Баррикады

У Куроко сдавали нервы. Казалось бы, что после советов Тоширо у Тецуи в голове все должно было встать на свои места. Да, так и случилось — Тецуя понял, что зря только давал противоречиям пожирать себя изнутри, зато теперь у него появилась новая проблема, которая неприятно сжимала грудь и создавала в ней ощущение, чем-то похожее на пустоту. Как рассказать людям, которые ему дороги, что он умирает? Этот вопрос не давал Тецуе покоя, и из-за натянутых до предела нервов он наорал на свою маму. Буквально ни за что, просто потому что ему так захотелось. Он никогда не повышал голоса на свою мать. После этого Тецуя поднялся в свою комнату и развалился на кровати, отвернувшись к стенке. На улице уже давно стемнело, в комнате не был включен свет, и Тецуя пялился в стенку, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Ярость, что кипела в его груди, не давала нормально дышать, и ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы усмирить ее. Она искала выхода, причем немедленно, и Тецуя чувствовал, как она начала постепенно разъедать его грудь, словно кислота. Ему срочно нужно найти способ унимать чувства у себя внутри. Голова заболела с огромной силой, и Тецуя перевернулся на спину, сняв очки и положив их рядом с подушкой, ближе к стенке, а затем начал массировать виски и размеренно дышать, контролируя свое дыхание. Когда Тецуя наконец успокоился и закрыл глаза, делая еще один глубокий вдох, дверь в его комнату открылась, и из коридора в нее полился мягкий желтый свет. Тецуя даже не стал смотреть на то, как проходит в его комнату мама и садится на его кровать рядом с ним. — Тецуя, я могу тебе чем-нибудь помочь? Она не спрашивала, что у него случилось, не спрашивала, какого черта он вообще сорвался на ней. Видела, что что-то происходит, понимала, что из-за этого он на нее и сорвался. Не считала нужным уточнять такие мелочи. — Нет, мам. Не можешь. Сумико резко задержала дыхание, а потом осторожно выдохнула и взяла ладонь Тецуи в свою. Куроко открыл глаза, посмотрел на маму, поджав губы, и сжал ее ладонь в своей. — Прости меня, мама, прости, пожалуйста… Она всхлипнула и в полусидячем положении обняла Тецую, который лежал на кровати. Мама уткнулась носом ему в шею, а он порывисто выдохнул и осторожно провел свободной рукой по ее светлым волосам, прикрывая глаза. Молодец, довел мать до слез. Хорошо, что отец сегодня задержался на работе. Следующую неделю Тецуя не жил, а существовал, пытаясь смириться с мыслью о том, что ему все-таки придется рассказать то, что он хотел похоронить вместе с собой. Тецуя смотрел на улыбающегося Тайгу и не представлял себе, как это будет происходить. Он много раз прокручивал у себя в голове сцены своего признания, но каждую отметал, понимая, что они смотрятся неправдоподобно и очень глупо. Он начал делать запросы в интернете типа «как сказать о том, что я умираю» и поражался тупости людей, отвечающих тем, чтобы другие люди признавались прямо так, в лоб. — Серьезно, блядь? — шипел Тецуя, закрывая очередную вкладку в браузере с «дельным» советом. — Ебанутые. Тецуя закрыл крышку ноутбука и схватился за голову, пытаясь дышать спокойнее. Нервы совершенно ни к черту, он слишком часто начал показывать свои эмоции и выражать чувства. Он часто вспоминал просьбу Тоширо прийти к нему на похороны. Вспоминал, как легко согласился, но только сейчас понял, что именно его там ждет. Потому что если Тоширо рассказывал о своих друзьях исключительную правду, то Тецуя увидит, как на похоронах Ватанабэ сломается не один десяток человек. Эта мысль давила на Тецую, распирала изнутри, и он не находил ничего лучше, кроме как расплакаться. Реветь, пока противное чувство в груди не начнет уменьшаться в размерах, пока оно не перестанет давить на него изо всех своих сил. Не болезнь загонит его в могилу, а мысли. Тецуя кропотливо продумывал сценарий своего самоубийства. Он долго склонялся именно к тому, чтобы перерезать вены, и поэтому готовился основательно. И ему было страшно подумать, что что-нибудь может пойти не так, например, мама вернется рано с работы, или ему кто-нибудь позвонит или придет в гости, или вообще будут проблемы с горячей водой. Наверное, поэтому Тецуя думал над еще одним сценарием с револьвером его отца, который тот держит зачем-то в сейфе. От которого он даже знает комбинацию. Но это так, на всякий случай. Запасные варианты, которые он продумывал, когда ему нечем заняться. Думать о том, как он убьет себя, не имея никакой силы воли, стало чем-то даже привычным за одну лишь неделю. С этим уже точно надо что-то делать. Желание напиться росло с каждым днем и достигло своей критической отметки в пятницу вечером, когда обоих родителей не было дома. Тецуя оделся в обычную темную вязаную кофту и черные джинсы и спустился на кухню, открывая дверцу бара. Окинув внимательным взглядом каждую темную бутылку со спиртным, он приметил только одну, прозрачную, и потянулся к ней руками. — Абсолют, значит, — задумчиво прошептал он, начиная осматривать неоткрытую бутылку водки в своих руках. Такая стоит недешево, и ему придется выложить много денег, чтобы купить точно такую же в магазине и вернуть ее на место, чтобы никто ничего не заметил. Водка, мягкая, качественная, не резала горло, и Тецуя опьянел тогда, когда в бутылке осталась только половина содержимого. Зато трезветь он будет долго. Тецуя пялился на голубую надпись на бутылке и понял, что судьба никогда не делала ему настолько непрозрачные намеки. Он взял телефон со стола, за которым устроился, и непослушными руками набрал Акаши сообщение из нескольких иероглифов. — Абсолютный ублюдок, — хмыкнул он и со второй попытки убрал телефон обратно в карман джинсов, вставая из-за стола, — жди меня. Неприятное чувство онемевшего лица заставило его оттянуть ладонями щеки. Он, качаясь, подошел к холодильнику и настрочил кривое послание на специально прикрепленном магнитике с бумагой для записей своей матери, а потом поправил очки, окидывая взглядом кухню. Тецуя сполоснул рюмку и убрал ее обратно в бар, затем кое-как поднялся в свою комнату, закинул таблетки в рюкзак, предварительно выпивая две, и спустился обратно на первый этаж, умудрившись не упасть. На кухне он засунул наполовину пустую бутылку водки в рюкзак и погасил везде свет. В коридоре пытался натянуть на ноги кроссовки, а на плечи — куртку, и на это ушло намного больше времени, чем обычно. Полностью одетый Тецуя закрыл дом на ключ, поправил лямки рюкзака на плечах и направился в сторону центра, считая, что он даже не шатается. Прохожие не косились на него, значит, шел он действительно ровно. Или, может, они просто не могли разглядеть его походку, потому что на улице уже стемнело. Даже прогулка в распахнутой куртке вечером в начале ноября не смогла выветрить из него качественный алкоголь. Так и завалился в квартиру Акаши — веселый, пьяный и ничуточки не замерзший. — Ты в говно, — констатировал Акаши, наблюдая за тем, как Куроко, кое-как справившись с кроссовками, вешал свою куртку в шкаф, умудрившись при этом не спихнуть другую верхнюю одежду. Куроко улыбнулся и подхватил свой рюкзак с пола, куда он его и кинул (как еще бутылка не разбилась…), прошел в гостиную, а там уже шлепнулся на диван, доставая начатую бутылку водки. — Рюмки неси, — бросил он Акаши, который встал рядом с ним, скрестив руки на груди. — Я завтра учусь, — качнул головой он. — Хуево учиться через субботу, — философски выдал Куроко и начал рассматривать бутылку в своих руках. — Все равно неси. — А ты не многовато ли выпил? — ровно спросил Акаши и выхватил бутылку из рук Тецуи, игнорируя возмущенный вопль. — Я только разогрелся! — заныл Куроко, пытаясь выхватить бутылку из рук Акаши. — Ага, и уже набок заваливаешься, — хмыкнул он и поставил бутылку на журнальный столик так, что Куроко при всем желании не смог бы дотянуться до нее. — Что за повод? — Разве нужен повод, чтобы напиться? — удивился Тецуя, склонив голову, и пронаблюдал за тем, как Акаши присаживается на диван рядом с ним. Достаточно близко. — Когда напиваешься один — нужен. Тецуя улыбнулся и подался к Сейджуро, заворожено смотря в красивые глаза. — Мне грустно, — легко качнул головой Тецуя, и улыбка его превратилась в горькую усмешку. — А почему ты грустишь? — Сейджуро смотрел то в глаза Тецуе, то на его искривленные усмешкой губы. — Тебя когда-нибудь звал на свои похороны человек, которому еще жить да жить, но он скоро умрет? — вдруг спросил Тецуя, склоняя голову и приподнимая брови, на что Сейджуро только нахмурился. — А вот меня позвали, представляешь? И я пообещал прийти, — он растянул губы в какой-то уже истеричной улыбке и повернул голову в сторону, разглядывая журнальный столик. — Нет, ну не пиздец ли? Он сильно прикусил свою искусанную губу до крови, для него за неделю это стало обычным делом, поэтому он без удивления слизывал кровь со своей нижней губы, очень тяжело выдыхая. Это тоже было причиной того, что Тецуя захотел напиться до бессознательного состояния. Просьба Тоширо перевернула его мир с ног на голову, переполошила и так психически неустойчивого Тецую, и он часто вспоминал серьезное выражение лица Тоширо. Тецуя предпочел бы забыть внимательный взгляд насыщенных зеленых глаз, но такие ему однажды во сне приснились и, похоже, не в последний раз. — Я что-то так заебался за эту неделю, Акаши-кун, — он повернул голову к Сейджуро и посмотрел ему в глаза. — Вот здесь болит ужасно, — он положил руку себе на грудь, хмурясь и прикрывая глаза. — Так, что хочется либо реветь, либо пить, либо вообще застрелиться нахуй. С первым и вторым справляюсь отлично, а вот с третьим — кишка тонка. А так я бы, наверное, сейчас здесь с тобой не сидел. Тецуя открыл глаза, когда чужая теплая ладонь коснулась его щеки, и посмотрел с интересом. Сейджуро же подался еще ближе, внимательно смотря в голубые, пьяно блестящие глаза. — У меня настроение меняется чаще, чем у девки во время ПМС, — начал Тецуя, не понимая, что дальше просто не сможет остановиться. Ему срочно нужно выплеснуть все то, что копилось в нем, хотя бы гребаную часть, хотя бы так. — Я понял, что нихуя не умею выражать свои чувства, и теперь они на меня давят изнутри так, словно хотят разорвать. Меня переполняют эмоции, боль в моей голове становится сильнее с каждым днем, а я все равно пью дневную дозу таблеток, потому что боюсь панических атак, — Сейджуро на этом моменте удивленно убрал руку от его лица, а Тецуя только понимающе кивнул. — Я не говорил, да? Я, блядь, больной на голову, причем в прямом смысле. Мудак, у которого рука дрогнет убить себя. Потому что нормальный, здравомыслящий человек уже бы давно пошел и сбросился с какой-нибудь ебаной крыши, потому что ну нельзя столько терпеть такую хуйню! Силы воли мне не хватает, понимаешь? И, пиздец, но эту тупую, самую ебанутую боль в голове могут перекрыть только две вещи! Алкоголь, что, сука, логично, исходя из того, что у меня сейчас в голове такая ахуенная пустота, что все мысли можно перебрать по полочкам, и твои прикосновения. Вот последнего вообще не понимаю! — он истерично расхохотался, вытирая выступившие на глазах слезы. — Ты, бля, волшебник какой-то или кто ты вообще? Тецуя перевел дыхание, наблюдая за шокированным лицом Сейджуро, который явно был поражен такой речью. Тецуя вновь куснул себя за губу, пробуя кровь на вкус, стер скатившиеся по щекам слезы одним движением руки, как ребенок, который не хочет, чтобы кто-то увидел, как он плакал. В другую свою руку взял ладонь Сейджуро и увидел, как у Акаши в глазах вдруг проскочила какая-то мысль. Он качнул головой: — Мне спокойнее, когда я держу тебя за руку. Или не спокойнее… сейчас будем вместе разбираться в моих чувствах, да, Акаши-кун, ты ведь вроде как хотел разобраться во всем этом, да? Надеюсь, не передумал? Помнишь же наш ночной разговор пару недель назад? Так представь себе, через несколько дней я перестал видеть галлюцинации! Я сначала этого не заметил, а потом понял, сука, что чего-то не хватает. Колись, Акаши-кун, как ты это делаешь? Очередная тирада была закончена порывистым выдохом, а потом Тецуя начал дышать тяжело и часто, пытаясь восстановить свое дыхание. Он смотрел на неслабо удивленного Сейджуро, который, наверное, даже не подозревал, как много демонов сидит в обычном, на первый взгляд, мальчишке. Акаши красивый, зараза такая. Выразительные глаза, обрамленные густыми черными ресницами, смотрели так, что Куроко не особо понимал, о чем он думал. Куроко блуждал взглядом по его лицу, подмечая острые скулы, пухлые, мягкие — это он на опыте убедился — губы, которые хотелось просто зацеловать. Куроко опустил взгляд еще ниже, на длинную шею и острые ключицы, так красиво выглядывающие из-под кофты бордового цвета. Дальше Тецуя смотреть не мог, поэтому громко усмехнулся, прикрывая глаза. А затем улыбнулся уже нежно, открыл глаза и протянул свою ладонь к лицу Сейджуро, очерчивая большим пальцем скулу. — Какой же ты все-таки красивый, — завороженным шепотом сказал Тецуя, не придавая особого значения тому, как дрогнули брови Сейджуро. — И просто не представляешь, как я тебя люблю. Я готов на стенку лезть от того, как меня распирает это чувство. И, знаешь, оно становится только сильнее, когда я прикасаюсь к тебе. Я первое время пытался от него избавиться, потому что оно казалось неприятным. Оно и сейчас неприятное, давит, — немного извиняющимся тоном проговорил он. — Я хочу реветь, касаться тебя, целовать твои губы, лицо, шею, покрыть поцелуями все твое потрясающее тело. Уже заметил, сколько во мне противоречий, да, Акаши-кун? — издевательским тоном спросил Тецуя, когда Сейджуро уже совсем нахмурил брови. — Поэтому — не хочешь закончить это прямо здесь и сейчас? — В смысле? — тихо спросил Сейджуро, и уголок его рта дрогнул. Тецуя убрал руку от его лица, положил ее на колено, поверх мягких на ощупь домашних штанов, и выразительно приподнял брови. — Разложи меня прямо на этом диване, — ровно проговорил Тецуя. — Трахни так, чтобы я на всю свою оставшуюся жизнь запомнил. Выбей всю дурь из моего больного мозга. Тецуя мог бы продолжить ряд подобных синонимов, но осекся, замечая, как опасно сверкнули глаза Сейджуро. Он перехватил ладонь Тецуи, лежащую на его колене, сильно сжимая пальцы на запястье, и сам подался вперед к нему. Тецуя заинтересованно склонил голову и улыбнулся, ожидая еще какой-нибудь реакции от не на шутку разозлившегося Сейджуро. — Ты же хотел знать, Акаши-кун, — заговорщицки прошептал Тецуя, смотря на Акаши с нескрываемой усмешкой. Чуть ли не потешаясь над ним и над яростью, которую сейчас хорошо можно было разглядеть в его глазах. — А может, не был готов к такому повороту? Может, думал, что все намного проще, а? А вот нихуя, — он попытался вырвать свою руку из мертвой хватки, но попытка провалилась, и Тецуя только зло сверкнул глазами в сторону Сейджуро. — А теперь отпусти. — Хочешь, значит, чтобы я тебя трахнул прямо на этом диване, — задумчиво произнес Сейджуро, ухмыляясь. Тецуя вздрогнул всем телом, когда увидел какой-то маниакальный блеск в глазах Сейджуро. В следующую секунду Тецуя уже был опрокинут на диван и придавлен к нему мощным телом. Он дышал загнанно, чувствуя жар, исходящий от Сейджуро, сам же Акаши наклонился к его уху и горячо прошептал: — Я понимаю, что тебя просто переполняют противоречия, и сейчас ты мне это очень хорошо доказал, — Тецуя задержал дыхание, напряженно слушая прижимающегося к нему Акаши. — Может быть, расскажешь мне все, раз на то пошло? — Тецуя выдохнул, когда чужая ладонь коснулась его шеи. — Потому что я почти на сто процентов уверен, что это не все, что ты хотел сейчас рассказать. Тогда давай, не скрывай ничего, — он куснул мочку уха, из-за чего Тецуя вздрогнул, пытаясь скинуть с себя горячее тело. — Я внимательно выслушаю тебя даже в таком недвусмысленном положении, — Сейджуро чуть приподнялся на ладонях и рукой, которой прикасался к шее Тецуи, теперь схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Тецуя был напуган, и не на шутку, хоть и сам понимал, что просто-напросто нарвался. Теперь же ему очень больших трудов стоило контролировать бешено молотящее в грудной клетке сердце и не давать страху подобраться так близко, чтобы было поздно. — Я рассказал тебе все, — дрогнувшим голосом сказал Тецуя, сразу же почувствовав, как защипало в глазах. Сейджуро качнул головой с ухмылкой на красивом лице. — Нет, не все, — он провел ладонью по его лицу, подмечая, как дернулся Тецуя от такого простого действия. — Ты ведь даже напившись до никакого состояния очень хорошо соображаешь, тебе просто хочется постоянно говорить, однако поток своих мыслей ты умеешь контролировать просто отменно, никогда не болтаешь ничего лишнего, — Сейджуро снисходительно улыбнулся, когда увидел, как в недоумении вздернул свои брови Тецуя. — Ты действительно думал, что наблюдать за людьми и делать выводы из этих наблюдений можешь только ты? Брось, Тецуя, мы же с тобой столько раз пили вместе. Сейджуро сейчас жутко давил на него. Тецуя в безысходности прикрыл глаза, и слезы, что до этого застилали его взор, теперь скатились по вискам. Сейджуро ладонью, которая касалась скулы Тецуи, почти ласково стер мокрые дорожки с бледной кожи, и Тецуя сглотнул вязкую слюну и прикусил свою губу. — Акаши-кун, — уголок губ Тецуи дрогнул, что могло вполне себе означать, что он сейчас просто расплачется. — Я банально не могу рассказать тебе всего. Даже находясь под действием алкоголя, я понимаю, что еще слишком рано для этого, — слезы вновь текли по его лицу, и Сейджуро сел на бедра Тецуи, приподняв его за собой. Он усадил Тецую лицом к себе между своих ног, придерживая за спину, таким образом, что как Тецуя, так и Сейджуро могли обхватить бедра друг друга ногами. Тецуя уложил свои ладони на плечи Сейджуро и, не в силах смотреть ему в глаза, просто уперся взглядом в свою бледную руку. — Что же ты такое хочешь мне сказать, а? — тихо спросил Сейджуро, снова стирая слезы с его лица, и Тецуя точно не знал, хотел ли он сейчас попробовать надавить на него с помощью такого вопроса. Зато Тецуя точно знал, что признаться в том, что он умирает, он точно не может. Даже в таком состоянии. Потому что одно дело, когда ты наконец можешь выплеснуть все свои эмоции и чувства, что копились в тебе долгое время, и совсем другое, когда нужно сказать о таком человеку, которого любишь. — Зачем ты вообще пришел, если не хотел рассказывать основного, Тецуя? — поинтересовался Сейджуро, проводя ладонью по его пояснице, надавливая, из-за чего Тецуя чуть выгнулся ему навстречу и закусил губу. Снова до крови. — Водка напомнила мне о тебе. Не сама водка. Название. Сейджуро бросил взгляд на водку, читая надпись на бутылке, потом с секунду смотрел на Тецую и вдруг рассмеялся, наверное, даже истерически, утыкаясь лбом ему в плечо, и Тецуя непонимающе тоже посмотрел на бутылку. — Ты идиот, Тецуя, — отсмеявшись, выдал Сейджуро и посмотрел на недоумевающего Тецую чуть снисходительно, словно понял все причины и мотивы его поступков. — А я не знал, да? Тецуя смотрел пустым взглядом и только прикрыл глаза, когда чужие мягкие губы коснулись его шеи. Сейджуро вновь уложил его на диван, в этот раз осторожно, седлая бедра и склоняясь над его лицом, при этом красиво выгибаясь в пояснице. Акаши поцеловал Тецую в губы, не встречая совершенно никакого сопротивления, только чувствовал, как подрагивает тело под ним. На губах, правда, Сейджуро долго не задержался: поцеловал Тецую в щеку, скулу, затем прикусил мочку уха, сразу же услышав, как сбилось дыхание у Тецуи. Сейджуро улыбнулся и спустился к шее, вдыхая запах тела. Тецуя дышал взволнованно, ему казалось, что его сердце готово в любую секунду вырваться из его груди. Он вздрогнул от нежных, но таких обжигающих прикосновений Сейджуро к его коже на животе, почувствовал мягкие, ненастойчивые поцелуи на своей шее и неуверенно запустил ладонь в волосы Сейджуро, начиная перебирать короткие пряди. Все тело Тецуи словно прошиб электрический ток, в груди начало зарождаться странное, щекочущее чувство, ранее ему не знакомое. Он не знал, подействовал ли на него так алкоголь или, может, он испытывал все эти эмоции от одних лишь прикосновений из-за того, что так долго этого ждал. Вибрация в кармане джинсов Тецуи напугала их обоих. Сейджуро замер, выдохнул через нос и отстранился, а сам Тецуя вздрогнул, кое-как доставая телефон из кармана, при этом еще и задев ногу Акаши. Сейджуро выхватил телефон из его рук и посмотрел на имя звонившего, ухмыляясь. — Молчи, ладно? — скорее приказал, чем попросил, Сейджуро, а Тецуя уже хотел было открыть рот для того, чтобы начать возмущаться, но Акаши уже ответил на звонок. — Добрый вечер, Куроко-сан, — Тецуя попытался сбросить Сейджуро со своих бедер, на что сам Акаши только ухмыльнулся и прижал указательный палец к своим губам, многозначительно приподнимая брови. — Да, он сейчас у меня. Пришел какой-то грустный, я напоил его ромашковым чаем, сейчас он спит. — Сейджуро надавил свободной рукой на плечо Тецуи, не позволяя тому встать. — Нет, не беспокойтесь, утром будет дома, это я могу вам обещать, — он обворожительно улыбнулся, а Тецуя смотрел на него в немом шоке. — И вам доброй ночи. Он захлопнул крышку телефона и положил его на журнальный столик, наблюдая за палитрой эмоций в глазах Тецуи. — Ты… — прошипел он, вновь пытаясь скинуть чужое тело с себя. — Слезь с меня. Сейджуро только мило улыбнулся и встал с дивана, а Тецуя сразу же подорвался и понесся по направлению к выходу из этой квартиры, игнорируя при этом тот факт, что при резком подъеме с дивана у него потемнело в глазах. Наверное, если бы не это, то Тецуя быстрее бы среагировал, и его, возможно, не прижали бы лицом к первой попавшейся стене. — Куда это ты собрался? — Сейджуро опалил заднюю часть его шеи горячим дыханием, из-за чего кожа Тецуи покрылась мурашками. Он, вновь чувствуя, как алкоголь подействовал на его голову, резко развернулся к Акаши лицом, с вызовом смотря ему в глаза. — Ты сейчас на этом диване трахал мой мозг, — зло прошипел он, и Сейджуро уперся в стену ладонью, чуть выше головы Тецуи, приближаясь ближе, — а не тело. — А надо было? — в удивлении изломил брови он. Тецуя открыл рот, чтобы возмутиться, но Сейджуро оказался быстрее него: — Могу исправить. Он с характерным звуком ударил другой ладонью рядом с головой Тецуи, из-за чего последний вздрогнул. Сейджуро улыбнулся чуть безумно, склонился к его губам и, когда Тецуя уже сам хотел потянуться к нему, вдруг выговорил прямо в губы Тецуи: — Но не буду. Он с прищуром отстранился, убирая обе руки от стены, и Тецуя просто тупо стоял и не втыкал. А потом вздохнул так безнадежно, словно ему пришлось столкнуться с величайшей глупостью в мире, и приложил свою руку ко лбу. — Ты же меня понял… — пробормотал Тецуя, как-то устало убирая руку от лица и поглядывая на Сейджуро, который сейчас просто усмехался над ним. — Не строй из себя дурака. — В следующий раз будешь лучше формулировать свою мысль, — пожал плечами Сейджуро, на секунду прикрывая глаза во время этого действия. Тецуя широко открыл рот и негодующе воскликнул, всплескивая руками: — Я пьян! — И это тоже причина, — задумчиво проговорил Акаши, окидывая Тецую внимательным взглядом. — Ты только представь, как бы тебе было неловко на следующее утро. Тецуя, кажется, был переполнен возмущением до краев. Нет, этот парень только что действительно трахнул его мозг, но зато сейчас он заботился о том, чтобы тело в целом осталось в нормальном состоянии! Нет, вы только посмотрите на это! — Не надо заботиться обо мне в таком ключе, — зло процедил Тецуя, неотрывно смотря в глаза Сейджуро, на что тот только фыркнул. — В принципе, ты можешь по этому поводу не беспокоиться, — Акаши скрестил руки на груди, все так же сохраняя некое расстояние между Тецуей и собой. — Это ты только когда пьяный такой дерзкий и самоуверенный, в таком состоянии я тебя даже пальцем не трону. Тецуя охнул и интенсивно кивнул головой, словно соглашаясь со всеми словами Сейджуро, на что тот только прищурился, а Тецуя ровно произнес: — Ты уже тронул. — Не удержался. — Если бы не моя мама, мы бы уже давно трахались, — раздраженно выдал Тецуя и спиной оперся о стенку, к которой пару минут назад прижимал его Сейджуро. — У меня нет проблем с самоконтролем, Тецуя. Я бы остановился. — Акаши-кун… — Тецуя оттолкнулся от стенки и подошел ближе к Акаши, с вымученной улыбкой заглядывая ему в глаза. — Ну что тебе стоит? — Ты жутко пьян. Я знаю, что ты не любишь, когда к тебе прикасаются, а тут даешь так откровенно лапать себя. — Потому что я люблю тебя, — произнес Тецуя как само собой разумеющееся. — Ты единственный, от чьих прикосновений мне не хочется уходить. Алкоголь помогает мне избавиться от боли и почувствовать себя свободным. Хотя бы на какое-то жалкое мгновение, хотя, знаешь, я и так свободен, то есть не ограничен такими жесткими рамками, как другие подростки. Но самое важное — алкоголь позволяет мне сказать то, что я чувствую, — он прижал руки к своей груди и опустил взгляд вниз, в вырез кофты Сейджуро, — помогает мне выразить свои… желания. — А смог бы ты вот так просто взять и предложить мне трахнуть тебя в трезвом состоянии? — Конечно, если оно будет нужно, — даже не задумавшись, ответил Тецуя, после чего поднял взгляд на лицо Сейджуро и увидел, как тот закатил глаза. — Все, хватит, Тецуя, — он схватил его под руку и протащил через весь зал в сторону своей комнаты. — Иди проспись. — Ага, до дома только дойду, — он пытался тормозить ногами, но Акаши тащил его за собой, словно бульдозер. Когда они оказались в комнате, в которой, кстати говоря, не был включен свет, Сейджуро подтолкнул его к своей большой двуспальной кровати, а Тецуя на такое действие развернулся к нему лицом, пытаясь разглядеть в темноте глаза Акаши. — Ты спишь здесь. На моей кровати, — тоном, не терпящим возражений, произнес Сейджуро. Тецуя только хмыкнул и приблизился обратно к Акаши, осторожно, чуть ли не грациозно, что просто невозможно в его нынешнем состоянии, чтобы Акаши в темноте не увидел его движений. На секунду у него из головы вылетела мысль о том, что Сейджуро прекрасно видит в темноте. Как кот. Тецуя огладил плечи Сейджуро через хлопковую ткань кофты и задрал голову, все-таки разглядев некий блеск в чужих глазах. — Если только с тобой и без одежды, — прошептал он, утыкаясь носом Акаши в шею и вдыхая такой потрясающий, бесподобный запах Акаши Сейджуро. Просто не описать словами. Он резко выдохнул, прикасаясь губами к длинной шее, сразу же почувствовав, как Акаши невольно отвел голову в сторону, открывая незащищенную часть тела. — Прижавшись друг к другу. Казалось, что Сейджуро стоило больших усилий мягко отстранить льнущего к нему Тецую. Наверное, Сейджуро останавливал исключительно тот факт, что Тецуя пьян. Да, это была единственная причина, по которой Тецуя все еще стоял на ногах, а не лежал под ним на кровати и не извивался змеей от его горячих прикосновений. Сейджуро хмыкнул и насмешливо выдал: — Многовато хочешь, Тецуя. Ты спишь без меня и в одежде, — он вновь осторожно подтолкнул Тецую к кровати, на которую в этот раз Тецуя сел, но ложиться, кажется, не торопился. — А ты споешь мне колыбельную и погладишь по головке, чтобы я уснул? — все-таки шутливым тоном спросил Тецуя, проводя ладонью по приятной на ощупь ткани постельного белья. — Если будешь себя хорошо вести, то может быть, — хмыкнул Акаши, передергивая плечами, и переступил с ноги на ногу. — Какой обезнадеживающий ответ, — тихо произнес Тецуя, поворачивая голову в сторону подушки. — Спи уже, Тецуя, — вздохнул Сейджуро, опускаясь на кровать рядом с Тецуей, от чего последний вдруг посмотрел на него заинтересованно. — Завтра поговорим. Хотя… вряд ли. Что-то подсказывает мне, что ты будешь красный, как помидор, — усмехнулся он. — Я пожалею обо всем этом позже, — решительно проговорил Тецуя, и Сейджуро уже внутренне подготовился к еще одному предложению трахнуть его, но приятно удивился, услышав робкое «обними меня, пожалуйста». Здесь не было никакого подтекста — Сейджуро бы сразу разглядел что-то недоброе в глазах Тецуи, который совершенно разучился скрывать свои эмоции. И Сейджуро обнял его осторожно, но крепко, чувствуя, как его тоже заключили в крепкие и искренние объятия. — А теперь спи, Тецуя. Тецуя отстранился от Сейджуро и лег на кровати, прикрывая глаза. Сейджуро встал с кровати и направился к двери, услышав тихое «до завтра, Акаши-кун». Акаши прикрыл дверь в свою комнату, щурясь от мягкого света, горящего в гостиной. Акаши понимал, что Куроко тоже может поддаться своим желаниям и демонам, что скрываются в нем. Но Акаши решительно не понимал, какой именно секрет хранит Тецуя, сейчас спокойно засыпающий на его кровати. Даже не секрет, а тайна, покрытая мраком, и именно из-за этой тайны, Акаши чувствовал, в Куроко и поселились эти демоны. Демоны, пожирающие его изнутри из-за того, что Тецуя просто-напросто не умеет выражать свои эмоции. Для Куроко единственный выход, как понял Акаши, это напиться. Потому что именно сейчас, когда Тецуя был под градусом, он смог более-менее раскрыться Акаши, выплеснуть хоть какую-то, может, даже самую малую часть своих эмоций. И теперь Акаши вертел наполовину пустую бутылку водки с говорящим названием в своих руках, понимая, что ему придется очень хорошо подумать над каждым словом, сказанным Куроко. Ведь это был натуральный крик души. Акаши усмехнулся и прошел на кухню, а там уже поставил бутылку в свой бар, оглядывая его критическим взглядом. Ему, кажется, скоро восемнадцать лет, а у него уже такой бар, что любой бы взрослый позавидовал. Только вот Акаши сам бы себе никогда не завидовал. Особенно, если это касается алкоголя. *** Тецуя проснулся с больной головой и ужасной сухостью во рту, словно он в последний раз пил воду в прошлом веке. Кое-как сев на кровати, он нащупал на тумбочке свои очки и надел их на нос. Головная боль накатывала волнами, сидела где-то в макушке, но для Тецуи было одно хорошо — это была не та боль, что преследовала его с детства. Именно поэтому похмелья у Тецуи почти никогда не было, но, видимо, это не тот случай. Все-таки напиваться одному — гиблое дело. Мозг начал подкидывать совершенно неприятные воспоминания о прошлой ночи, и Тецуя только схватился за голову, с горечью понимая, какой же он идиот. Приперся же к Акаши и свалил на него свои проблемы сплошным, совсем несвязным потоком. Кажется, его ждет серьезный разговор. Вставая с кровати, он думал о том, что про самоубийство говорить было абсолютно необязательно. Он, вместо того чтобы пойти на кухню, пошел в ванную, где долго смотрел в зеркало, опираясь ладонями о бортик раковины, и думал о том, что с его обкусанной донельзя губой нужно что-то делать. Она жутко саднила, когда Тецуя провел по ней языком и почувствовал слабый привкус крови. На синяки под глазами лучше было вообще не смотреть. Если так подумать, то Тецуя был немного похож на наркомана, не хватало только ранок от уколов на венах, а так полицейский вполне бы мог остановить его и спросить, все ли с ним в порядке. Тецуя мотнул головой и тяжело выдохнул, а потом снял очки и умылся прохладной водой. Почувствовал боль в губе, а потом увидел, как в раковину упала красная капля, и понял, что случайно вновь потревожил ранку. Заживать будет долго, учитывая, что у Тецуи уже вошло в привычку терзать собственные губы. Тецуя вышел из ванной и прошел через большую гостиную прямо на кухню, где и нашел сидящего за обеденным столом Акаши. Он перевел взгляд с телефона на Тецую, вставшего в дверях, и ухмыльнулся: — Ну, доброе утро, Тецуя. Куроко нахмурился, когда Акаши показывал ему ладонью сесть напротив него, и прошел к столу, сел, чуть замешкавшись. Акаши от телефона не отвлекался, что-то кому-то писал, совершенно не обращая внимания на Тецую, который, кажется, чувствовал себя не в своей тарелке. Стыд. Вот, что испытывал Тецуя. Противное чувство, заставляющее чуть ли не забиться куда-нибудь в уголок и кусать локти, выдирать волосы на голове и жмуриться, пока оно, наконец, не пройдет. Акаши встал из-за стола и прошел к кухонным шкафам, включил электрический чайник и обернулся к Куроко. — Чай будешь? Или, может, чего покрепче? Ну, он просто физически не мог его не подъебать. Тецуя криво улыбнулся. — Чай буду, — прохрипел он, а Акаши отвернулся от него и подошел к холодильнику. Через несколько минут перед Куроко стояла кружка с ароматным чаем с лимоном, а сам Акаши сел на свое место, вновь утыкаясь в телефон, начиная что-то вычитывать. Ну неужели этот разговор придется начать именно Тецуе? Тецуя посмотрел на часы и удивленно спросил у Акаши: — Почему ты не в школе? — Я не учусь по субботам, — ровно ответил Акаши, отрываясь от телефона, и смотрел выжидающе, пока у Тецуи в голове сложилась логическая цепочка. — Ты обманул меня, — сделал вывод Тецуя, как-то неверяще смотря в глаза Акаши. — А я поверил. — Не был бы пьян, не поверил бы. Тецуя вздохнул и отхлебнул из своей кружки немного горячего чая, чувствуя, наконец, как проходит сухость во рту. — Я же тебе вчера объяснил все… — тихо проговорил он, и Акаши со вздохом убрал телефон на стол. — Знаешь, ты был слегка пьян, поэтому половины я не понял, да и половина была несвязным бредом. Может, расскажешь все еще раз? Давит. Натурально давит на Тецую. Он вовремя вспомнил о своей губе, успевая не прикусить ее. Сейджуро смотрел прямо в глаза Тецуе, и из-за этого у него сложилось впечатление, что он видит его насквозь. — Не могу, — выдохнул он, скрещивая руки на груди. — А что, ты способен вести задушевные беседы только напившись? Снова давит. Скорее всего, специально. Тецуя был уверен на все сто двадцать процентов, что специально, поэтому смотрел на Акаши с нескрываемой злостью. — Да, только так и получается. — Что же, очень плохо, — Акаши положил локти на стол и посмотрел на Тецую, кривя губы в усмешке. — Мне научить тебя выражать свои эмоции? Тецуя моргнул и подвис. — А ты… можешь? — выдал Тецуя, немного с подозрением косясь на спокойного Сейджуро. — Могу, только это будет очень сложно. Для тебя, по крайней мере. — Почему сложно? — Потому что тебе нужно довериться мне. На все сто процентов. Иначе ничего не выйдет. Тецуя со вздохом прикрыл глаза. Так и знал, что будет какой-то подвох. Довериться полностью — это то же самое, что рассказать о том, что ты скоро умрешь, или нет? Если нет, то можно попробовать. Тецуя никогда не доверял никому безоговорочно. Возможно, верил, но доверять — никогда. Например, он верил своей команде по баскетболу, верил Кагами, своему новому свету, верил в Кагами, но никогда ему не доверял. Потому что довериться кому-то действительно сложно. — Что ты вкладываешь в понятие «доверие»? — наконец спросил Тецуя, стараясь ровно смотреть в глаза Сейджуро. — Сможешь ли ты доверить мне всего себя, зная, что я тебя никогда не предам? — Это… очень серьезное заявление, Акаши-кун, — голос Тецуи дрогнул, и он буквально на секунду отвел свой взгляд. — Ты говорил, что не знаешь, что чувствуешь ко мне, но теперь говоришь о вечной преданности… Такими словами не разбрасываются. — Я никогда не разбрасываюсь словами, — чуть жестче, чем стоило, проговорил Сейджуро. Тецуя сделал большой глоток все еще горячего чая и на выдохе произнес: — Это сложно. Вряд ли у меня получится, — качнул головой он. — Ты можешь открываться постепенно, я не буду давить. Тецуя смотрел в красивые глаза Сейджуро, пытаясь найти в них хотя бы намек на то, что Акаши настроен нерешительно. Пытался найти в них хотя бы тень сомнения, но устало вздохнул, понимая, что Сейджуро настроен очень даже серьезно. — У меня есть условие, — сказал Тецуя, сжимая одну свою ладонь в другой, и Сейджуро в интересе приподнял свои брови. — Мне не нужно, чтобы ты был предан мне всегда. Возможно, прозвучало даже жестко, возможно, Сейджуро сейчас совсем передумает, возможно… Но это исключительно для его пользы. Тецуя должен быть уверен в том, что Сейджуро не останется с ним после его признания только из-за того, что сейчас что-то там ему пообещает. Потому что Тецуе такого не надо. — Я не знаю, что ты вкладываешь в понятие «преданность», — начал Тецуя, увидев, как поменялось лицо Сейджуро, — и как много оно для тебя значит. Для меня же это значит, что человек никогда не покинет тебя, будет всегда хранить тебе свою верность, несмотря ни на что. Если для тебя это то же самое, то я всего лишь хочу сказать, что ты… волен уйти от меня в любую минуту. Тецуя чувствовал, что сейчас их с Сейджуро отношения перейдут на совсем другой уровень. Тецуя просто должен знать, что Сейджуро всегда будет свободен, всегда сможет от него уйти. Даже после признания, особенно после него. — Почему это для тебя так важно? — осторожно спросил Сейджуро, наблюдая за взглядом Тецуи. — Ты поймешь позже, — выдохнул он, потирая кулаком лоб. — Но… это мое условие. Сейджуро задумчиво склонил голову набок, и взгляд его в какой-то момент потемнел. Тецуя хотел, чтобы Сейджуро отказался. Тецуя хотел, чтобы Сейджуро согласился. — Мутно это, Тецуя, — не спеша сказал Акаши, скользя взглядом по лицу Тецуи. — Я вижу выгоду для тебя в твоем условии только в одном конкретном случае, и я бы, наверное, даже не согласился на такое, однако… — он остановил свой взгляд на искусанных губах Тецуи, а потом вдруг резко поднял его на голубые глаза, — я согласен на твои условия. Тецуя выдохнул. В груди на секунду что-то оборвалось, и Тецуя не понял, что сейчас чувствует. Ладони вспотели, спина, кажется, тоже (ну и жарко же у него в квартире!), дышать буквально на мгновение стало невозможно. — Если простым языком, то мы встречаемся, — как бы невзначай отметил Сейджуро, откидываясь на спинку своего стула. Тецуя усмехнулся. — Я и так это понял, — и попытался невозмутимо сделать глоток чая из своей кружки. Получилось не особо — Сейджуро видел, как Тецуя взволнован, поэтому перевел свой взгляд сначала на стол, за которым они сидели, а потом и вовсе взял в руки телефон, начиная вновь что-то писать. Тецуя старался дышать через раз — он понимал, что чувства не захлестнут его в присутствии кого-то, он сможет разобраться с ними только тогда, когда останется один. Он знал точно только одно — противоречия больше не пожирали его, потому что их бы он почувствовал просто немедленно. Пустота в груди, кажется, приятная, — было ощущение того, что ее скоро заполнят. В целом, ему еще никто не предлагал встречаться таким интересным образом. *** — Слушай, сколько стоит та водка, что я притащил? Тецуя уже был обут и одет, в руках он держал рюкзак и искал в отделении кошелек, при этом точно зная, что он должен лежать у него в рюкзаке. Сейджуро задумался лишь на секунду, отводя взгляд в сторону. — Двух тысяч иен должно хватить точно. Тецуя, наконец, нащупал свой кошелек и, открывая его, сразу же приметил несколько купюр номиналом в тысячу иен. — Идеально, — кивнул он и убрал кошелек в карман куртки, надевая рюкзак на плечи. — Сколько мне лет? — Меньше двадцати, — качнул головой Сейджуро, скрещивая руки на груди. — Не думаю, что продадут, но попытка не пытка. Тецуя задумчиво кивнул головой, устремляя свой взгляд в пол, а потом поднял глаза на Сейджуро, который сейчас улыбался. — Неужели взял бутылку из родительского бара? — Конечно, это логично, — спокойно сказал он, наблюдая за тем, как Сейджуро подходит ближе и берет его ладонь в свою, переплетая пальцы. Тецуя вздохнул, когда Сейджуро посмотрел ему в глаза, и произнес: — Будет сложно. — Я и не надеялся, что будет легко, — улыбнулся Сейджуро, переводя взгляд на искусанные губы Тецуи, на которых сейчас начинала образовываться корочка. — Тебе нужна заживляющая мазь для губ. Иначе долго кровить будет. — Кстати, как это выглядит со стороны? — усмехнулся Тецуя, сжимая чужую ладонь в своей. — Так, будто бы тебе губу разбили, — Сейджуро нахмурился, смотря на губы чуть прищурившись, а Тецуя на такое действие лишь поднял брови. — Как умудрился-то так ее искусать? — Переволновался, — пожал плечами Тецуя и выпустил чужую ладонь из своей. — Я пойду, ладно? — Иди, — спокойно кивнул Сейджуро, и Тецуя открыл входную дверь и вышел за порог. — Я позвоню. — Буду ждать. Тецуя не горел особым желанием думать, но, к сожалению, мысли — это то, чего он контролировать не мог. Ему было стыдно. Стыдно настолько, что становилось трудно дышать. Он не понимал, как даже в пьяном состоянии мог говорить такие пошлые вещи Акаши. Хотя он, как всегда, пытался найти самому себе оправдание. Ну, например, что алкоголь помог раскрыть все его тайные желания. Он хотел трахнуться с Акаши? Хотел, конечно, чего таить. Акаши хотел трахнуться с Куроко? Он не знал, но уверен почти на сто процентов, что да, хотел. Почему не трахнул? Может быть, слишком уважал, чтобы воспользоваться такой ситуацией. Конечно, любой другой бы на месте Акаши даже обрадовался так удачно сложившимся обстоятельствам — пьяный Куроко, который в открытую говорит о том, что хочет трахаться. Чудеса, да и только. Куроко невольно вспомнил о том, как еще в октябре говорил Акаши о том, чтобы тот не касался его из-за какой-то там реакции организма. Ну, получил он эту реакцию. Только вот Куроко казалось, что она была немного… не такой. Если возвращаться к тому вечернему разговору, поцелую, а еще и обещанию Акаши узнать, что происходит с Куроко, то сам Тецуя, в принципе, мог легко сопоставить ситуацию своему душевному состоянию. В тот вечер ему было по-особенному хреново. Панические атаки, галлюцинации, усиленные головные боли — все это могло похоронить под своей тяжестью больного Куроко. Можно ли сказать, что в тот вечер его состояние было не таким привычным, как обычно? Вполне. Он получил размытую реакцию организма. Сейчас, с ухмылкой на искусанных губах, он понимал это и никак не хотел принимать. Как же охарактеризовать его состояние, что было в тот роковой вечер? Депрессивное? Близкое к суицидальному? Может, в тот день он вообще надломился? А может, стоило сравнить того подавленного Куроко с Куроко, который был дико пьян? Найдет ли он различие в этих двух совершенно — а может, вовсе и нет — разных людях? Тецуя закрывал глаза и чувствовал, как от широкой улыбки его губы вновь начали кровоточить. Он боялся не найти в этих двух людях хотя бы одну черту различия. Если возвращаться к отношениям Акаши с Куроко и их переходу на новый уровень… они встречались, но, похоже, еще неофициально. Поначалу не было совершенно ничего сложного. В свободное от учебы и тренировок время они просто гуляли, иногда зависали у Акаши дома, иногда в кафе и в целом неплохо проводили время. Куроко не помнил, когда в последний раз ощущал такое потрясающее чувство спокойствия и уюта. Ровно до того момента, пока Акаши не прикасался к нему. Куроко не учитывал то, что Акаши брал его за руку, иногда обнимал, хотя даже в такие простые моменты у него появлялся странный трепет в груди. Целовались они давно, потому что губа у Куроко саднила, кровоточила, и на нее постоянно приходилось наносить специальную мазь, чтобы быстрее заживала. В общем-то, все те случайные и не очень прикосновения были приятными и не вызывали острого желания отпихнуть Акаши. Куроко пришлось самому понять, какие странные чувства у него вызывали более откровенные — хотя, с какой стороны посмотреть — прикосновения. Они сидели на диване у Акаши в квартире, по телевизору крутили какой-то музыкальный клип, Куроко тихо смеялся, завалившись на диван, у него было прекрасное настроение, поэтому он мочил коры как умел, пока Акаши, широко улыбаясь и изредка хихикая, что-то печатал в своем телефоне (возможно, потом Тецуя найдет в соцсети твит о том, как они с Сейджуро вдвоем дико угарали). Странно, что он никогда не замечал, что Акаши так привязан к этому телефону. — Тецуя? — он повернул голову к Акаши и вопросительно приподнял брови. — Могу я кое-что проверить? Какое-то сомнение все-таки закралось в сердце Куроко, но честные и внимательные глаза Акаши вызывали доверие, и он осторожно кивнул. Он перестал смеяться и даже улыбаться и ровно сел ближе к подлокотнику, дальше от Сейджуро. Акаши подвинулся на диване ближе к Куроко, снял с него очки, положил их на журнальный столик и взял лицо Тецуи в свои ладони. Куроко почти не дернулся, оправдывая себя тем, что это было вполне неожиданно. — Скажи, если захочешь, чтобы я остановился. И до Куроко только сейчас дошло, что задумал Акаши. Хочет доказать, как неприятны ему чужие прикосновения. Или все-таки не это? Они обсуждали момент с прикосновениями. Волнующе. Потому что тут надо довериться. Куроко только кивнул и поджал губы. Акаши смотрел тепло, и ладони у него такие теплые и приятные, совсем немного шершавые с тыльной стороны, это Куроко уже просто знал, потому что столько раз держал их в своих руках. Акаши осторожно коснулся его губ своими, и Куроко вздрогнул. Губа почти восстановилась, так что целоваться им ничего не помешает. Куроко закрыл глаза и попытался расслабиться, отдаться приятным чувствам, которые разливались у него в груди. Одно из них словно било током, будоражило. Куроко обнял Акаши за шею, когда тот аккуратно оттянул его нижнюю губу, и чуть нерешительно ответил на поцелуй. Куроко никогда и не подозревал, что можно целоваться так чувственно. Ладони Акаши скользили по его лицу, спустились ниже, к шее, а потом легли на плечи. Акаши перешел от губ к щеке, аккуратно смыкая зубы на бледной коже, но не кусая, провел своими губами по ушной раковине Куроко, и тот со вздохом откинул голову, открывая свою шею. Не потому что доверился, а потому что ему было приятно. Акаши положил свои ладони на чужие колени и приблизился к такой желанной части тела. Не укусил, не оставил засосов, просто поцеловал, чувствуя, как подрагивает тело Тецуи. Куроко же не мог справиться с трепетом в груди — он словно давил, не давая вдохнуть воздух нормально, без странных хрипов. Он и сам не понял, как беспокойство успело подобраться так незаметно, что на секунду даже стало страшно. Может, оно появилось, когда теплые руки забрались под его футболку, начиная оглаживать спину, а может потому что Акаши как-то так склонялся над ним, будто пытаясь подмять под себя. Куроко вдруг пробрала неприятная дрожь, он чувствовал, что беспокойство вот-вот заменится страхом, и понял, что пора это заканчивать. Иначе он не выдержит. — Акаши-кун… — севшим голосом позвал он, и Акаши, только захватив губами мочку его уха, вдруг горячо выдохнул, — остановись… Акаши замер, а через пару секунд убрал руки с его спины и немного отстранился. Тецуя мелко дрожал, кажется, побледнел, а дышал загнанно. Но отнюдь не от возбуждения. От страха. — Все нормально? — спросил Акаши, заглядывая в испуганные голубые глаза. — Нет, — прошептал Куроко, качая головой. Он обхватил себя руками и выдохнул, пытаясь привести дыхание в норму. Не помогало. — Я не понимаю. Меня трясет. Мне вдруг стало… очень страшно. Вот оно. Та самая проблема, к встрече с которой Акаши готовился морально, но не мог с ней пока что ничего сделать. Это чем-то похоже на реакцию жертвы изнасилования на чужие прикосновения. Страх — животный, мерзкий, пробирающий до самых костей. Сейчас он плотно окутал Куроко, пытаясь подступить к его сердцу, но Тецуя упорно не давал ему этого сделать. Дышал через раз, прикрыл глаза и оперся о спинку дивана, подтягивая колени к себе и утыкаясь в них лицом. Его трясло очень мелко, но ощутимо, он не понимал собственной реакции на самые обычные прикосновения человека, в которого он влюблен давно и надолго. Ну, как надолго… ближайшие два года эти чувства к Акаши точно не остынут. Паническая атака была на подходе, а Куроко уже несколько дней не испытывал ее последствия на себе, да и не особо хотелось. Особенно при Акаши, который наверняка растеряется, увидев задыхающегося Тецую с ужасным страхом в глазах. Дыхание, наконец, выровнялось, Куроко мог нормально вдохнуть воздух в легкие. Плечи расслабились, и Куроко открыл глаза, повернул голову вбок и наткнулся на растерянный взгляд выразительных глаз. — Прости, я… ты был прав, — выдохнул он, виновато прикрывая глаза. Акаши вздохнул и хотел уже встать с дивана, но Куроко вдруг резко открыл глаза и подался вперед к Акаши, крепко обнимая его. Вот то, о чем Куроко боялся думать. Черт различия между подавленным и пьяным Куроко нет. Это один и тот же человек, который завладевает телом и разумом Тецуи. Значит, неважно, в каком состоянии был бы Куроко — подавленном или пьяном, он в обоих бы случаях отреагировал одинаково. А сейчас Акаши обнимал самый обычный Куроко, не подавленный и не пьяный. И вот она, нормальная реакция на прикосновения. Он уже сравнивал себя с жертвой изнасилования? — Вот так я реагирую на прикосновения, — озвучил он свою мысль вслух и почувствовал, как чужие ладони легли на его поясницу. Через футболку, вроде бы, нормально. — Я не знаю, что ты собираешься с этим делать. Отчего-то Куроко сейчас казалось, что до Акаши вся суть дошла еще раньше, чем до него. Возможно, он тоже сравнивал, на первый взгляд, два разных состояния Тецуи, но в итоге пришел к тому, что различий нет. — Ты ведь знал, да? — тихо спросил Куроко. Боялся отстраниться от Акаши, боялся посмотреть ему в глаза. Пока прикосновения не заставляют дрожать от страха, он будет крепко обнимать Акаши. — Знал, что моя настоящая реакция будет примерно такой? «Могу я кое-что попробовать?». — Догадывался, — выдохнул он, и Куроко из-за этого простого слова сильно зажмурился, пряча лицо на плече у Акаши. — Слишком многое не сходилось в твоем поведении. Ты прямолинеен, даже очень, но в пьяном состоянии это переходит все границы. Перешло и в тот вечер, — он выделил последнее слово, и Куроко понял, что Акаши обо всем знал, просто хотел убедиться наверняка. Чужой человек разобрался в нем быстрее, чем он сам. — И мне показалось даже, что ты пьян, потому что вел себя так же. Ты не давал к себе прикасаться, но очень этого хотел, практически то же самое было и в тот вечер, только ты реагировал на прикосновения нормально. Все мои подозрения подтвердились тогда, когда ты пришел ко мне пьяный в стельку, а теперь я могу сказать, что все то, что я тебе тут рассказываю, правда. Как видишь, Тецуя, я пришел к этому не сразу. Последними словами он так попытался успокоить Куроко, стена вокруг которого начинала постепенно рушиться. Та стена, которую он выстраивал вокруг себя не первый год, которой он защищал себя и свое небольшое личное пространство. И, что самое страшное — он не сможет воздвигнуть ее заново. У него просто не было материала для постройки новой стены: не было той отрешенности на лице, не было постоянного спокойствия в груди, не было уверенности в завтрашнем дне, не было той ясности в голове. Все то, что помогло бы ему восстановить стену, пропало постепенно, а оттого почти незаметно. Однако было кое-что, что все-таки осталось с ним, хоть и претерпело существенные изменения. Были все такого же холодного цвета глаза, в которых теперь плескалось столько боли и отчаяния, что в них можно было просто захлебнуться; если раньше в этих глазах было нереально что-либо увидеть, то теперь они стали олицетворением его внутреннего состояния. Глаза, которые не видят ничего, но в которых люди видят всё. Больше у него ничего не осталось. И ведь Акаши прочитал его. Сопоставил факты, смог сделать какие-то заключения, а ведь это очень сложно — найти нечто схожее в двух, на первый взгляд, разных состояниях человека. Тем более такого человека как Куроко. — Все нормально, Тецуя, — успокаивающе произнес Акаши, и Куроко пришлось вырваться из пучины своих мыслей. — Сам видишь, что какие-либо выводы из твоего поведения мне было сложно сделать. Потребовалось время. Акаши знал, как много значит для Куроко то, что никто не должен прочитать его так запросто. Наверное, поэтому давил именно на это место, когда тот был пьян. Наверное, поэтому сейчас пытался убедить его в том, что анализировать чужое поведение у него получилось не так просто, как могло бы. Потому что он анализировал Куроко, человека, у которого раньше были голубые стекляшки вместо глаз. — Я… попробую что-нибудь сделать со своей реакцией, — тихо проговорил Куроко, поднимая свою голову с чужого плеча. Акаши кивнул и отпустил его. Куроко понимал, что кроме как через прикосновения довериться Акаши у него не получится. А терпеть прикосновения любимого человека — это очень страшно и сложно. Тем более когда этот самый человек пытается сделать так, чтобы тебе было хорошо. Тем более когда ты воспринимаешь чужие прикосновения нормально только под действием алкоголя. Или теперь не только алкоголя? *** Куроко не сразу заметил, как на Токио опустилась зима. Только одним утром, проснувшись, посмотрел в окно и увидел, как падает снег. Первый снег в декабре. Или не первый? Черт его знает, но, оказывается, первая неделя декабря уже давно прошла, и теперь Акаши Сейджуро звал Куроко Тецую на свой восемнадцатый день рождения, который планировал отпраздновать в Киото «только с проверенными временем людьми». Ну, конечно, куда они без Поколения Чудес. От приглашения никто не отказался, да и сам Куроко был не прочь немного развеяться на подобном торжестве. Скорее всего, оно будет отнюдь не трезвым, и Куроко страшно было подумать о том, насколько сильно остальное Поколение Чудес напоит вскоре без двух лет совершеннолетнего Акаши. Памятная дата, но люди даже на свое совершеннолетие так не напиваются, как собираются напиться они на восемнадцатилетие Акаши. Куроко решил особо не заморачиваться насчет подарка Акаши. Ну, как, если «особо не заморачиваться» значит, что он перерыл весь интернет, посоветовался с мамой, отцом и несколькими друзьями… да, он определенно точно не заморачивался. Куроко думал долго. Мама не понимала, почему ее сын так серьезно подошел к подарку обычному другу, а Тецуя старался не краснеть, когда разговаривал с ней по этому поводу. — Господи, да подари ты ему украшение какое-нибудь, — закатывала глаза Сумико, в очередной раз отвлекаясь от любимой книги, чтобы ответить на вопрос. — Восемнадцать лет, в конце концов. В этом возрасте парни любят следить за собой и своей внешностью. — Ну и например? — Тецуя разлегся на столе, из-под челки поглядывая на недовольную такой настойчивостью мать. — Например… цепочку серебряную. Красиво, со вкусом. Памятно, — она приподняла брови, наблюдая за его реакцией на последнее слово. Тецуя отреагировал странно: подорвался со стула и кинулся в коридор. Сумико откинулась на спинку своего стула и громко спросила: — Ну и куда ты? Ответа не послышалось. Тецуя, кажется, побежал в свою комнату, Сумико же только пожала плечами и вновь углубилась в свою книгу. — Ма-а-ам! Сумико вздрогнула и повернулась к дверному проему на кухне. Там как раз стоял ее полностью одетый сын, словно собирался куда-то сходить. В его руках был черный рюкзак, и он засунул в него руку, видимо, что-то ища. — Куда собрался? — устало спросила мама, и Тецуя переступил с ноги на ногу. — В магазин, — неловко бросил он, разворачиваясь на пятках и направляясь в сторону входной двери. Сумико бросила взгляд на окно — на улице уже стемнело, а затем на часы — только начало шестого. Несомненно, зима — странное время года. — Зачем? — поинтересовалась она, когда вышла в коридор, чтобы понаблюдать, как обувается Тецуя. — За цепочкой. Отличная идея, не знаю, почему я так тупил по этому поводу. Спасибо, — он быстро поцеловал ее в щеку и переступил порог дома, оставив свою маму какое-то время хмуриться возле входной двери. В ювелирном магазине Тецуя просто охренел от цен на серебро. Он для интереса сравнил разницу в цене между женскими и мужскими серебряными цепочками и понял, что встречаться с девушкой намного дешевле. Хотя девушкам нужно часто дарить подобные подарки, в таком случае, оно бы так и вышло. Тецуя просто выбрал цепочку, которую сам бы с удовольствием носил, и купил именно ее. На цену пришлось пожать плечами — другого нормального подарка он не найдет, а сделать что-то своими руками у него вряд ли получится. Уж лучше пусть будет украшение, пусть дорогое, но зато будет носиться. Красивое же. *** — Это тихий ужас, Акаши-кун. Акаши только хмыкнул, продолжая размазывать увлажняющий крем по спине Куроко в избыточном количестве. Да ему, наверное, и столько не хватит. — У меня даже с кремом спина чешется, — он передернул плечами и неприятно поморщился. — Она даже скрипит от чистоты. — Зато чистая. Ищи во всем выгоду. В бане Аомине «потер спинку» Куроко от всей души. Куроко оставалось только удивляться, как Дайки не содрал ему весь верхний слой кожи. Зато ходил потом такой довольный, словно заслуживает награду мирового масштаба, а не просто потер жесткой мочалкой спину бывшему сокоманднику, который при этом всем твердо отпирался. Однако Акаши смотрел, чуть прищурившись, Мидорима с Кисе только пожимали плечами, а Мурасакибара откровенно веселился, наблюдая за тем, как орет Куроко. — Это травма на всю жизнь, — сетовал Тецуя, ежась от прохладного воздуха в комнате. Когда Акаши закончил размазывать крем, не втирая его полностью, Куроко надел обратно приспущенное юката, поблагодарил Акаши, вздыхая очень тяжело. — Не драматизируй, — ровно сказал Акаши и поднялся с футона. Куроко встал за ним следом, улыбнулся, смотря в такие красивые и родные глаза. Акаши скользнул взглядом по его лицу, задерживаясь на губах, и Куроко приподнял уголок своих губ, словно ухмыляясь. Они стояли очень близко, так близко, что Куроко чувствовал жар чужого тела, и буквально на несколько мгновений его охватило такое количество эмоций, что он, не зная, что с ними делать, просто поцеловал Акаши в губы, прикрыв глаза. Почувствовал, как Акаши улыбнулся сквозь поцелуй, положил свои руки ему на талию, притягивая ближе, и ответил с чувством, немного напористо, но Куроко успел привыкнуть к тому, что даже в поцелуях — хотя, наверное, особенно в них — Сейджуро любил перехватывать инициативу. И при этом всегда хвалил Куроко за то, что тот сам иногда обнимает его и целует. Выражал свою похвалу не словами, конечно — иначе Куроко просто бы сгорел от смущения, — а обычными одобрительными взглядами и теплой улыбкой. Ближе к вечеру началась самая настоящая жесть в плане выпивки. К слову, день рождения Акаши праздновали, как и планировалось, в Киото, в одной из резиденций, когда-то давно принадлежавшей его уже покойной бабушке. Впрочем, она завещала эту огромную территорию своему единственному внуку, и, хоть у него еще и не было официального права на наследство, это не мешало ему распоряжаться территорией так, как захочется. Стилизация под Древнюю Японию определенно была, но только в наружном облике дома, а внутри все было сделано по последнему слову техники. Об этом говорило хотя бы то, что дома были батареи и котел, нагревающий воду, чего иногда в некоторых старых домах Токио днем с огнем не сыщешь. Дома было тепло и комфортно, в то время как за окном вовсю гуляла зима, заметая красивую территорию белоснежным снегом. Пьяный Куроко смотрел на метель за окном с нескрываемым удивлением, не припоминая, когда в последний раз он видел такие крупные хлопья снега. — В Киото зима проходит иначе, чем в Токио, — пояснял Акаши, устроившись рядом с Куроко у окна. — Тут и лето более жаркое, и в целом все времена года отличаются. Потому и нравится мне Киото. Мидорима с Кисе намутили какие-то ужасные по содержанию шоты, заставляя Акаши выпить их. Сейджуро до последнего отказывался, пока не услышал потрясающий аргумент от Аомине: «Ну, тебе же восемнашка, можно вообще было столько же шотов сделать!» И тогда у Акаши, видимо, проскочила мысль, что лучше сейчас выпить пять, чем потом восемнадцать. Куроко до сих пор боялся спросить у Мидоримы, что они с Кисе там такое намешали, что Акаши вынесло так быстро и надолго. Сам Куроко только тихонько глушил отвертку, в которой водки было больше, чем сока, наблюдая за тем, как Кисе пробует себя в роли бармена. Никудышного бармена. — У тебя совершенно нет таланта, Кисе, — возмущался Аомине, пробуя очередную смесь каких-то алкогольных напитков, на что Кисе только открыл рот, чтобы высказать вообще все, что он думает по поводу этого хама. — Да ладно, Кисе-кун, попрактикуешься, и все получится, — поспешил вмешаться Куроко, и Кисе спустя секунду захлопнул свой рот и отодвинулся от Аомине, которому уже хотел надеть пластиковый стакан на нос. Специально для практики их и достали. Вообще, чем они только не занимались. По ходу дела от Кисе даже поступило предложение сыграть в карты на раздевание, на что Мидорима назвал его «тупым извращенцем» и чуть позже добавил: «Ты как себе это представляешь? Мы же все в юката». Кисе сделал вид, что обиделся, и пошел куда-то на кухню раздражать повара, на что Акаши пообещал ему засунуть ножницы в задницу. Наверное, стоит отметить, что смешных и странных моментов за весь вечер было невероятно много. Кисе обижался, наверное, раз десять точно, и за это Мидорима решил ему отомстить. — Правда или действие, Кисе? — спрашивал Мидорима, с энтузиазмом подливая Рёте еще саке в чашку. Он, видимо, сильно осмелев (или охмелев), ответил: — Действие. Очки Мидоримы устрашающе блеснули, и Куроко на пару с Аомине вздрогнули. Кисе было вообще насрать. Он к этому времени был готов ко всему. Наверное. А ограничений на действия никто установить не догадался. — Ты сейчас снимаешь юката, идешь на улицу, выходишь за пределы резиденции на дорогу и бегаешь с криками мартышки до соседней резиденции и обратно. На секунд десять в комнате повисла тишина. Даже музыка в этот момент эпично остановилась. — Ты совсем ебанулся, Мидорима-кун? — Больше Мидориме не наливаем. — Мидо-чин, это уже совсем пиздец. — Ну, вообще-то, ограничений в действиях не было, — вдруг выдал Акаши, философски приподняв указательный палец. — Так что, Рёта, действуй. — Я солидарен с Мурасакибарой-чи! — воскликнул Кисе, вдруг вскакивая с насиженного места, чем вызвал возмущенный вопль со стороны Аомине. — Там холодно, ты совсем своей башкой не думаешь? — Он же себе там все отморозит, — Куроко поднял голову и посмотрел на вмиг покрасневшего Кисе. Аомине засмеялся. — Да у него там ничего нет! — Кисе, — вдруг улыбнулся Мидорима, посмотрев на возмущающегося Рёту. Впрочем, улыбался он всегда так, словно думал о расчленении человека. — Иди. — А не жестковато ли? — тихо спросил Куроко и поднялся с пола, а потом направился к окну, с интересом заглядывая в светлую из-за снегопада темноту. — Там снег идет, холодно, можно заболеть. — Он пьян в говно, Тецу, — усмехнувшись, сказал Аомине. — Даже если он поскользнется и ударится головой, ему ничего не будет. Что уж говорить о холоде. — Почему меня защищает только Куроко-чи? — протянул Кисе, с шумом садясь обратно на пол. — Не защищаю, а рассуждаю здраво. — Здраво? Да ты на ногах еле стоишь, Тецуя. — Это ничего не меняет. — Ты недостаточно пьян, Куроко? — обернулся к нему Мидорима, и на этот вопрос Тецуя лишь пожал плечами. — Я могу изменить свое желание в зависимости от твоего ответа. Мозг долго переваривал достаточно сложное по содержанию предложение, а потом у Тецуи в голове вдруг проскочила странная мысль. Он может спасти Кисе, но тогда подставится сам. Почему бы и нет? — Недостаточно. — Ну, что же, — Мидорима встал из-за низкого столика и прошел к барной стойке, а потом начал колдовать над разными алкогольными напитками. — Я меняю свое желание на более нормальное, но трудное в исполнении. — По твоим словам, я бы сказал, что ты недостаточно пьян, — задумчиво проговорил Куроко, сделав акцент на слове «ты», и вернулся на свое место между Акаши и Кисе. Мидорима ухмыльнулся и водрузил на большой поднос около десяти пластиковых стаканчиков, наполненных смесью из разных высокоградусных (и не очень) напитков до самых краев. — Кисе, ты должен заставить Куроко выпить все шоты хотя бы до двенадцати ночи, — сказал он, когда поставил поднос на столик. Куроко открыл рот, чтобы возмутиться, но Кисе опередил его: — Ты, блядь, когда башкой успел удариться? — Я столько в жизни не выпью, — нахмурился Куроко, посмотрев на усевшегося напротив Мидориму. — Если выпьешь, то Кисе не будет бегать по улице голышом. — Сложновато, — вдруг выдал Куроко, кинув взгляд на растерянного Кисе. Тот тоже не знал, что делать. Не подставлять же Куроко, так? — Но я не буду против, — пожал плечами Куроко на удивление многим. Аомине одобрительно присвистнул, на что получил подзатыльник от Мурасакибары и недовольное «нельзя свистеть в доме», Акаши посмотрел на десять пластиковых стаканчиков скептически, а после отправил в Мидориму пьяный убийственный взгляд. Кисе, кажется, облегченно выдохнул. — Ладно, согласен, — со вздохом сказал он и виновато посмотрел на Куроко. Время шло, а Куроко не мог выпить все шоты подряд, поэтому это все действительно растянулось до двенадцати часов. К слову, с одного шота выносило так сильно, что Куроко в какой-то момент просто прислонился к стенке головой, чувствуя, как в груди разливается страшный жар. Кисе был Тецуе благодарен, потому что Мидорима мог действительно отправить его на улицу бегать по снегу. Когда десятый шот был выпит, Куроко с Кисе выдохнули с таким облегчением, что даже Мурасакибара склонил голову, чтобы посмотреть на них. — Это пиздец, а не алкоголь, — подвел итог Куроко, наблюдая за расплывающимися глазами Кисе. — Я улетел. Именинник ушел дрыхнуть где-то в третьем часу ночи, смазано поцеловав Куроко в щеку, на что тот только скорчил рожу и проследил, как один из слуг осторожно берет «пьяного молодого господина» под руку и уводит в комнату. Другие ребята тоже не заставили себя ждать — Аомине с Кисе ушли, поддерживая друг друга, буквально через минут десять после Акаши, а вот Мидорима задержался чуть подольше в этот раз, помогая Куроко прикончить бутылку водки. Куроко точно не знал, сколько раз за вечер эти парни понижали градус и смешивали в принципе не совместимые между собой алкогольные напитки, и теперь, попробовав шоты, очень не хотел знать, что именно намешивал в них Мидорима. Куроко икнул и пьяно хихикнул, когда вспомнил, как пытался разубедить Кисе в том, что мешать шампанское с водкой — потрясающая идея. Хотя тот все равно не послушал. Куроко искренне надеялся, что утром ребята не будут страдать алкогольным отравлением, иначе придется вызывать скорую, и, разумеется, об этом узнают все их родители. А кому это нужно? Правильно, никому. Интересно, как бы отреагировала его мама на тот простой факт, что он глушит водку как водичку? К слову, Куроко остался за котацу один-одинешенек и все никак не мог определиться, жарко его телу под теплым одеялом или в самый раз. Перед ним стояла бутылка текилы и одна рюмка, лимон, к сожалению, кончился, да и Куроко он был ни к чему. Через пару секунд Куроко повернул голову на странный звук, словно кто-то стукнул бутылкой по стене, и увидел в дверях застывшего Мурасакибару. Ацуши издал какой-то непонятный звук, похожий приблизительно на «вай!», и, морщась, пошел по направлению к Куроко. Он поставил полную бутылку коньяка на стол и уселся перед котацу, накрывая свои длиннющие ноги одеялом, а потом с интересом закусил свою губу и спросил: — Вы что, серьезно встречаетесь? Тецуя одобрительно поджал губы. Ну, нельзя было не заметить теплых отношений между Тецуей и Сейджуро, но тот факт, что Ацуши все же обратил на это внимание, только доказывал, что они практически не скрывают своих отношений и даже выставляют их напоказ. Вообще, первым о том, что они встречаются, узнал Мидорима. Наверное, даже объяснять не стоит, как это получилось, Тецуя даже не удивился этому, а принял как должное. Больше всего его удивило то, что какого-то черта об этом узнал Кисе. Тот просто однажды написал ему сообщение, типа «Ну, как у вас там дела?». Тецуя сначала не догнал, переспросил, что значит «у вас», и получил смазанный, не поясненный ответ. В тот день ему это очень сильно не понравилось. Потому что на тот момент они с Сейджуро встречались всего лишь три дня. Так какого черта Кисе знал об этом? Тецуя на всякий случай проверил свои социальные сети — может, он где-то проговорился, написал не то, и Кисе просто тупо догадался. Но нет, ни в одной социальной сети не было ни намека на то, что он мог случайно слить информацию. Ту же операцию он проделал с социальными сетями, в которых сидит Сейджуро, и снова ничего. Так что же за фигня-то? — Ну, да, а как еще это выглядит? Ацуши улыбнулся и взял бутылку коньяка дрожащими руками. Видимо, ему уже пора в кроватку. — Только так и выглядит. Очень тепло, — протянул последнюю фразу Ацуши и приложился к бутылке. А Куроко нахмурился, не понимая, к чему именно отнести последнее высказывание. У них отношения теплые или Мурасакибаре просто тепло? — О, слуга-сан, — в своей манере протянул Ацуши, посмотрев куда-то за спину Куроко. Тецуя тоже обернулся и легко кивнул слуге, которого он за весь вечер видел несколько раз. Тот улыбнулся и присел возле стены на полу, поглядывая на них. Ацуши нахмурился. — Иди сюда, слуга-сан. — Спасибо, господин, но мне и здесь неплохо, — спокойно произнес он, на что Куроко лишь хмыкнул и налил себе в рюмку еще текилы. Ацуши пьяно улыбнулся и только добродушно сказал слуге: «Ну, как хочешь». Куроко влил в себя рюмку, чувствуя, как постепенно начинает согреваться, и обернулся к слуге: — А вы почему спать не идете? — в какой-то странной манере спросил он. — Я подожду, когда вы здесь закончите, и только тогда пойду спать. — Это же Ака-чин придумал, — пояснил Ацуши, на что Куроко в недоумении приподнял брови. — Это чтобы мы не уснули где-нибудь на пороге. Расчетливый ублюдок. Куроко улыбнулся и налил себе еще текилы. Выпив рюмку, обратился к Ацуши: — Почему ты так долго не пьянеешь? Ацуши нахмурился, посмотрел на Тецую и, немного помедлив, ответил: — Наоборот, быстро. И трезвею быстро. Поэтому мне проще пить много, чтобы долго не трезветь. Ускоренный метаболизм не всегда так хорош, как хотелось бы. Тецуя еще на первой их совместной пьянке заметил, что, когда Ацуши выпивает, он становится каким-то совершенно не таким. Вместо обычного ребенка приходит подросток со своими присущими только этому возрасту проблемами и странностями. И Ацуши открывается совершенно с другой стороны. Вот почему Тецуе так нравится разговаривать с людьми, которые напились. Они разговаривали очень долго, наверное, до утра, даже слуга успел вздремнуть, чего совсем не скажешь о них двоих. В промежутке между тремя и четырьмя часами ночи в столовую, в которой они и сидели, завалился Кисе, начиная что-то невнятно бормотать, а потом обратился к слуге, который спал уже минут десять, с просьбой дать ему еще один футон. — Этот мудак к себе мой подвинул и спихнул меня на пол. Тецуя с Ацуши поржали над тупым выражением лица Кисе и могли лишь представлять, как смешно могла выглядеть эта сцена. В итоге Кисе послал их в не самом приличном виде и утопал спать дальше, когда слуга постелил футон и вновь вернулся к ним в столовую. А потом опять уснул. Поняли, что пора заканчивать все это, когда Тецуя за пятнадцать секунд (Ацуши специально засекал время, чтобы доказать Куроко то, что тот хотел спать) зевнул целых три раза. Так и разошлись, в итоге все-таки разбудив слугу. В выделенную для Акаши и Куроко комнату Тецуя «ворвался» очень шумно, но спящему имениннику было глубоко посрать на весь этот шум. Он спал на двух футонах. Недовольно цыкнув языком, Тецуя растолкал Акаши, услышав при этом много странных звуков, и отодвинул свой футон подальше, чтобы на него больше не было покушений. Он завалился спать с мыслью о том, что очень не хочет, чтобы его утром рвало. А утро наступило где-то после обеда. Тецуя проснулся и подумал, что попал в другой век. Ощущения были странными, вроде бы голова не болела, но тошнило знатно. Акаши на соседнем футоне уже не было, и Тецуя, приложив усилие, отодрал голову от подушки и прислушался к своим ощущениям. Жить можно. Он поднялся с футона, сделал несколько шагов по направлению в ванную комнату, и понял, что у него очень сильно колет где-то внутри в районе поясницы. Почки. Не очень хорошо. Тецуя почему-то вспомнил слова его врача о тройной нагрузке на все внутренние органы и горько усмехнулся, когда подумал о том, как неловко будет, если он умрет из-за того, что у него откажут почки. Из-за того, что он много выпил. Может, ему вообще больше не стоит пить так много? Куроко оказался не единственным, кто спал так долго, потому что Аомине, как ему позже сказали, вообще еще не просыпался. У Кисе был огромный синяк на боку, ну, его Куроко увидел чисто случайно, когда у Рёты задралась футболка, а причиной появления синяка он назвал именно Аомине. — Он во сне пинается много, — пояснял Кисе, ощупывая рукой поврежденную часть тела и морщась. — Я во время летних лагерей к этому привык, но вот этой ночью уж больно неожиданно было. И тут Куроко понял, что именно ему вдруг напомнил этот день рождения. Не выпивкой, а именно атмосферой. Летние лагеря во времена Тейко. Потрясающее время, оставившее о себе только теплые и приятные воспоминания, и сейчас времяпровождение со всей старой компанией вызывало в Тецуе такое сильное чувство ностальгии, что он просто ну не мог не улыбнуться. Акаши смотрел на улыбку Куроко немного непонимающе, и тот, когда поблизости никого не оказалось, осторожно обнял его за шею и прошептал: — Спасибо. Акаши улыбнулся и обнял Тецую в ответ, потом запустив одну ладонь в его волосы. Куроко стоял и просто вдыхал приятный чужой запах, за очень короткий промежуток времени ставший таким родным и привычным, но все равно всегда воспринимавшийся как в первый раз. Тепло разливалось в его груди, и это нравилось ему до одурения. *** До Рождества осталось два дня, и Акаши уже успел пригласить Куроко на фестиваль. Они пойдут туда как самая настоящая парочка. Ну не прелесть ли? Только вот Куроко снова принимал две дневные дозы обезболивающего из-за усиливающейся с каждым днем боли. Галлюцинации и панические атаки вновь вернулись, и Куроко понял, что ему пора за новыми таблетками к его лечащему врачу. Он ничего ему нового не сказал, просто выписал новый рецепт и отправил в аптеку при больнице, чтобы взять новые баночки. Сразу после этого, проходя мимо стойки регистрации, Куроко заметил знакомую шевелюру. — Мидорима-кун? Он вздрогнул, когда Куроко подошел к нему незаметно и тихо, впрочем, как и всегда. Осмотрел Тецую с головы до ног, сказал что-то наподобие «привет», а потом тихо добавил: — Не уходи, поговорить надо. Куроко пожал плечами и подождал, пока Мидорима закончит что-то делать у стойки регистрации, а потом они вместе вышли на улицу, где Мидориме пришлось застегнуть свое серое пальто, чтобы ветер не задувал. — О чем ты хотел поговорить, Мидорима-кун? — начал Куроко, засунув руки в карманы своей осенней куртки. — Я по чистой случайности наткнулся на твою историю болезни, — Мидорима посмотрел на него холодно, и внутри у Куроко все сжалось от этого взгляда. — Даже не буду пояснять, как так получилось, но факт остается фактом. И… там написано, что ты не доживешь до двадцати лет. Дальше слова Мидоримы слились для Куроко в один звук, и он прикрыл глаза, пытаясь отогнать от себя неприятное беспокойство, осторожно опускавшееся ему на грудь. Он горько усмехнулся, почувствовал, как внутри что-то защекотало и оборвалось. Открыл глаза и ровно взглянул на Мидориму, чье лицо сейчас не выражало никаких эмоций. — Это правда, Куроко? Он улыбнулся снисходительно, и от этой улыбки Мидориму передернуло. — Только не говори Акаши-куну. Единственное, что его волновало на данный момент. Он должен сам донести до него этот ужас, сам, никто другой. Даже Мидорима не должен этого делать. Он сам разберется. Обязан разобраться. — Не скажу. Сам скажешь. Только… хочу, чтобы ты кое-что знал. Мидорима говорил ровно, правда, запнулся один раз, но это не считается. Куроко склонил голову набок, как бы показывая, как он заинтересован в словах Мидоримы. — Он мне доверяет, Куроко. Поэтому, бывает, просит у меня совета по поводу ваших отношений, как ни странно, — Тецуя удивился. Акаши? Просит совета? Что? — Он волнуется и переживает за тебя, я волнуюсь и переживаю за него. И… это нельзя было не заметить, но он влюбился в тебя. Куроко забыл, как дышать. Пропустил момент, когда беспокойство окутало его сердце, и поджал губы, почувствовав непривычную пустоту внутри. Почему непривычную? Потому что Акаши почти сумел ее заполнить. — Он жуткий собственник, ты знаешь, это не изменилось даже после Зимнего Кубка. Я не помню, был ли он когда-то однолюбом, но все изменилось, когда вы начали встречаться. В нем появилось что-то, чего я раньше никогда не видел. Куроко, я ужасно хочу ударить тебя. Хорошее желание. Пусть бьет. — Об этом ведь… вообще никто не знает? Я имею в виду, что ты скоро… — Никто. Кроме тебя. Ты же будущий врач, Мидорима-кун, — вдруг вздернул подбородок Куроко, со странным вызовом посмотрев в глаза Шинтаро, — тебе нужно научиться говорить пациентам, что они скоро умрут. Мидорима молчал. Смотрел потрясенно, слегка приоткрыл губы, словно собираясь что-то сказать, но не говорил. Тецуя поежился от резкого порыва ветра и выдохнул облачко пара, прикрыл глаза. — Я знаю, что я идиот, — начал он, не чувствуя в груди ничего. — Понимаю, что мне нужно было рассказать обо всем раньше, но я просто не мог заставить себя это сделать. Я могу лишь только догадываться, как отреагируют на такое заявление Акаши-кун и остальные ребята, особенно меня волнует реакция Акаши-куна… Ты сейчас ни на что не повлияешь, Мидорима-кун. Хотя бы потому, что я, так или иначе, собираюсь обо всем рассказать. И я практически на сто процентов уверен в том, что Акаши-кун меня не примет. Он не любит меня так, как я его. Ты когда-нибудь слышал такое утверждение, что, когда люди любят друг друга, кто-то все равно любит другого сильнее? — он открыл глаза и посмотрел в лицо Мидоримы, который уже начинал хмуриться. — Я люблю его сильнее. Потому что это чувство со мной еще со средней школы, и я точно могу отличить его от совершенно других. Это не страсть, не влечение, не привязанность, а именно любовь. Акаши-кун же такого, по его словам, никогда не испытывал. Я не считаю, что он меня любит, я считаю, что он испытывает ко мне какое-то другое чувство из тех, что я назвал ранее. Любовь не возникает на пустом месте, она формируется постепенно, и не в течение нескольких месяцев, а на протяжении многих лет, как это случилось со мной. Если ты мне сейчас хочешь сказать о том, что Акаши-кун будет сильно мучиться, то я поспешу тебя переубедить. Не будет. Он говорил все это практически ровным голосом, старясь не повышать тона, и заметил, как на секунду помутнели глаза у Мидоримы. И продолжил так же спокойно: — Мне скоро восемнадцать. Нам с Акаши-куном будет по восемнадцать. Мы неопытны, слишком молоды, и у нас, как говорится, вся жизнь впереди. У него, точнее. Явно не у меня. Он обязательно найдет кого-то лучше, искреннее, кого-то, кто не смертельно болен. Кого-то, кто сможет провести с ним всю жизнь, отдавая всего себя, вкладывая всего себя в их отношения. Я бы тоже так хотел, я бы так мог сделать, но, как видишь, у меня нет такой возможности. Я всего лишь хочу дарить свою любовь, что поселилась во мне уже давно, тому человеку, с которым бы я хотел провести всю жизнь. — Он почувствовал, что плачет. Не вовремя. — Но у меня плохо получается. Я жуткий недотрога, об этом знают все кому не лень, но, понимаешь, одно дело, когда ты отшатываешься от прикосновений друзей или знакомых, и другое — когда ты вздрагиваешь от прикосновений человека, которого любишь. Вздрагиваешь не от предвкушения, — он качнул головой, и слезы потекли по его щекам, — а от того, что тебе страшно. Страшно так, что противно от самого себя. И Акаши-кун пытается с этим что-то делать. Он заинтересовался моими проблемами, а не мной, вот моя точка зрения. Я не знаю, как думать иначе. Почему он не проявлял инициативу ранее, в средней школе, почему начал проявлять сейчас, случайно узнав, что я лежу в коме, что я бухаю, курю и занимаюсь прочими такими вещами? Узнав, что у меня головные боли, галлюцинации, панические атаки? Как еще это объяснить, Мидорима-кун? Вот ты можешь это как-то объяснить? Он стер слезы со щек и посмотрел на прихуевшего Мидориму в ожидании того, что он сможет разубедить его, доказать обратное, засунуть все его предположения куда-то далеко в задницу. Нет, это не предположения даже. Это выводы, которые делал Куроко на протяжении всего того времени, как они с Акаши встречаются. Он решил начать анализировать со средней школы и так постепенно дошел до настоящего времени, понимая, что другого объяснения просто нет. Или он его в упор не видит. Это была первая его догадка после тщательного анализа, и он утонул в ней с головой, развивая ее дальше, пробуя на вкус, понимая, что она ему совершенно не нравится. Ну не может возникнуть любовь на пустом месте. Не может. Ну, никак. Нет. Это же бред. — Что если я тебе скажу, что Акаши тоже чувствует к тебе что-то уже со средней школы? Тецуя вздрогнул и закусил губу, а потом не спеша выговорил: — Вот именно, что-то. Что? Заинтересованность, интерес, привязанность? Он влюбился в меня недавно, ты сам это говорил. Даже если он и чувствовал что-то, то он просто не мог вынашивать все это в себе. — Вот как. Ты, значит, можешь, а Акаши — нет. Куроко подошел ближе и сказал с вызовом, все так же неотрывно смотря Мидориме в глаза: — Мы разные люди. У нас разные социальные положения, разные характеры, мы по-разному думаем, хоть и в чем-то наши мнения схожи. Мы занимались разными делами в средней школе — я валял дурака и играл в баскетбол, а Акаши-кун за что только не брался. Не было у него времени до любви. — Я, кажется, понял, — лицо Мидоримы исказила страшная улыбка, и Куроко невольно сделал шаг назад. — Ты вбил себе это в голову. Вбил себе в голову то, что никто не может любить тебя так же сильно, как и ты. Тебе совсем заняться нечем, что ли, Куроко? — Я не вбивал, — прошептал он неуверенно, вдруг отводя взгляд. И этого было достаточно для Мидоримы. — На меня обрушилось много бесполезной информации, — ровно выдал Шинтаро, из-за чего внутри у Куроко начало что-то разливаться. Ярость, кажется. — Даже не знаю, как ее использовать, но… я всего лишь хотел сказать тебе, что Акаши действительно будет больно. Ты мне тогда ведь не дал договорить. Ему будет так же больно, как и тогда, когда он потерял маму. Не надо, надеюсь, пояснять, почему? Куроко порывисто вдохнул воздух и замер, не зная, что сказать. Мама для Акаши была ярким лучом света, который очень быстро погас. Сейджуро жил во тьме многие годы, пытаясь увидеть в других людях такой же луч света, и тут появился Куроко. Он все-таки привязал к себе Акаши. Еще и влюбил в себя. Вот ведь мудак. — Думаю, разговор окончен, Куроко, — обратил на себя внимание Мидорима, а Тецуя лишь прикрыл глаза и опустил голову. — И ты идиот. Мидорима посмотрел на него в последний раз и повернулся в сторону ворот больницы. Тогда Куроко поднял голову и громко спросил: — Почему ты так спокойно на это отреагировал? Мидорима остановился и не спеша развернулся в сторону Тецуи, заглядывая ему в глаза и спокойно отвечая: — Я умею контролировать свои эмоции, Куроко. Это нетрудно. Если кто-то реагирует не так, как тебе хочется, это не значит, что он реагирует спокойно или не реагирует вообще. И, бросив высокомерный взгляд, удалился. А Куроко прикрыл глаза и пытался утихомирить бурю эмоций в своей груди. Сначала пустота, потом буря, пустота, буря… он стал слишком непостоянным. Это раздражало, давило, это непривычно, это неприятно. Он любил Акаши всем сердцем и мог только догадываться, какие чувства испытывает сам Сейджуро к нему. Пусть буквально на секунду он и подумал, что влюбил в себя этого парня, но… Секунду. Влюбленность и любовь — это ведь не одно и то же? Он нахмурился. Да, не одно и то же. Влюбленность вспыхивает быстро и так же быстро гаснет, если ее не подкармливать какими-то действиями и эмоциями. Любовь же чувство устоявшееся, оно возникает постепенно и надолго остается в человеческом сердце. Ну, хорошо, в таком случае Акаши в него влюблен. Ну и что дальше? Тецуя мог бы таким образом сделать вывод, что влюбленность — это всего лишь набор всех тех чувств, которые можно испытывать к волнующему тебя человеку. Страсть, влечение, привязанность. Что-то должно было быть в словах Мидоримы о том, что Акаши уже однажды терял свой лучик света. Он ведь определенно точно намекал на то, что Сейджуро нашел его в Куроко, так? В таком случае, это — привязанность. Он банально не хочет отпускать Тецую. То, какие взгляды бросал Акаши в сторону Куроко, тоже о чем-то да говорило. Прикосновения иногда переходили из теплых и чувственных в горячие и будоражащие, и Куроко знал, что Акаши попросту не может это контролировать. Страсть? Похоже на нее — Куроко и сам бы мог заметить ее в своих действиях, если бы не пугался так сильно. С влечением все понятно. Это уже какой-то животный инстинкт, на его счет Куроко даже думать не хотел, тем более что он уже мысленно поставил две галочки из трех напротив слова «влюбленность». Тецуя тяжело вздохнул. Он так или иначе признался бы Акаши, но Мидорима своим идиотским заявлением подлил масла в огонь. Тецуя вспомнил их разговор с Тоширо и не знал, что и думать. Ранее он боялся предпринимать какие-либо действия именно по той причине, что опасался, что Акаши влюбится в него и ему будет больно. Но после разговора с Тоширо он постепенно смирился с мыслью о том, что Акаши не обязательно будет больно, потому что он банально не любит его так сильно, как он его. Но теперь слова Мидоримы вновь всколыхнули в нем старые сомнения. Акаши будет больно. Вот черт. Тецуя снова чувствовал противоречия и оттого прижал руки к груди, пытаясь будто раздавить их и впихнуть подальше, чтобы больше не показывались. Не помогает, ну а чего он хотел? Нельзя давать этим чувствам брать верх над ним. Он признается, как бы тяжело это ни казалось. Потому что ему пора прекращать весь этот концерт. Чем дольше они с Акаши встречаются, тем больше вероятность того, что Сейджуро может почувствовать к Куроко нечто большее, чем просто влюбленность. Пусть уж лучше Куроко обрубит эту только что устоявшуюся связь прямо сейчас, пока все не зашло очень далеко. И пусть будет больно. Он должен.