I Miss The Misery

Я чувствовала сталь, рассекающую мою плоть, но не могла ничего поделать. В темноте закрытых глаз вспышками света отражалась боль. Я бы всё отдала за передышку. Тело не подчинялось, будто кто-то перерезал связь между мозгом и двигательными нервами. Всё, что мне оставалось – молиться о том, чтобы это быстрее закончилось, и, если честно, каков будет конец, меня уже не интересовало. Лишь бы положить конец этой боли, рассекающей сознание острыми лезвиями скальпеля. Спустя время, думать становилось всё тяжелее, мысли становились вялыми и вязкими, паузы между ударами сердца становились длиннее, и мне казалось, что вот этот удар станет последним. Но, похоже, Судьба имела совсем иные планы относительно моей скорой смерти. Едва заметная боль обожгла запястье, после чего сердце в груди забилось с новой силой, будто кто-то вдохнул в неё новую жизнь. Боясь нарушить иллюзию, попыталась пошевелить пальцем, ведь только на это имела силы. От облегчения с глаз потекли слёзы. Кажется, даже боль ослабла, и я, наконец-то, потеряла сознание. Я всё ещё не могла отрыть глаз или двигаться нормально, но монотонный звук аппарата, отмеряющего мой пульс, был для меня лучом надежды, ведь он как никто другой мне доказывал, что я ещё жива, что это не предсмертные галлюцинации. Всё это – реально. И скоро я приду в сознание. Скоро опять смогу бегать, ловить монстров и ещё, обещаю, навещу своих родителей и брата. Да, я обязательно это сделаю. И быть может даже признаюсь в тех чувствах, что заставляют кровь закипать, а сердце отбывать радостный ритм, надоедливому охотнику, даже если эти чувства не будут взаимными. Я уверенна в том, что очнусь. Пусть не сегодня или завтра, но я обязана очнуться. Вот только наберусь побольше сил… Дин Винчестер Алекс пребывала в коме больше месяца, врачи говорили, что её мозг умирает и, если она придет в себя, вряд ли будет что-то помнить о прошлой жизни. Так же есть вероятность того, что она превратиться в овощ. Сейчас, смотря на её бледное лицо, я задавался вопросом, правильно ли поступил, когда решил во что бы то не стало спасти её из лап смерти. Когда мы прибыли на место, выследив следы машины, я понял, что уже слишком поздно. Девушка была накрыта синей тканью, которую используют в больницах, лишь сероватое лицо было открытым. Я смотрел на неё и пытался увидеть движение грудной клетки, но даже спустя несколько минут, она оставалась недвижимой. Во мне будто что-то оборвалось, будто что-то упало и разбилось вдребезги, превращаясь в пыль. Глаза жгло, но оставались сухими. Двигаясь будто в тумане, я подошел к девушке, чтобы убрать со лба влажную прядь белоснежных волос, когда послышалось хриплое дыхание. «Она всё ещё жива.» – мгновенно сообразил, набирая номер скорой помощи. Склонившись над телом, я ожидал нового хриплого вдоха, будто от этого зависела моя жизнь. - Ну же, девочка, давай, держись, – словно мантру повторял я, пытаясь согреть её холодные, словно лёд, руки, и даже не заметил, когда в комнату вошел брат. Он сжимал в руках ворох ткани, растеряно переводя взгляд с меня на Алекс. Я едва заметно улыбнулся, давая понять, что ещё есть надежда. Лишь бы скорая успела… - Они слишком спешили убежать, даже не закончили то, ради чего всё это затеяли, – медленно подойдя ко мне, Сэм всучил мне клубок тканей, из которых показалось лицо младенца. – Это девочка, она жива, но слишком слаба. Я нашел её на улице, в яме, которую они не удосужились даже зарыть. - Это ребёнок Алекс? – мозг отказывался принимать эту информацию, тогда как рука сама отодвинула ткань, чтобы предоставить возможность лучше рассмотреть хрупкое худощавое тело. Огромные глаза цвета грозового неба приоткрылись, а изо рта вырвался едва слышный всхлип. - Да, – брат не сводил глаз с кровавого пятна на ткани там, где под ним был распоротый живот девушки. Время шло, но я каждый понедельник в обязательном порядке навещал Алекс и её ребёнка. Я надеялся, что она слышит меня, слышит плач своего дитя и стремится к нему сквозь тьму забвения. Кстати, девочку назвали Викторией, в честь матери Алекс ( я узнал об этом, когда наводил о ней справки). Почему-то это имя сразу пришло мне в голову, когда медсестра спросила о том, как мы хотели бы назвать девочку. Мне это казалось правильным. Виктория стала мне словно собственной дочерью, о которой хотелось заботиться. Сэм редко приходил вместе со мной, объясняя это тем, что, когда Алекс очнется, она не будет рада видеть его. И вот, в один из таких понедельников она открыла один глаз, смешно сморщив носик от ярких утренних лучей солнца, осмотрела палату, натолкнувшись на меня взглядом. Я не мог ничего сказать, ошеломлённый её неожиданным и долгожданным пробуждением. - Дин? – прохрипела она слабым голосом, сжав мою руку, которой я держал её рук уже больше часа. - Я сейчас позову медсестру, – отойдя от шока, я подорвался с места, но был остановлен неожиданно сильной хваткой руки с синеватой кожей. Не понимая, что происходит и почему она меня остановила, я вернулся на место. - Что с ребёнком? – прошептала Алекс, облизав пересохшие губы. – Он жив? - Она, – поправил я, а на глаза девушки навернулись слёзы. – Она жива и уже практически здорова, ждёт маму. - Мне очень жаль, – устало закрыв глаза, Алекс заплакала, но уже не от облегчения. - Что ты, всё же теперь хорошо! – не понимая причину грусти девушки, растерялся я, но быстро пришел в себя и, боясь сделать больно, повернул лицо Алекс к себе, чтобы видеть её глаза. – Ты вернулась, ты жива… - Мне больно, – пропищала она, а я продолжал успокаивающе поглаживать большим пальцем руки её запястье. – Мне больно! - Ну же, перестань плакать, – добавив в голос твердости, скомандовал я, и она перестала плакать, лишь иногда всхлипывая. - Я хочу увидеть своего ребёнка, – спустя несколько минут заговорила девушка. - Да, конечно.