего за одну ночь ушла очень важная составляющая – равноправие. Отныне и навсегда один будет управлять другим, кто-то будет господином, а кто-то рабом. Но Тримале был слишком счастлив, чтобы тревожиться о таких абстракциях. Их отношения сочетали эйфорию, свойственную началу бурного романа, и спокойствие и уверенность друг в друге, присущие давнему знакомству. На самом деле, и спокойствие, и уверенность были ложными. Они вовсе не знали друг друга по-настоящему, и Тримале мог бы задуматься об этом тоже, но предпочел безмятежно плыть по волнам удовольствия. Они много шутили о том, что имел в виду король, поручив Тримале развлечь своего брата. Месье считал, что они абсолютно верно угадали желание его величества, и Тримале непременно должен написать подробный отчет, ведь король волнуется, как-то он справился. Они даже начали составлять текст этого отчета, отчего быстро пришли в игривое настроение, так что, когда кортеж остановился, чтобы сменить лошадей, Тримале заманил своего изнеженного спутника на сеновал. Месье жаловался, что с ним обращаются как с птичницей или скотницей, но пошел без особого сопротивления. Потом они никак не могли вытряхнуть солому из одежды, а у Месье вдобавок парик оказался в паутине. И это было только начало разрушений, которое претерпели их костюмы за время пути. Когда их карета остановилась на подъезде к Виллер-Котре, и кто-то постучался к ним, окликнув монсеньора, но открыть дверцу не смог благодаря предусмотрительно опущенной задвижке, – Месье сидел на коленях у Тримале, скорее раздетый, нежели одетый. Хотя все детали туалета, вплоть до жабо и кравата, оставались на нем, но все было расстегнуто, развязано, приспущено до колен, задрано до подмышек, словом, тем или иным способом убрано с дороги. Вдобавок кюлоты и камзол Месье украшали неприличные пятна, особенно заметные на темном бархате. Возникла конфузная заминка, во время которой принц чинно пересел на сидение напротив и, понимая, что привести в порядок костюм не удастся, ограничился тем, что плотно завернулся в подбитый русским соболем плащ. Как это ни странно для человека, чья репутация просто не может стать еще хуже, Месье был привержен приличиям и – если не задавался, конечно, целью кого-то шокировать, – старался соблюдать внешний декорум. При этом он руководствовался, само собой, не ханжеством, а врожденным хорошим вкусом, который повелевает, чтобы амурные дела оставались прикрыты завесой, даже когда о них вроде бы знают все. Знать может кто угодно, а вот видеть необязательно никому. По его кивку Тримале открыл дверь. - Как, это вы, Эффиа? – удивился Месье. – Что вы тут делаете? Соскучились? - Естественно, монсеньор, – подтвердил Эффиа, – немудрено соскучиться, ведь я и до вашего отъезда почти не видел вас. Будет ли мне позволено занять место рядом с вами? Месье недовольно оглядел просителя, который после поездки верхом изрядно покрылся грязью, но все-таки кивнул и тут же брезгливо отодвинулся в угол кареты, чтобы не соприкоснуться ненароком с измазанным мокрой глиной краем плаща Эффиа. Тот первым делом поведал о несчастном случае с выгребной ямой – и зажмурился, ожидая взрыва неудовольствия, но Месье отнесся к полученному известию философски и даже посмеялся над Тримале: - Сдается мне, наш друг де Гиш понял, что поторопился, когда изъявил желание уехать со мной. - Скажете тоже, – отмахнулся Тримале. – Однажды я уже попал в такой переплет, когда мы взяли Фюрн. Это крошечная крепость, в которой размещался небольшой гарнизон, – и вдруг туда нагрянуло целое полчище. Выгребные ямы скоро переполнились, как, полагаю, переполнились выгребные ямы Виллер-Котре, где годами никто не жил, кроме смотрителя, пока вдруг без какой-либо постепенности в них не начал поставлять содержимое ваш многочисленный двор. Добавьте сюда еще весну и паводки и поймете, что удивляться тут нечему. Отец, помнится, пригласил инженеров, и те смогли что-то придумать. Если желаете, монсеньор, я напишу ему и спрошу совета. Может быть, он даже пришлет тех же самых инженеров, и они спасут нас. Эффиа взглянул на него с горькой укоризной. Он втайне надеялся, что уж теперь-то Виллер-Котре будет признан непригодным для жизни, и Месье согласится с необходимостью убраться отсюда. И от Тримале он ждал поддержки в виде возмущения, жалоб и прямого отказа ехать туда, где они все рискуют потонуть в дерьме, а вовсе не предложений по усовершенствованию выгребных ям. Впрочем, Тримале очень скоро представился случай оказать услугу Эффиа. Из меховой муфты, которую маркиз держал на коленях, выглянула крохотная пушистая болонка. Она была завита рукой куафера (хотя завивке несколько повредило пребывание в муфте), а на ее шейке нежно мерцало в полутьме кареты ожерелье из изумительно подобранных друг к другу крупных продолговатых жемчужин. Эта-то драгоценность и привлекла неблагосклонное внимание Месье: - Да это же те самые жемчуга, которые дарил вам я! И тут чутье непостижимым образом изменило Эффиа, и он, не испытав даже минутной неловкости, с удовлетворением подтвердил: - Они самые, монсеньор. Не правда ли, они необыкновенно к лицу моей принцессе? - Да вы издеваетесь надо мной! – раскричался Месье. – Неблагодарная вы пиявка! Мало того, что цепляете мой подарок на свою шавку, так еще и суете ее мне под нос! - Но, монсеньор… – растерялся Эффиа, который, похоже, искренне не понимал, что вдруг пошло не так. - Молчите лучше, висельник! Жемчуг, который носил я сам, нацепить на какую-то блоховозку!.. Нет, это уму непостижимо! Клянусь вам, меня никогда еще так не оскорбляли! – принц с видом трепетной беспомощности воззрился на своего утешителя: – Что скажете, Гиш? Видели вы хоть раз такое бесстыдство? - Не сердитесь, монсеньор, – примирительно ответил Тримале. – Вы же знаете, как трепетно маркиз относится к своим собачкам. Уверен, что он вполне искренне считает это бедное создание более достойным ваших жемчугов, нежели себя... И как знать, может, не без оснований? Кстати, Эффиа, у вас ведь была другая собачка, если мне не изменяет память. Где же она? Эффиа хотел что-то ответить – но не смог, только поник плечами и отвернулся к окну. Один уголок рта горестно пополз вниз. - О, простите, – спохватился Тримале. – Как я бестактен. Мне следовало догадаться и не задавать дурацких вопросов. - Ничего, ничего, – после минутной слабости Эффиа благополучно справился со своими чувствами и даже мужественно улыбнулся. – Я уже сжился с этой утратой. Его прежний любимец покинул этот мир два года тому назад, и Эффиа был настолько раздавлен этим несчастьем, что только чудом не последовал за ним. Месье преисполнился такого сочувствия, что едва не позволил воздвигнуть мавзолей для песика в Сен-Клу, но вовремя одумался, и Эффиа пришлось устроить похороны в своем поместье. Когда он прибыл обратно, все еще облаченный в траур и почти ослепший и оглохший от горя, и зашел к Месье сообщить о своем возвращении, шевалье де Лоррен, находившийся в тот момент в покоях его высочества, заявил, что у него есть подарок для Эффиа. - Оставьте свои глупые шутки! – сердито сказал ему Месье, но шевалье, не слушая, попросил Эффиа подождать минуту и удалился в свои комнаты, которые были очень удобно соединены с покоями герцога Орлеанского потайным коридором, поэтому отсутствовал фаворит недолго. - Это вовсе не шутка, монсеньор, – заявил он с достоинством, когда вернулся. – У меня сердце обливается кровью, когда я вижу, как убивается наш друг. Взгляните же, Эффиа, что у меня есть для вас, – и шевалье опустил на ковер щенка болонки. Она была такой крохотной, что свободно помещалась в его ладони, и такой белоснежной, что как будто вся светилась. Ее черный блестящий носик напоминал бусинку, из глазок так и брызгали веселость и лукавство, а розовый язычок был размером не больше человеческого ногтя, и все-таки даже этим деликатным язычком болонка умудрилась с быстротой молнии облизать руки Эффиа, когда он опустился на пол, чтобы она могла до него дотянуться. Месье продолжал что-то недовольно шипеть, но Эффиа его не слушал. Зимняя стужа, установившаяся в его сердце, начала поддаваться всепобеждающему теплу. - Я решил не дарить вам спаниеля, – прокомментировал шевалье, – из боязни, что воспоминания станут бередить вашу душевную рану. Кроме того, вы неизбежно начали бы делать сравнения, а в таких обстоятельствах спаниель, который уже не может сгрызть ваши любимые туфли, напрудить в вашу постель или подцепить блох, неизбежно имеет преимущество перед спаниелем, который на все это пока еще способен. Пусть лучше, подумал я, ваш прежний друг живет в ваших воспоминаниях, ни с кем из живущих не соперничая, а это бесхитростное существо станет для вас утешением наяву. Эффиа растроганно поглядел на него, не находя слов. Однако про себя он готовился к продолжению, к тому, что может стоять за этим подарком. Он допускал все, что угодно, кроме того, что шевалье де Лоррен просто решил подарить ему болонку. - Однако я должен вас предупредить... – шевалье подпустил в голос нотку сожаления. «Вот оно», – подумал Эффиа. - …Эта собачка, увы, женского пола, – и шевалье, дабы окончательно лишить собеседника даже проблесков надежды, бесцеремонно перевернул болонку вверх тормашками и продемонстрировал Эффиа доказательства. - У каждого из нас свои недостатки и свой крест, – философски заметил маркиз, которого увиденное, против ожидания, не заставило охладеть. Он сам не мог в это поверить, но его сердцем окончательно и бесповоротно завладела женщина. – Ради бога, не хватайте ее так, шевалье, у вас ведь не пальцы, а клещи, а она такая нежная. Отпустите же ее, имейте уважение к ее девичей скромности. - Вы полагаете, у нее осталась хоть капля скромности, после того как она провела неделю под моей опекой? Кстати, Эффиа, возможно, я поторопился, но мне показалось, что надо дать ей имя... - Шевалье! – снова возвысил голос герцог Орлеанский, но фаворит как будто не услышал. - …В общем, я назвал ее Минетт*. «Вот оно», – снова подумал Эффиа, на этот раз с полной уверенностью. - Хватит! – потребовал Месье. – Шевалье, я в сотый раз повторяю вам, что вы переходите границы. - Но я ничего такого не имел в виду, – пустился в оправдания шевалье. – Сколько я за свою жизнь ни встречал болонок, их всегда звали либо Амурами, если это кобели, либо Минетт. Откуда мне знать, что это не обязательное условие? Может, другие имена они просто не воспринимают. Я ведь не то чтобы знаток и ценитель этой прекрасной породы. Я хотел как лучше! Неловко вышло, правда, Эффиа? Но вы, конечно же, просто переименуете бедняжку Минетт, и дело с концом. Эффиа перекрестил болонку в Аристобриазиду в честь принцессы из модной оперы. Но опера вышла из моды так же стремительно, как завладела умами, и очень скоро никто, в том числе хозяин болонки, не мог вспомнить, как же в точности звучало имя главной героини, поэтому в обстоятельствах, не допускающих промедления, когда нет времени на то, чтобы собраться с мыслями и выговорить: «Аристобриазида, фу!» или: «Аристобриазида, пшла вон, тварь!» – все предпочитали использовать имя, данное собачке первоначально, и даже сам Месье. Наконец-то они прибыли, и Тримале увидел своими глазами Виллер-Котре. В сумерках, когда за окнами в частых переплетах играл теплый отблеск свечных огоньков, дворец показался ему красивым. Да он и был красив – дивно соразмерное, божественно гармоничное ренессансное строение из светлого камня, а неухоженность и заброшенность делали его романтичным и таинственным. Нет, решил Тримале, тут не так уж и плохо. Месье молнией пробежал по лестницам и галереям, кутаясь в плащ, и первым делом удалился в свои новые покои – ему надо было привести себя в порядок, – и Тримале впервые оказался предоставлен сам себе. До сих пор они не расставались с того самого момента, как первый раз легли в постель, и весь мир перестал существовать для них, а время остановилось. Теперь же Тримале словно очнулся, вынырнул из эротического дурмана, как пловец выныривает из омута, и хотя он все еще был далек от сожалений, но несколько протрезвел. Ему вспомнился Маникан, которого он еще не видел, но который, несомненно, был где-то рядом. Да, приходится признать, что, пустившись в свою новую авантюру, Тримале совершенно забыл о том, кого так любил. Теперь он вспомнил, и ему сделалось стыдно. Черт, он ведь даже не подумал написать Маникану и отправить письмо с тем же курьером, которого отослал Месье. Хотя это трусость – писать письма. О некоторых вещах надлежит говорить, глядя в глаза, как бы это ни было тяжело. Тримале был готов подвергнуться этому испытанию прямо сейчас, благо, Месье, кажется, собирался посвятить своему туалету немало времени (Тримале заметил целую процессию лакеев, тащивших в его комнаты ведра с горячей водой, так что это было явно надолго), но страшно не хотелось идти к Маникану с Эффиа на хвосте, а тот вцепился в локоть Тримале и отклеиваться не собирался. - Поздравляю вас, Гиш, – промурлыкал он, – и поздравляю монсеньора. Что за перемена с ним произошла! Стал как новенький: глаза блестят, щечки рдеют ярче любого кармина. Разве что заметна некоторая затрудненность в походке, но мне кажется, что даже она ему на пользу. - Не хочу показаться бахвалом, Эффиа, – ответил Тримале, – но мое лекарство обычно действует. - Ах, это лекарство! Как сказал поэт: «Бальзам снаружи и внутри, лишь хорошенько разотри…» Но скажите мне, о повелитель нашего повелителя, каковы будут ваши первые шаги на новом поприще? Скажем, не планируете ли вы побудить монсеньора покинуть это убогое место и переселиться в декорации, более подходящие вашей любви? - Вы не поверите, Эффиа, но о том же самом меня просил король. В разговоре с государями лучше забыть слово «нет», поэтому я, конечно, поклялся сделать все, что в моих силах, но вам признаюсь откровенно: я не знаю, как побудить монсеньора сделать то, чего он не хочет. - Шевалье знал, – вкрадчиво сказал Эффиа. – Полагаю, вы тоже найдете способ. - Шевалье пусть отрабатывает свои изумительные навыки на тюремных надзирателях, а я человек простой и бесхитростный. Я могу обещать лишь, что сделаю монсеньора счастливым, а там, возможно, он сам захочет вернуться к прежней жизни. Пока же он считает его величество виновником своего несчастья и чуть ли не своим палачом. Он заявил мне, что своего брата давно уже отравил бы, но короля отравить не может, поэтому решил просто никогда его не видеть, и ноги его не будет ни в Париже, ни в Сен-Клу, ни в других местах, находящихся в пределах досягаемости его величеством. Согласитесь, что, в свете постоянно высказываемых им намерений отравить кого-то, эта умеренность достойна всяческих похвал, и лучше бы нам радоваться ей и не требовать от него большего. - Хорошо, – смиренно ответил Эффиа, – но ведь на свете есть еще множество мест, достаточно удаленных от двора. Из владений монсеньора мне сходу приходит в голову Блуа. Или Шамбор. О, я обожаю Шамбор! Скоро весна, там будет дивно. Почему мы не можем предпринять маленькое путешествие? Мадам, кстати, можно оставить тут, если уж она должна страдать. Но за что страдаем мы? - Я поговорю с ним об этом, – пообещал Тримале. – К слову, я вовсе не считаю, что и Мадам должна страдать. Возьмем ее с собой в Шамбор. Думаю, мы с ней отлично уживемся, когда она поймет, что я не желаю ей зла. Эффиа вдруг глубоко задумался. - Где-то я уже слышал в точности эти слова… – пробормотал он. – Да никак от шевалье!.. Да, в самом деле, когда монсеньор только готовился вступить в брак, от шевалье мы услышали немало подобных рассуждений. Помню, как я выразил ему соболезнования в связи с объявленной помолвкой, а он ответил, со свойственной ему мягкостью и любезностью, что я не прав. «А вы как думали? – спросил он. – Что монсеньор женится на мне? Вам никогда не приходило в голову, что однажды ему придется выполнить свой долг? Хорошо еще, что ему досталась не какая-нибудь богомольная испанка, а женщина, которая его понимает». Мы все считали, что английская принцесса понимает нашего господина, и он сам пребывал в плену той же иллюзии, ведь они с Мадам были знакомы с детства и являлись, можно сказать, подругами. Она неоднократно видела его в платьице и не проявляла по этому поводу удивления или неприязни, из чего он вывел заключение, что она не станет возражать против того, что он и теперь иногда носит платьица. Ее описывали, как особу умную, образованную, склонную к некоторому вольнодумству, отчасти легкомысленную. Она любила все, что любит монсеньор: общество, развлечения, танцы, музыку, театр. И скоро мы все начали с нетерпением ждать свадьбы и мечтать о том, как чудно заживем все вместе, превратив Сен-Клу в подобие Телемского аббатства. Хотя нам и без Мадам жилось вполне весело и привольно, мы всегда рады новым лицам, в особенности прекрасным дамам. Чего вы на меня так уставились, скажите на милость? Вам никогда не приходило в голову, как трудно держать двор без женщин? Если вы хотите, к примеру, затеять балет, ну-ка, где вы возьмете достаточное число исполнительниц? Помню, монсеньор всегда сбивался с ног, вербуя правдами и неправдами красавиц на наши балы. Хорошо, что у него есть несколько подруг, которые всегда откликаются на его зов, но их все-таки маловато. Я, кстати, еще могу понять, почему наш двор обходят стороной мужчины, но женщины… Это так странно. Ваша сестрица мадам де Монако, насколько мне известно, дружна с монсеньором. Она вам подтвердит, что никто не способен обращаться с дамами так тонко и умело, как он, и притом его галантность никогда не является ловушкой, призванной усыпить бдительность жертвы. Он всегда бескорыстен. Его намерения всегда чисты. Может быть, как раз в этом все дело? Ведь женщина ни за что не поднимется с постели, не оденется, не причешется и не станет танцевать всю ночь напролет, если перед ней не будет всякую минуту маячить приманка в виде будущего мужа или любовника. Вы никогда не видели, как ведут себя наши дамы, когда остаются исключительно в своем кругу? Хотя откуда вам замечать, вас они, в отличие от меня, не сбрасывают со счетов окончательно, а вот мне приходилось наблюдать… А впрочем, мы отвлеклись. Я всего лишь хотел сказать, что мы все с большим нетерпением ждали Мадам и были готовы обожать ее и беречь. И даже шевалье. Монсеньор все еще чувствовал некоторую вину перед ним и собирался потребовать от короля, чтобы шевалье было позволено присутствовать на свадьбе, но тот, представьте себе, сам отказался от этой чести и заявил, что не допустит, чтобы начало супружеской жизни монсеньора было омрачено скандалом. Их план, насколько я понял, был таков: монсеньор устанавливает с молодой женой наиболее полное взаимопонимание и осторожно и тактично готовит ее к тому, что ее ждет. Поэтому при заключении брака никто из нас не присутствовал. Мы все оставались в Сен-Клу, в то время как молодые проводили медовый месяц в Фонтенбло, где в их честь были устроены всевозможные празднества. Говорили, что они выглядели прекрасной парой, прямо как Амур и Психея. Монсеньор писал из Фонтенбло, что все идет в соответствии с нашими замыслами. Хотя основным получателем этих писем был шевалье, думаю, он не утаил бы от нас, если бы что-то вдруг пошло не так. Поэтому, когда пришло известие, что монсеньор возвращается, никто из нас не встревожился. Мы решили, что он просто соскучился, или же Мадам захотела как можно скорее увидеть необыкновенный двор, в котором ей предстоит царить. В назначенный день мы все выехали навстречу самым пышным кортежем, какой смогли изобрести, с музыкантами, цветами и прочими затеями. И вот два наши кортежа, двигавшихся навстречу друг другу, встретились. Шевалье (он был верхом) спешился и приблизился к карете монсеньора. И произошло то, чего мы никак не ожидали: Мадам, которая сразу догадалась, кто этот сказочный красавец, осыпала шевалье ужасными оскорблениями, закричала, чтобы он убирался с ее глаз немедленно, нет, вообще убирался из Сен-Клу, и какое это неслыханное оскорбление, что он вообще посмел появиться перед ней. Сцена была безумная. Мы все были ошеломлены. Ну, вы понимаете: музыканты, цветы, Телемское аббатство, шевалье в сиянии своей богоравной красоты снимает шляпу, кланяется – и вдруг такое. Только потом мы узнали, что произошло. Видите ли, при дворе даже самые опытные люди постоянно совершают одну и ту же ошибку – они планируют: «Я расскажу тому-то то-то и то-то». Это бессмысленно. Исходить надо всегда из того, что расскажете не вы, а кто-то другой, и притом представит все в наименее выгодном для вас свете. Пока монсеньор чаровал Мадам и, наверное, аккуратно дозировал в разговоре сведения о своем любимом друге шевалье де Лоррене, кто-то другой грубо и бесцеремонно открыл ей глаза на всю правду, как она есть. И посреди всех развлечений, устроенных королем в Фонтенбло, посреди всех радостей медового месяца, потрясенная открывшейся ей истиной Мадам закатывает сцену своему мужу и устраивает допрос, на который монсеньор был вынужден ответить правдиво, ибо шила в мешке не утаишь. Идиллия была нарушена, и только по этой причине они так неожиданно прервали свое пребывание при дворе. И вот – безобразная сцена на дороге. Чтобы спасти положение, шевалье решил ретироваться (зная его характер, вы представляете себе, чего это стоило ему). Но монсеньор, без сомнения, утомленный путешествием в одной карете с мадам и желающий спрятаться за мужественное плечо своего милого, вцепился в него и заставил сесть в экипаж. Тогда Мадам вышла и пересела в карету к своим дамам. Словом, неловкость следовала за неловкостью, но все-таки я осмелюсь утверждать, что еще не все было потеряно. Когда монсеньор и шевалье вдвоем выходили из кареты, я специально оказался рядом и своими ушами слышал, как шевалье увещевает монсеньора, что Мадам – глупая маленькая девочка, а он должен проявить терпение. Они уединились и обедали с колокольчиком**, но сквозь закрытые двери можно было расслышать голос монсеньора (вы же знаете, его всегда слышно), который жаловался и возмущался. Что отвечал шевалье, неведомо, но, судя по всему, он пытался успокоить монсеньора, а когда понял, что слова не имеют действия, прибег к тому способу умиротворения и утешения, который так хорошо освоен вами. Вам, наверное, известно, что эти двое не всегда давали себе труд добраться до кровати и запереть дверь, если на них находил любовный стих, и мы все в любой момент и в любом месте времени рисковали на них наткнуться. Вдруг примчалась по-прежнему разъяренная Мадам, которой, вероятно, пришли на ум новые аргументы в затянувшемся споре с супругом. Я пытался уговорить ее нанести визит позднее, но она не стала меня слушать. Предоставляю вам догадаться, какое зрелище открылось ее очам. До сих пор ей доводилось только слышать, а теперь она еще и увидела. Испытаний оказалось слишком много для нее, и она в тот же день укатила назад в Фонтенбло. Монсеньор испытал облегчение, но спустя некоторое время шевалье указал ему на то, как странно и двусмысленно выглядит муж, от которого сбежала жена и проводит время в свое удовольствие. Монсеньор поехал за ней и против ее воли увез ее домой. Был новый скандал, а потом еще и еще – в том же духе. Мы уже не мечтали ни о каком Телемском аббатстве. Всем было ясно, что ничего хорошего из этого брачного союза не выйдет. Один лишь шевалье продолжал сохранять необъяснимый оптимизм и вел себя идеально, проявляя столько терпения и доброй воли, сколько, наверное, не проявил за всю свою жизнь. Тогда-то я пришел к выводу, что он все-таки любит монсеньора – ну, как умеет. Но в конце концов Мадам допекла и его. Ей к тому времени удалось заручиться безграничным расположением короля, чем она и пользовалась в своей борьбе с нами. До сих пор его величество не вмешивался в дела нашего двора, закрывая глаза на все, а тут вдруг начал вмешиваться – явно в угоду Мадам и подстрекаемый ею. Но мы недолго несли урон, ибо монсеньор сделал ход конем – донес на короля и Мадам матушке. После этого его величеству пришлось стать сдержаннее в покровительстве, оказываемом Мадам, а дальнейшее вам известно: притворная холодность обернулась холодностью настоящей. Но Мадам это не обескуражило, она всего лишь сменила амплуа – была торжествующей богиней, а стала бедной жертвой своего злодея-мужа и его ужасных миньонов, в особенности этого негодяя шевалье де Лоррена. Король по-прежнему на ее стороне, теперь уже больше из жалости и сентиментальных воспоминаний, но какая нам разница, каковы его мотивы, если результат один – бедствия, которые она навлекает на нас. Но, заметьте, мы не капитулируем. Разменяли ферзя, но партия еще идет. Более того, на нашей стороне доски появилась новая фигура, которая, надеюсь, принесет нам счастье. - Даже не мечтайте, – отрезал Тримале, когда Эффиа наконец-то замолчал и выжидающе уставился на него своими подведенными углем глазами. – Я в ваши игры не играю и в ваших войнах не участвую. - Но вам придется, – заявил Эффиа. – Шевалье тоже не хотел, и что с того? Двери отворились, и появился Месье, одетый во что-то огненно-красное и золотисто-желтое, блестящее, переливающееся, покрытое перьями, кружевами и бантами. Улыбаясь, протянул Тримале руку. - Надеюсь, вы не очень скучали, милый? Чем же мы займемся?.. Я показал бы вам дворец, но тут особенно не на что смотреть. О! Я не помню, вы когда-нибудь видели мое дитя? - Еще нет, монсеньор, – ответил Тримале. - Так пойдемте! Вас непременно нужно представить Мадемуазель. * Минетт - домашнее прозвище Мадам Генриетты. ** Т.е. полностью наедине и даже без слуг (которые в случае надобности вызывали с помощью колокольчика).