Баррикады

В этом мире было так много того, что хотелось бы сделать. Тецуя, например, никогда не прыгал с парашютом, ни разу не был в Америке, хотел посмотреть на Египетские пирамиды, Колизей, увидеть Стоунхендж и узнать наконец, что такого особенного в этих камнях. Он ни разу не наслаждался дождем, не любил гулять под ним, тем более — гулять с кем-то. Не встречал рассветов, не гулял по ночному городу, ни разу не решался поехать в незнакомый город на день и углубиться в него с головой, — а может даже и заблудиться. Он еще так молод, у него все должно было быть впереди. Должно было. Судьба играла с ним злую шутку на протяжении всей его короткой жизни. Голова у Тецуи раскалывалась на части от ужасной боли, которая теперь сидела не только в голове, но еще и постепенно переходила на шею, плечи, охватывала грудь, спускалась дальше. От этой боли Тецую трясло, обезболивающие не помогали, он ходил в больницу почти каждый день, точно старая бабушка в поликлинику, и выпрашивал у врача новый рецепт. Сэтоши только качал головой и говорил о том, что таблетки у него строго по расписанию и нельзя так часто сменять разные виды обезболивающих. И тогда Тецуя начал делать то, что он запретил себе когда-то очень давно. Выпивал по две с половиной или три дневных дозы обезболивающих, чувствовал, как у него немеют ноги, делая его неповоротливым и неуклюжим. От потери чувствительности в руках у него упала ручка, и Тецуя вздохнул, наклоняясь за ней всем телом под школьную парту, почувствовал, как боль склонилась вместе с ним, словно она — неотъемлемая частичка его тела. Он вдруг потерял самоконтроль и пропустил момент, когда беспокойство, что навечно поселилось в его груди, перешло в животный, противный страх. Задыхался, пытался задержать дыхание — это все было для него не ново, но каждый раз воспринимался как первый. Не понимал, как перед ним очутилась школьная медсестра, почти умоляющая его наконец задержать дыхание. Он видел бледное лицо женщины и ее темные волосы сквозь пелену перед глазами, пытался что-то сказать, но вместо этого делал судорожные вдохи. Было так похоже на истерику, что даже противно. Сейчас он точно задохнется. Нет, сказала боль и быстрым взмахом своей материализованной руки обрубила темные липкие лапы страха, так страстно облепляющие его тело. Ты еще недостаточно помучился, чтобы умереть так просто, милый. Его передернуло от противного голоса в голове, и он стер выступившие слезы со щек, наконец фокусируя зрение на испуганной до смерти медсестре. Вдохнул воздух, почувствовал, что живет. И от этого чувства ему стало тошно. Он обвел свой класс быстрым взглядом, подмечая, как смотрели на него одноклассники. Беспокойно. Кагами смотрел так, словно Тецуя только что отдал концы прямо за этой партой в школе. Он всех напугал. Медсестра вызвала маму Тецуи, потому что боялась отпускать его домой одного. Тецуе было все равно, он просто сидел в медпункте, крутил баночку с новыми таблетками, которые он все-таки выпросил у лечащего врача, и принял сразу четыре. Искренне надеясь сдохнуть от передоза, искренне надеясь задохнуться во время панической атаки, искренне надеясь свернуть себе шею во время какого-нибудь очередного полета с лестничного пролета. Кажется, все возвращалось на круги своя: синяки на теле в неисчисляемом количестве, которые могли бы удовлетворить вкус любого садиста — Тецуя усмехнулся, думая о том, что его тело может кому-то понравиться, — чувство собственной никчемности, слабости, постоянная боль в голове и во всем теле в целом, потеря контроля над своими мыслями. Он ведь примерно так же ощущал себя и летом до тех пор, пока Кисе не показал ему способ избавиться от всех проблем? Сейджуро нахмурился, когда Тецуя все-таки послушался его и позволил задрать свою футболку. Огромные, наливающиеся фиолетовым цветом синяки дико болели, некоторые даже чесались, и Тецуя только наблюдал за тем, как постепенно темнели глаза у Сейджуро. — Ты совсем ничего не чувствуешь? — спросил он, отпуская футболку, и посмотрел на Тецую каким-то нечитаемым взглядом. — Чувствую пол под ногами, но у меня вечно такое ощущение, будто он… ускользает, — Тецуя запнулся, закрыл глаза и усмехнулся. Голова пульсировала, боль от затылка охватывала всю голову, давила на глазные яблоки, от нее то закладывало уши, то в них начинало безумно звенеть. Тецуя открыл глаза и посмотрел прямо на Сейджуро, тихо, на выдохе произнося: — Я так устал. Сейджуро смотрел на него с секунду, а потом вдруг осторожно притянул к себе, стараясь не задеть огромные синяки на спине. И ведь не задел, правда, положил ладони в опасной близости к одному из них, и Тецуя почувствовал, как кожа вокруг синяка тоже начала болеть. Он шумно вздохнул, обнял Акаши в ответ, прикрывая глаза, и уткнулся лбом в его плечо. Он так хотел избавиться от боли, скинуть ее с себя, словно какой-то очень тяжелый груз. Теплые руки Сейджуро дарили странное чувство спокойствия и некой защищенности, и Тецуя чувствовал, как боль немного уменьшает свой напор, — даже дышать стало проще. Этот ужас продолжался уже неделю, на улице стоял конец января, и у Тецуи скоро должен был быть день рождения. Он сразу оповестил всех о том, что праздновать его не собирается и чтоб никаких сюрпризов. Акаши только с умным видом кивал, а у Кисе глаза загорелись, и Тецуе пришлось посмотреть на него очень красноречиво и повторить свою просьбу. Кисе только пожал плечами и улыбнулся будто понимающе, но Тецуя сразу понял, какая мысль проскочила в голове у Кисе. На тот момент он еще умел здраво анализировать ситуацию и понимать людей. А теперь уже как неделю не мог совладать со своими собственными мыслями, куда уж там понимать чужие. Сейджуро же добился от Тецуи действительно нормальной реакции на прикосновения, на это ушло много времени — да, для Тецуи месяц — это много, — но результат был. Тецуя больше не уходил от его прикосновений, не вздрагивал как ошпаренный от чего-то более откровенного, смотрел в глаза, в которых ясно читалось желание, с интересом и предвкушением. Какая-то сумасшедшая боль разрушила все полностью, вернула все то, чего они добились, в самое начало. Только теперь Тецуя боялся не самих прикосновений, а того, что они могут причинить ему боль. Он, кажется, ненавидел ее всем своим естеством. Он искренне не понимал, как люди могут ее любить. Он имел в виду извращенцев, мазохистов, боль для которых — упоение и страсть. Он бы с удовольствием поделил свою головную боль на всех мазохистов мира, чтобы принести им немного счастья. Тецуя не простит Сейджуро, если тот сделает ему больно физически. С его стороны это будет страшным предательством всего того, что они сумели добиться. Сейджуро научил Тецую выражать свои эмоции, научил выплескивать их, не давать накапливаться в душе слишком долго. Это было действительно сложно как для самого Сейджуро, так и для Тецуи. Рассказывать о каких-то своих проблемах, делиться впечатлениями, показывать, как важно для тебя то или иное действие или бездействие в обществе — все это раньше было чуждо и неинтересно Тецуе, он просто не нуждался в этом. Теперь же он всегда искал встречи с Сейджуро, они гуляли очень часто, разговаривали, и Тецуе даже начинало казаться, что он неспроста все так рассказывает обо всем Сейджуро. Ему казалось, что раньше ему просто банально не с кем было делиться всем, что с ним происходит, не от кого было ждать какой-то реакции на его слова. Его прошибло током, когда он понял, что произошло. Доверился. Доверил свое тело, свои мысли, свои чувства одному лишь человеку, и тот принимал это как должное. Словно нет какой-то интимности в том, что тебе рассказывают то, что никому и никогда бы не рассказали, а наоборот — похоронили бы вместе с собой. Правда, было кое-что, что Тецуя до сих пор рассказать не мог. И чем дольше они встречались, тем сильнее росло желание рассказать, наконец, Сейджуро о том, что он умирает. Тецуя понимал, что Сейджуро вряд ли примет его, даже спустя столько времени, даже если он действительно к нему что-то чувствует. И, наверное, больше реакции Сейджуро на это заявление он боялся своей реакции на реакцию Сейджуро. А почему — сам не знал. Скоро узнает. Тецуя потерял счет времени, не понимал, как все успело зайти настолько далеко, что принимать обезболивающее стало просто бессмысленно. Боль давила, заставляла выть по-волчьи, бить стены, реветь, метаться по собственной комнате, точно загнанный в клетку зверь. От боли некуда было деться, она была везде, куда бы он ни пошел, она была в каждой клеточке его тела, в каждом движении, в каждом неправильном повороте головы. Он перестал спать ночами, начал принимать мощное снотворное, но даже оно не помогало, и днем Тецуя ходил, словно зомби. Сейджуро лишь поджимал губы и качал головой, не зная, как реагировать на такие изменения в поведении Тецуи. — Я таким летом был, — шептал Тецуя, лежа на коленях Сейджуро на диване. Прикрыл глаза, когда почувствовал ладонь в своих волосах. — Это было ужасное время, если честно. Я не знаю, что делать. Его тело начинало странно реагировать на прикосновения. Тецуя словно искал защиты в любом, даже самом откровенном прикосновении, старался отдаться всем чувствам и эмоциям полностью, не видел ничего зазорного в том, чтобы самому снять с Сейджуро футболку и начать покрывать поцелуями его тело. Но он любил Сейджуро так сильно, что всегда позволял ему вести. Если он перехватывал инициативу, то Тецуя лишь поддавался ему, никогда ничего не имея против. В последнее время для него не было ничего приятнее, чем быть подмятым под крепким горячим телом любимого человека. Чувствовать себя защищенным, нужным, знать, что твои собственные чувства находят ответную реакцию в другом человеке — это пьянило. Пьянило настолько, что все чуть не зашло так далеко, что обратно бы дороги не было. Сейджуро спохватился первым, что они слишком увлеклись, Тецуе же было откровенно все равно — он ловил дикий кайф лишь от обычного трения разгоряченных тел друг о друга и непонимающе посмотрел на Сейджуро, когда тот прекратил изучение единственной нетронутой части его тела. Тецуя откровенно бесился из-за того, что их отношения не двигаются дальше, и поэтому просто заявился к нему посреди недели с набитым под завязку рюкзаком. Сейджуро, кажется, догадывался зачем. — Мне не спится, — пояснил Тецуя, проходя в квартиру и сразу же направляясь в комнату Сейджуро. — А с тобой я могу расслабиться. И не спрашивал, против Сейджуро или нет. Потому что знал, что не против. Они много раз спали на одной кровати, Тецуе нравилось чувствовать сильные руки на своей талии, нравилось ощущать горячее дыхание на своей шее, нравилось знать, что он под защитой. В такие моменты время словно останавливалось, Тецуя не знал, ощущал ли Сейджуро то же самое, но ему очень хотелось бы, чтобы и он прочувствовал все это на себе. Мама волновалась за него, но к Акаши отпускала всегда, потому что верила, что Сейджуро помогает ее сыну развеяться. Ага, знала бы она, как он это делает. Теперь, когда спать что на спине, что на животе, что на боку было дико больно, Тецуя шипел и не знал, как устроиться на кровати так, чтобы боль в теле не была такой сильной. Сейджуро посмотрел на тяжело вздыхающего Тецую, который просто теперь лежал на спине, и повернулся к нему, устраиваясь поближе. Тецуя выдохнул, когда почувствовал теплые ладони под своей футболкой, так нежно оглаживающие каждый сантиметр его тела. Даже дотрагиваясь до синяков, Сейджуро не делал больно, наверное, потому, что касался их практически невесомо. Тецуя прикрыл глаза, развернулся к Сейджуро, кладя свои ладони ему на оголенную поясницу, и уткнулся носом в шею. Вдохнул такой знакомый и родной запах, почувствовал, как ладонь Сейджуро очертила огромный синяк на его спине, ближе к лопаткам, и просто молча поразился тому, что боли нет. Когда Тецуя находился рядом с Сейджуро, чувствовал его, касался, она словно уходила куда-то, покидала его на некоторый промежуток времени, но всегда возвращалась вновь. Всегда возвращалась и давила на Тецую еще сильнее, чем раньше. Тецуя мог расслабиться только рядом с Сейджуро. Наверное, потому что любил его без памяти, хотя черт ее разберет, эту химию между двумя людьми. В свой день рождения Тецуя просто встал пораньше, умылся, оделся теплее, чем обычно, привел в порядок свою комнату и собрал рюкзак. Сегодня Куроко Тецуе исполнялось восемнадцать лет, через два года ему бы исполнилось двадцать, и он официально мог бы стать совершеннолетним гражданином Японии. Но есть в этом одна проблема — он не доживет до своего совершеннолетия. Эта мысль заставила его хмыкнуть. Тецуя написал записку для своих родителей и прикрепил ее на холодильник, затем отключил телефон и положил его на кухонный стол. Вышел в прихожую, надел зимнюю куртку и теплые ботинки. На улице сегодня было непривычно холодно, шел снег, а вот ветра не было, что, несомненно, радовало. Он отпразднует свой день рождения прямо вот так. Все равно он выпал на воскресение, а праздновать с кем-то Тецуя определенно точно не хотел. Ему нужна суета утреннего Токио, чтобы отвлечься от всего того дерьма, что навалилось на него неподъемным грузом. Он вышел за калитку и только тогда заметил лыбящихся Кисе и Акаши, которые стояли буквально в паре шагов от него. Тецуя удивился, но не показал вида, впрочем, как это было и всегда. Только склонил голову, с интересом покосившись на подошедшего ближе Кисе. — Как в воду глядели, Акаши-чи, — улыбнулся Кисе, встав прямо напротив ничего не понимающего Тецуи. — Знали, что ты выкинешь какую-нибудь такую фигню, — Кисе улыбался, смотрел тепло, а потом достал откуда-то черный вязаный шарф, красиво замотав его на шее Тецуи. — Черный гармонирует с черным, однако. Но не перебарщивай. А потом набросился на него с воплями: «С днем рождения, Куроко-чи!» Тецуя был очень и очень приятно удивлен. Он, кстати, давно хотел приобрести черный шарф, чтобы ветер не так сильно продувал его шею. Акаши тоже поздравил его сразу после того, как Кисе слез с его шеи — сначала хитро-хитро прищурился, а потом крепко, но осторожно обнял Тецую, тихо прошептав на ухо: «С днем рождения, Тецуя». А Тецуя просто расплылся в такой счастливой улыбке, что даже скулы свело. После этого Кисе развернул его в сторону калитки, как бы ненавязчиво подталкивая к входу в собственный дом. Куроко таки пригласил их в гости, и уже на пороге Кисе начал шутить и очень шумно говорить, из-за чего со второго этажа спустилась мама Куроко, удивленная таким ранним появлением гостей. — В смысле «почему так рано»? — непонимающе нахмурил брови Тецуя, внимательно следя за бегающим по комнате взглядом матери. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, а потом только пожала плечами, глупо улыбнувшись. — Так вы все-таки сговорились. А потом Сумико сделала обиженное лицо и повисла у него на шее со словами: «Я знаю, как ты не любишь, когда у тебя за спиной все планируют, но сегодня можно…» Тецуя закатил глаза и понимающе похлопал ладонью маму по спине, на что она мокро поцеловала его в щеку. Сумико отпрянула от Тецуи и только потом спохватилась о том, что она, вообще-то, в одном халате перед гостями и собственным сыном, а на голове у нее черт знает что. Когда она убежала на второй этаж, чтобы более-менее привести себя в порядок, ребята прошли на кухню, где Куроко пришлось порвать недавно оставленное послание для родителей и включить свой сотовый телефон. По ходу дела Тецуя узнал, что Кисе с Акаши действительно сговорились посторожить Куроко возле его собственного дома, так как его нежелание праздновать собственный день рождения навело их обоих на мысль о том, что он может банально сбежать из дома отмечать этот день в одиночку. — Какие вы проницательные, аж дрожь пробирает, — Куроко передернул плечом, опираясь руками о барную стойку на кухне, на что Кисе, который вместе с Акаши сидел за этой самой стойкой, лишь коротко рассмеялся. — Две головы всегда лучше одной: я бы в одиночку ни за что не додумался до такого поворота событий. Куроко посмотрел скептически, делая вид, что он вообще не отреагировал на это предложение Кисе. Однако кое-какая мысль все-таки проскочила в его голове, и она ему не понравилась настолько, что стало дико. Он легко мотнул головой, отгоняя от себя наваждение, но чувствуя, как голова от затылка начинает наливаться свинцом. В итоге Куроко узнал еще много чего интересного: они действительно сговорились с его матерью подготовить все для праздника, позвали все Поколение Чудес и Сейрин в придачу. Никто от приглашения не отказался, и Куроко невольно вспомнил свой семнадцатый день рождения, который он сначала отмечал со своими бывшими сокомандниками, а потом у Тайги на квартире. И да, это было самое лучшее событие ушедшего года — практически все остальные события не радовали так сильно, а впоследствии вообще были наполнены болью и разочарованием до краев. Интересно, что выйдет из сегодняшнего празднования? *** — Я, в общем-то, планировал вас всех обдурить, — говорил Куроко, начиная ставить грязную посуду на барную стойку, с которой его мама уже отправляла ее в раковину. Он порядком устал — ребята огромной оравой завалились на обед, а до этого он с его матерью, Акаши и Кисе накрывали стол на почти двадцать — двадцать! — человек. Сейчас уже было время ужина, на улице только начинало темнеть, а Куроко оглядывался на кухне и еще раз оценивал фронт работ. Конечно, ребята помогли им с уборкой, но работы от этого, кажется, не убавилось. Он вздохнул, перевел взгляд на левую руку и начал разглядывать красивый серебряный браслет. Подарок Акаши. У них прям обмен серебром, честное слово, хотя на запястье Куроко смотрелось очень даже изящно и красиво. В общем-то, он был рад большинству подарков, но именно браслету он порадовался больше всего. — Коллективный разум всегда лучше, Тецуя, — громко сказала Сумико, чтобы Тецуя смог услышать ее даже из-за шума воды. — Мы долго думали, и думали все вместе. Разумеется, у тебя ничего не получилось. Тецуя только поджал губы и продолжил и дальше таскать посуду. Да, это определенно затянется надолго. Он, разумеется, был благодарен ребятам за то, что они все это устроили ради него — даже маму подключили, — но, наверное, все-таки не стоило. Тецуя честно просто хотел отвлечься от своих мыслей, погрузившись в нескончаемый поток людей в центре города, затеряться среди них, стать хотя бы на пару минут одним целым с толпой. Ему так этого не хватает — умения обособляться от всего того, что наваливается на него с каждым днем все сильнее и сильнее, умения просто отрешаться от настоящего, впадать в прострацию, да как угодно назови. Тецуя должен научиться хотя бы одному из этих приемов, иначе он просто сойдет с ума от нескончаемого потока мыслей и неумения, опять-таки, фильтровать все то, что поступало в его больной мозг. Он не должен был думать об этом хотя бы в свой день рождения, но процесс был уже запущен. Боль тоже сыграла в данном случае очень интересную роль. Она как бы перечеркнула все то, чего добивался Акаши от Куроко, а именно то, что Куроко смог стать таким, каким он был до ее появления. Былая безэмоциональность на его лице держалась недолго, но все-таки Акаши сделал это! Научил контролировать его свои чувства и эмоции в выгоду самому Куроко, как тогда, в средней школе. Теперь, когда Тецуе стало больно так сильно, что в глазах иногда темнело настолько, что он терял ориентацию в пространстве, он больше не мог контролировать все те мысли, что возникали в его голове. Они пожирали его, не давали отвлечься на то, что происходило в реальности; они вновь утягивали его вглубь себя, как тогда, летом, когда он не знал, что можно сделать со всем тем, что творилось в его многострадальной головушке. А самое страшное здесь, наверное, то, что с каждым шагом назад, финиш становился все ближе и ближе. Куроко это пугало до чертиков, но он изо всех сил старался контролировать эмоции на своем лице, создавая впечатление того, что он вообще ничего не чувствует. Как и раньше. Только вот сейчас у него получалось это из рук вон плохо. Да, он чертовски устал. И не знал, какие именно чувства в большей степени вызывало у него постепенное приближение финиша. Он чувствовал страх, когда думал обо всем этом, но где-то в его груди зарождалось еще кое-что, странно знакомое, немного похожее на… радость? А может, это она и была? *** Тецуя не понимал, какого черта эта мысль пришла к нему именно сейчас. Он нуждался в том, чтобы рассказать Сейджуро обо всем, что с ним происходит. О том, что он уже очень скоро умрет, о том, что из их отношений ничего путного не выйдет, и они с самого начала были обречены на провал. Потому что… ну что это за отношения такие, где ты любишь сильнее, чем тебя? Он тяжело вздохнул, открыл родительский бар и для смелости выпил две рюмки водки. Просто для того, чтобы не струсить в самый ответственный момент. Он стоял на пороге квартиры Акаши. Мялся, думал, стоит ли разуваться. Прокручивал предстоящий диалог в голове. Надеялся, сам не зная, на что. Кинул куртку прямо на пол, посмотрел на нее и поджал губы. Акаши хмурился и смотрел то на кинутую на пол куртку, то на Куроко, вновь терзающего свои губы. — Что случилось, Тецуя? — он сделал шаг по направлению к нему, и Куроко выставил руку вперед, как бы ограждая Сейджуро от себя. Акаши смотрел непонимающе. — Акаши-кун… — голос дрожал. Будет сложнее, чем он себе представлял. — Я должен тебе кое о чем рассказать. Акаши мелко вздрогнул. Куроко сделал вид, что не заметил. — По твоему выражению лица я бы сказал, что ты предложишь мне сейчас присесть. Сейджуро сделал еще шаг вперед, а Куроко — шаг назад, смотря на Акаши умоляюще, и тот все-таки остановился примерно на расстоянии вытянутой руки от него. — Н-нет… — он прикусил губу и обхватил себя ладонями, очень тяжело выдыхая. — Просто… оставайся на таком расстоянии. — Акаши приподнял брови, скрестил руки на груди, смотрел так, что Куроко хотелось провалиться сквозь землю. Его всего изнутри трясло. Он волновался, жутко нервничал. Боялся так, что готов был отдаться панической атаке прямо здесь, только чтобы не рассказывать Акаши ничего. Но дороги назад уже не было. — В чем дело, Тецуя? Он прикрыл глаза, когда услышал стальные нотки в голосе Акаши. Не знал, что и думать на этот счет. Акаши сейчас все узнает. Какая будет реакция? Что ожидать от него? Что будет дальше? Как он поведет себя, узнав правду? Куроко вздохнул, открыл глаза и посмотрел на Акаши, который, кажется, был немного… не таким. Неужели волнуется о нем? Волнуется, конечно. Что еще тут думать. Куроко выдохнул, сделал над собой последнее усилие. Просто скажи, но скажи так, чтобы это не звучало, как гром среди ясного неба. — Я… болен, — начал он с банального и перевел свой взгляд чуть ниже глаз Акаши. А потом все выдал как на духу: — У меня с пяти лет точно такие же головные боли, как у брата моей матери. Он умер от них, не дожив до двадцати лет, и врачи говорят, что я… тоже умру. Его голос дрогнул лишь раз, когда Куроко увидел, как изменилось выражение лица Акаши. В его глазах вдруг что-то пронеслось, что-то, чему Куроко не мог дать характеристику. Время растянулось, Куроко не знал, сколько он уже стоит на пороге чужой квартиры, не знал, как долго Акаши прожигает его взглядом, не знал, что делать с пустотой, резко образовавшейся в груди. Странные нотки в голосе Акаши заставили его вздрогнуть: — Так значит… вот оно что, — он усмехнулся, посмотрел куда-то в сторону и качнул головой. — Почему же ты… не сказал раньше? Ожидал такого вопроса, но не был к нему готов. — Я хотел… но не смог… — Уходи, Тецуя, — резко сказал Акаши и развернулся к нему спиной. Тецуя смотрел на его напряженную спину непонимающе, не знал, что сказать. Чувствовал, как в груди что-то обрывается и с треском разбивается. — Сейчас же. Он вздрогнул, резким движением поднял свою куртку с пола и вышел за дверь, несильно захлопнув ее за собой. Там он скатился по двери спиной, прижимая к груди свою куртку. Закусил губу до крови, чувствуя отвратительную пустоту, чувствуя усилившуюся боль в голове, чувствуя, как дрожит его тело. Чувствуя, что потерял все. Он ведь был готов к тому, что Акаши его не примет. Так почему же он воспринял это так болезненно, словно и не ожидал такой реакции? Он услышал за дверью звон разбитого стекла и вздрогнул. Акаши в ярости. Куроко заплакал, прижимая куртку к своему лицу, изо всех сил боролся с тем, чтобы не всхлипывать очень громко. Почему ему так плохо? — Эй, парень? Что случилось? Он поднял голову и встретился глазами с соседями Акаши. Молодая пара, девушка и парень, на вид им было не больше тридцати лет. Он всегда с ними здоровался, когда приходил в гости к Акаши и встречал их на этаже. Девушка смотрела немного беспокойно, парень же присел напротив Куроко на корточки. Куроко качнул головой, утер слезы и поднялся с пола, парень — за ним. Он был выше Тецуи на голову или даже на полторы. — Ничего. Извините. Развернулся в сторону лифта, на ходу надевая куртку, почувствовал на себе взгляд двух пар глаз. Пустота в груди разъедала Куроко до самого его дома, а уже в своей комнате он вдруг почувствовал отвратительную тяжесть. Она давила, она делала больно, и Куроко прижал ладони к груди, пытаясь будто избавиться от этого странного груза. С чего он вообще взял, что сможет смириться с тем фактом, что Акаши его не примет? Из-за чего вообще подумал о том, что, всего лишь подготовившись к этому разговору морально, он сможет жить дальше нормально? Ведь то, что Акаши не принял его, означало только одно. Он его не любит. Никогда не любил и теперь уже не полюбит. Это дохлый номер. С самого начала все было обречено. О чем он только думал, когда пытался найти спасение в прикосновениях Акаши, о чем он думал, когда рассказывал ему обо всем, когда доверил свое тело и душу, свои мысли? Из чего он сделал вывод, что для Акаши важно, чтобы Куроко был в порядке? В честь чего ему вообще должно быть это важно? Он ведь не чувствует к нему ничего такого… что жило бы в его сердце долгое и долгое время. Он, может, и был в него влюблен. Куроко не отрицал. Но обычной влюбленности недостаточно, чтобы принять его. Он не плакал, потому что на это сил уже не осталось. Опустился на пол возле кровати, посмотрел перед собой, чувствуя, как собственные мысли пожирают его — даже боль в голове вдруг отошла на второй план, давая мыслям делать все самим. Он, наверное, просто не достоин взаимных чувств. С этим стоит смириться, просто принять это как должное. Только почему, когда Тецуя думал об этом, груз в его груди становился еще тяжелее? Он чувствовал дно. То, чего он так боялся, то, ради чего он затеял все это, все-таки произошло. Теперь с этим можно… закончить. Он вздрогнул, когда услышал стук в дверь. Поднялся с пола, открыл дверь и посмотрел на немного беспокойную маму. — К тебе пришли, Тецуя. Он натянул на лицо улыбку и прошел в коридор на первом этаже. Встретился взглядом с выразительными карими глазами. Кисе склонил голову и поздоровался. А Тецуя вдруг понял, что Кисе обо всем знает. Поэтому просто сказал ему следовать за собой. В своей комнате Тецуя включил свет и лег на кровати, Рёта же закрыл дверь и, немного помявшись, сел в изножье кровати. — Вы общаетесь, да? — спросил Тецуя, прикрывая глаза. Почувствовал на себе внимательный взгляд карих глаз и ухмыльнулся. Это же было логично. — Общаемся, — выдохнул Рёта, опуская голову. — И давно? — Я не помню. А Тецуя прикинул, как давно Рёта и Сейджуро могли начать общаться. И подумал, что, скорее всего, с начала второго триместра, когда они пошли в школу в сентябре. Ему не особо была интересна причина, по которой два совершенно разных человека начали общение. Факт оставался фактом. Рёта и Сейджуро делились друг с другом мыслями и переживаниями, общались как друзья. Тецуя сделал такой вывод из того, что Рёта узнал о том, что он умирает, от Сейджуро. — Скажи, что ты чувствуешь, — попросил Тецуя и приподнялся на кровати. Рёта сидел, прикрыв глаза, и горько улыбался. — Не могу описать. Будто… у меня забрали что-то очень-очень важное. Тецуя смотрел на тихо говорящего Рёту и ему казалось, что он сейчас просто сдохнет от той боли, что образовалась в его груди. Она не шла ни в какое сравнение с головной болью, она была совершенно другой: из-за нее не хотелось лезть на стенку, реветь и бить все вертикальные поверхности. От этой боли просто хотелось пойти и повеситься. — Кисе-кун, он… не принял меня, — прошептал он и опустил голову, смотрел на свои бледные ладони, боковым зрением замечая, как Рёта повернулся к нему всем телом. — Он просто очень расстроился, Куроко-чи. Это сложно принять. — Но ты принял, — он посмотрел на Рёту, и тот покачал головой. — Я все еще не верю. Тецуя спрятал лицо в ладонях, задышал глубоко, а потом вдруг отодрал ладони от лица и посмотрел прямо в глаза Рёте. — Прости меня, если можешь, Кисе-кун… — За что ты извиняешься? — удивился Рёта, беспокойно поглядывая на Тецую. — Почему ты не пришел в наш баскетбольный клуб раньше? — Рёта вздрогнул, а Тецуя сжал свои кулаки. — Тебе нужно было всего лишь прийти раньше… И тогда он бы полюбил Кисе, а не Акаши. Тогда его чувства были бы взаимны, тогда он бы не мучился, не чувствовал себя виноватым перед человеком, который его любит. — Мне бы так хотелось ответить тебе взаимностью, ты не представляешь… — прошептал он, отводя взгляд в стену, игнорируя то, как потемнели глаза у Рёты. — Мне так горько от того, что я люблю человека, который никогда не сможет меня полюбить. Теперь я понимаю, что ты чувствуешь, и мне… так жаль, Кисе-кун. Прости меня, пожалуйста. Рёта вздохнул, Тецуя прислонился спиной к стенке и прикрыл глаза. Тяжесть в груди распирала и давила, ему хотелось поскорее избавиться от нее. Здесь ничто не поможет. Он жил лишь мгновениями, в которых не было боли. Мгновениями, что дарил ему Акаши. И теперь он не знал, как будет жить дальше уже без них. Да и нужно ли?.. — Куроко-чи, — он открыл глаза и увидел перед собой Рёту. Его лицо было очень близко, просто непозволительно близко. — Можно тебя поцеловать? Короткое мгновение он просто смотрел в глаза цвета меда, а потом осторожно кивнул. Рёта коснулся его губ аккуратно, нежно, и Тецуя прикрыл глаза. Почувствовал, сколько всего вложил Кисе в этот поцелуй — всю свою любовь и боль, горечь и разочарование, страх и отчаяние. Это все было настолько чувственно, что Тецуя начал плакать. Рёта не смел касаться его тела, не смел углублять поцелуй, потому что ему было достаточно просто прикасаться к чужим искусанным губам своими. Их первый и последний поцелуй. Самый страшный и красивый поцелуй в жизни Тецуи. И он еще думал, что Акаши целуется чувственно. Конечно… человек, который тебя не любит, не может целоваться так, что у тебя душа в пятки уходит. Но ему не стоит сравнивать. Потому что Акаши и Кисе — два совершенно разных человека. Он даже… просто не имеет права сравнивать. Потому что одного любит он, а другой любит его. И как же он от этого устал. Рёта пробовал его губы на вкус, запоминал каждую трещинку, и Тецуя все это ему позволял. Потому что наконец понимал, каково это, когда ты безответно любишь человека. Но, наверное, у Рёты ситуация еще хуже, чем у него самого, потому что у Тецуи хотя бы была какая-то иллюзия того, что Сейджуро его любит, здесь же все настолько прямо и не требует подтверждения, что просто… страшно. Рёта оторвался от чужих губ, осторожно стер слезы с его щек и прошептал так, что у Тецуи перехватило дыхание: — Я люблю тебя, Куроко-чи. И всегда буду любить. Он снова заплакал, чувствуя отвратительную боль в груди, и, не зная, что с ней делать, обнял Рёту за шею, но не почувствовал ответного объятия. — Я всегда рядом, просто знай. — Прекрати… прошу, Кисе-кун, прекрати. — Мне тоже больно, — прошептал Рёта, все-таки обнимая Тецую в ответ, — не так, конечно, как тебе. Знаешь… физическая боль все-таки переносится намного легче, чем психологическая. Тецуя вздрогнул всем телом, когда вспомнил свои рассуждения на эту тему. Вспомнил, как думал, что рано повзрослел, думал, что понимает, что физическая боль намного сильнее психологической. И только теперь он понял, как сильно ошибался. Физическая боль, несомненно, сильна настолько, что хочется просто отодвинуть ее от себя, выкинуть ее из своего тела, сделать так, чтобы она никогда не ощущалась так остро, как сейчас, как каждую минуту, постоянно. А если сравнивать эту боль с болью психологической, то здесь все достаточно просто — из-за нее просто хочется взять и застрелиться. Ее невозможно терпеть, вот оно, ключевое слово. Ни к какой боли нельзя привыкнуть, но ее можно перетерпеть, это Тецуя знал наверняка, он ведь живет с головной болью с самого детства. И это относилось только к боли в теле, что делать с болью в груди, которая словно разъедала, давила, пожирала, он до сих пор не знал. И никогда не узнает. С ней ничего невозможно сделать. Она просто есть и будет все время, она пройдет только тогда, когда сама посчитает нужным, и Тецуя ничего не может с этим поделать. А так хотелось бы. Где тот радостный Тецуя, который только вышел из комы, который серьезно думал, что психологическая боль — подростковая поебота, проходящая сразу после того, как только человек узнает физическую боль во всей ее красе? — Кисе-кун, — он осторожно отодвинулся от Рёты, и тот посмотрел на него с такой болью в глазах, что он буквально на секунду забыл, как надо дышать, — ты можешь рассказать им? Пожалуйста… Я сам не смогу. Он смотрел на Тецую недолго, а затем прикрыл глаза и в одно мгновение встал на ноги. Тецуе пришлось задрать голову, чтобы видеть глаза Рёты. — Конечно, если ты просишь. Взгляд у Рёты был задумчивым, направленным в никуда, Тецуя смотрел на его лицо и видел напряженные желваки, примерно представлял, что творится с Рётой в эту самую минуту. Кисе, кажется, только сейчас понял, что человек, которого он любит, скоро умрет. Рёта бросил быстрый взгляд на Тецую, пожевал свою нижнюю губу, а потом вдруг попрощался с ним и, не дожидаясь ответа, покинул его комнату. Тецуя еще какое-то время смотрел в закрытую дверь, а потом лег на кровати, свернувшись калачиком. Он хорошо ощущал, как ломается изнутри. Будто внутри него был установлен какой-то стержень из не самого прочного металла, и кто-то пришел и сейчас пытался согнуть этот стержень пополам, тем самым сломав его. Тецуя усмехнулся и прикрыл глаза. Ну уж нет, он не даст себя сломать. Ни за что. Он прошел слишком много, чтобы сдаться так просто, но… это давило. Чертовски давило, давило так, что дышать невозможно, давило так, что слезы наворачивались на глазах, давило так, что хотелось сдохнуть. Кто сказал, что суицид не выход? Покажите ему этого человека, и Тецуя заедет ему по лицу коленом. Он сможет, наконец, избавиться от тяжелого груза, что опустился на его плечи, от тяжести, что поселилась в его груди, от страшной боли, что пожирала его изнутри. Чем же не выход? И, что самое главное, таким образом он не даст себя сломать тем обстоятельствам, которые навалятся на него в недалеком будущем. То, что он убьет себя сам, не будет обозначать то, что он сломался, это будет означать лишь то, что он устал от боли и от всего, что легло на его плечи неподъемным грузом. Он уже столько раз думал об этом, поэтому можно сказать, что морально он готов. Да и не только морально… не зря же перерыл кучу сомнительных сайтов с рекомендациями о том, как правильно резать вены. Тецуя улыбнулся. Он почти на все сто процентов был уверен в том, что это — единственное правильное решение. *** Тецуя ушел со школы очень рано, просто отпросился у медсестры, оправдывая себя тем, что ему стало не очень хорошо и до конца учебного дня он досидеть просто не сможет. В какой-то степени он был прав — ему хреново настолько, что он готов застрелиться прямо в школе. Дома он поднялся в свою комнату и огляделся. Постель заправлена, в целом в комнате порядок, только стол, как всегда, завален учебниками. Стоит ли чистить почту на компьютере? Недолго думая, он включил ноутбук и достал из ящика планшет. Пока на ноутбуке высветился его профиль и строка с надписью «пароль», он вышел из всех социальных сетей и почистил кэш. Просмотрел фотки, понял, что ничего такого страшного в них нет, и решил не удалять. Поставил на планшет новый сложный пароль и убрал его обратно в ящик. На ноутбуке он проделал все те же действия, только еще поменял пароль в парочке социальных сетей и удалил кое-где диалоги. А потом уже сменил пароль на самом ноуте. Закрыл крышку ноутбука, начал массировать свои виски, а потом сильно-сильно на них надавливать. Подготовительный этап пройден, теперь дело за малым. Стоит ли писать записку? Он бросил взгляд на кучу исписанных листков на своем столе и тихо фыркнул. Да ладно, они и так все поймут. Он встал из-за стола и переоделся в свою домашнюю одежду: растянутую футболку и шорты. Школьную форму аккуратно повесил в шкаф, еще раз оглядел комнату. Он больше сюда не вернется. Прошел в ванную и включил горячую воду на полную силу. Нужно было подождать, пока котел ее нагреет, и только потом, когда уже действительно пойдет горячая вода, разбавить ее холодной. Тецуя подвис, забыл про холодную воду, включил ее чуть позже, чем планировал. Вода в ванне была горячая, от нее шел пар, и Тецуя провел по водной глади ладонью, подмечая, что не такая уж она и горячая. Потерпеть можно. Он достал из шкафчика под раковиной пачку с лезвиями, купленными специально для этого случая. Он все еще не верил, что сделает это. Опустился в почти горячую воду прямо так, в одежде, выдохнул, уперся затылком в ледяной бортик ванны. Очень контрастно. Посмотрел на лезвие в своей руке и вздрогнул. Он готовился, он сможет, у него все получится. Главное, чтобы родители не вернулись домой раньше; главное, чтобы Кагами вдруг не начал волноваться за него; главное, чтобы никто не приперся к нему в гости посреди учебного дня. Ему хватит посидеть в горячей ванне с распоротыми венами всего лишь десять минут, и тогда его точно не откачают. Он какое-то время сидел в горячей воде, ждал, когда вены максимально подойдут к бледной коже. Она у Тецуи очень тонкая, чувствительная, доказательством служит хотя бы то, что огромные синяки с его тела сходят месяцами, в то время как у других людей — за пару недель. Боль наполнила его голову, и Тецуя простонал, не в силах с ней ничего не поделать. В последний раз тяжело вздохнул и приподнял левую руку над водой. Мокрая футболка неприятно липла к коже на плече, а на запястье и до локтя прекрасно виднелись синие вены. Он посмотрел на лезвие в правой руке, вновь вздрогнул. Он сможет. В этом нет совершенно ничего сложного. Он уже на полпути к цели, ему нечего терять. Лезвие коснулось кожи на запястье, но не порезало ее. Тецуя закусил губу, готовясь к боли. И ввел лезвие под кожу. В то же мгновение зашипел и больно-больно прикусил свои губы. Кровь из раны на запястье потекла мгновенно и начала капать в воду, окрашивая ее в бледно-розовый цвет. Тецуя понял, что останавливаться поздно. С нажимом повел лезвие дальше, от левого угла запястья до правого угла локтя. Это было дико больно, кровь хлестала из раненой кожи, и Тецуя вытащил лезвие из руки с противным хлюпаньем. Опустил руку в мгновение окрасившуюся в красный цвет воду и поморщился. Тецуя не смотрел, отвел правую руку с зажатым лезвием в сторону, чувствуя, как ладонь слабеет, и выпустил лезвие из своих рук. Оно упало на пол с характерным звуком, наверняка забрызгивая кровью кафель и ванну. Откинул голову на бортик ванны и закрыл глаза, не в силах смотреть на насыщенно-красную воду. Порез пульсировал, неприятно болел, и Тецуя чувствовал ужасную боль в своей голове — она словно пыталась разорвать его голову давлением. Тецуя силился не плакать. А потом все резко закончилось. В голове возник вакуум, и Тецуя через силу открыл глаза, ничего не понимая. У него перед глазами все расплывалось, только бордового цвета вода застилала глаза, создавая ощущение пелены. Он не видел своего тела под водой. О, этот момент, когда из его головы вдруг пропали все мысли. Веки потяжелели, его тошнило, он чувствовал страшную слабость и вымученно улыбался. Понял, что ему вдруг стало легко. Это конец. Дальше некуда. Порез пульсировал. Правая рука свисала с бортика ванны. Тецуя отправлялся в небытие со счастливой улыбкой на губах. Боли не было. Как и его. *** Тецуя не планировал просыпаться. Он слышал навязчивые звуки аппаратов поддержания жизнедеятельности, слышал этот неприятный писк, так сильно резавший по ушам, чувствовал, как отвратительное солнце пытается заставить его открыть глаза, чтобы ослепить. Знал, что у него все руки в этих идиотских датчиках, чувствовал трубку во рту, которая уже ни черта не помогала дышать, а только хуже делала. Ему безумно хотелось прекратить весь этот ужас. Он открыл глаза и поморщился от обилия белого цвета. А когда до него дошло, что произошло, только единственная мысль проскользнула в его больной голове. «Блядь». Он облажался. Что могло пойти не так?! Мама вернулась домой пораньше? Не может быть — он пришел домой после обеда, она никак не могла прийти в то же время. Кагами поперся за ним? Вряд ли. Кто-то позвонил? Соседка с другой улицы пришла дать вкусного пирога собственного приготовления? Что?! Ему всего лишь нужно было полежать в ванне десять минут. Этого было бы более чем достаточно. Кто вытащил его с того света за десять минут? Вот же блядь. Приборы начали странно пиликать, и Тецуя только закатил глаза, когда боковым зрением заметил открывшуюся в палату дверь. К нему подбежал его лечащий врач, Сэтоши Исихара, и какая-то медсестра, которую он раньше не видел. Врач снял с него маску и извлек трубку, и теперь Тецуя хотя бы мог нормально вздохнуть. Сэтоши спрашивал его что-то о самочувствии, но Тецуя был слишком увлечен разглядыванием окровавленной повязки на своей левой руке. Медсестра неосторожно достала иглу из его вены, и он зашипел и дернулся, случайно задействовав при этом порезанную руку. И почувствовал такую боль, которая ему и не снилась. Ее нельзя было сравнить с головной болью или с болью в груди; это была какая-то новая разновидность, она воспринималась совершенно иначе. Еще более неприятная, тянущая, Тецуя сразу же почувствовал, что кровавая повязка на его руке еще и мокрая — кровь еще даже не успела запечься. — Мы и не надеялись, что ты выживешь. Не надеялись? А зачем тогда столько приборов поставили и понатыкали в него такое количество проводов? Голову Тецуи неожиданно прошибла странная догадка. — Я лежал в коме, да? — тихо, чуть с хрипами спросил он, прищурившись. Глаза врача, который сейчас пододвинул стул к его больничной кровати, сильно расплывались. — Целых три дня. Это много для суицидников. И не запнулся ведь. Точно. Тецуя же теперь суицидник. Неудачная попытка самоубийства накладывает на человека определенный штамп, который будет с ним до конца его жизни. Психическое расстройство называется. Или как там его. Короче, в любом случае, его поставят на учет в психиатрическую клинику. — Ну, с возвращением, Куроко-кун, — Исихара смотрел странно, оценивающе, а медсестра принесла ему поднос с какими-то инструментами. — Не думаю, что ошибся в тебе. Тецуя понимал, о чем он. Разумеется, Сэтоши предсказал ему то, что Тецуя скорее сопьется, чем сведет счеты с жизнью самостоятельно из-за такой простой проблемы, как боль. Но здесь получилась дикая накладка, ведь не только боль подтолкнула его к такому решению. — Вы и не ошиблись, — он качнул головой, а Сэтоши осторожно убрал окровавленные бинты с его левой руки, на что Тецуя только поморщился — в некоторых местах кровь все-таки запеклась, и бинты отрывались даже болезненно. Он посмотрел на свою порезанную руку только тогда, когда бинты были полностью сняты и выкинуты в специально приготовленный контейнер. Поджал губы и через силу посмотрел на отвратительный, но все-таки очень даже ровный, хоть и далеко не под линеечку, порез. Он видел, что края его сшиты между собой, значит, он все-таки повредил сухожилия. Так почему же он не умер? — Почему ты это сделал? — поинтересовался врач, осторожно проводя смоченным в каком-то растворе тампоном по окровавленной коже. Тецуя шипел, морщился и через какое-то время ответил: — Просто не хотел ломаться, — и невозмутимо так пожал плечами. Врач заинтересованно вскинул голову и посмотрел Тецуе в глаза. — Как интересно… Все кончали жизнь самоубийством из-за того, что сломались, а ты из-за того, что не хотел ломаться… — задумчиво произнес он, и Тецуя как завороженный смотрел на то, какими профессиональными движениями бинтовал его руку врач. — В любом случае мне придется отправить тебя к психиатру. Сам понимаешь, — он смотрел так, словно пытался извиниться, на что Тецуя только натянул на лицо улыбку. Это стандартная процедура, он ничего не имел против этого. Разговор со специалистом ничем ему не поможет, но зато Тецуя сможет извлечь из этого выгоду — проверит кое-что новенькое в своем арсенале. Непробиваемое-ничего-не-выражающее-лицо называется. — Я сообщу твоим родителям, думаю, они скоро приедут, — врач встал со стула, а медсестра начала убирать все инструменты, которые были задействованы во время перевязки. — Подготовь свою речь. То, что ты сказал мне, родителям говорить нельзя. Ты не должен был выжить, но знаешь, что пошло не так? — он чуть склонился над ним и тихо прошептал вопрос, когда медсестра исчезла за дверью. — Нужно было резать остро заточенным ножом, а не лезвием. Только в том случае тебе бы понадобились чуть меньше десяти минут, чтобы истечь кровью до такой степени, что ничего нельзя было бы сделать. Тецуя смотрел на него во все глаза и только прохрипел: — Зачем вы мне это говорите? — А ты разве не хотел узнать, что пошло не так? Вот ведь мразь. Как же Тецуя его ненавидел. Он нахмурился, сделал вид, что ему совершенно все равно на смешинки в глазах врача, перевел взгляд и посмотрел вперед, только сейчас замечая девочку, сидящую на его кровати. Она улыбалась ему самой милой на свете улыбкой и приложила указательный палец к своим губам, будто прося его ничего не говорить. А Тецуя как раз открыл рот, чтобы что-то сказать. — Что-то не так? Он вновь перевел взгляд на врача и с ядом в голосе произнес: — Вы оставите меня одного? Или, может, суицидников никогда одних не оставляют? Сэтоши усмехнулся и пошел к двери из палаты, на ходу начиная говорить: — Ты парень неглупый. Если захочешь повторить, то явно сделаешь это не сейчас. А теперь Тецуя безумно хотел проехаться кулаком по этой наглой харе. Какая же он мразь. Улыбнулся и вышел, а Тецуя выдохнул раздраженно и вновь перевел взгляд на девочку, которая сидела на его больничной кровати. Смотрел на нее удивленно, с прищуром, недоверчиво. Какого черта врач ничего не сказал ей, и кто она вообще такая? — Я так рада, что ты проснулся, Тецуя. Она говорила тихо, а голос у нее был высокий, такой детский и девчачий. Она улыбалась ему милой улыбкой, а Тецую передергивало от всего вида этой девочки. Он так часто слышал этот тихий и ненавязчивый голос в своей голове и теперь потрясенно смотрел на девчонку, которая сидела перед ним. — Ты… — прохрипел он, наблюдая за тем, как она подвинулась ближе к нему. Девочка улыбнулась, положила свою узкую бледную ладонь рядом с его и ласково шепнула: — Она самая. Боль. Именно так он ее себе и представлял. Ребенок, наверное, чуть старше десяти лет, с темными коротко стрижеными волосами, бледной кожей и пустыми серыми глазами. Одетая в простое черное платье, она улыбалась так коварно и нежно, что от этой улыбки просто хотелось сдохнуть. — Это невозможно, — сказал он, смотря девочке в глаза. И не увидел в них даже собственного отражения. — Конечно, — кивнула она, усмехаясь. — Но я не плод твоего воображения, Тецуя. — Это значит… Она улыбалась широко-широко, а Тецуя боялся и слово сказать. — У тебя шизофрения, милый, а не какие-то там галлюцинации. Я нематериальна, ты сам дал мне облик. Спасибо за это. Она просто галлюцинация, видимо, вызванная тем, что он решил свести счеты с жизнью. Она пройдет, как и остальные галлюцинации. Но, если это самая обычная галлюцинация, то какого черта она с ним разговаривает? У него не может быть шизофрении. Нет, это слишком, это чересчур. Даже для него. Галлюцинации на фоне того, что он выпивал слишком много таблеток — это одно. И совсем другое — шизофрения, еще одна болезнь, которая сейчас либо свалилась на его голову, либо все-таки нет. Он не понимал от слова «совсем». — Они так носятся вечно рядом с тобой, да? Раздражает? — вдруг спросила она, иронично ломая темные брови. — Не делай вид, что понимаешь меня, — прошипел он, подаваясь вперед, тем самым только тревожа пораненную руку. Девочка улыбнулась чуть снисходительно и склонила свою голову набок, посмотрев на Тецую как на ребенка. — Я живу в твоей голове, Тецуя, — со скрытой насмешкой сказала она, из-за чего Тецую передернуло, — и знаю тебя как облупленного. Она спрыгнула с больничной кровати и поправила свое черное платье, а затем вновь посмотрела на Тецую, легко улыбаясь. — Еще увидимся, милый. Он моргнул, и она исчезла, словно ее и не было здесь секунду назад. Даже дымки после себя не оставила, как это обычно бывало с разными тенями и животными. Материализованная боль? Он сходит с ума? Он скривился от боли, так резко наполнившей его затылок, и тихо простонал, прижав ладонь здоровой руки ко лбу, как бы придерживая свою голову. Он совершенно не хотел думать о девочке, которая сидела здесь сейчас пару секунд назад. Сейчас ему предстояло увидеться с мамой и отцом. Он не знал, какая у них будет реакция на то, что он все-таки порезал себя, и, если честно, знать не хотел. Он вообще больше ничего не хотел. И захочет ли когда-нибудь? *** Тецуя стоял у окна и просто смотрел на шныряющих по территории больницы людей. Кого-то из пациентов без проблем отпускали на улицу, и Тецуя им немного завидовал. Его не выпускали, но ему почти все равно. Почти. Его больше ничего не волновало, кроме того, чтобы поскорее выписаться, заслужить доверие родителей и врачей, а потом застрелиться. Он старался продумать этот план до мелочей, потому что если он и здесь облажается, то следующая попытка будет очень не скоро. Если вообще будет, конечно. У него было много времени, чтобы думать только об этом и больше ни о чем, просто потому что у него в голове больше не было мыслей. В груди же была такая потрясающая пустота, которую он еще никогда не ощущал. Она дарила чувство умиротворения, спокойствия, какой-то призрачной уверенности. Мама расплакалась, когда в тот день увидела своего сына с перебинтованной рукой, отец с силой сжал зубы, было видно, что он жутко зол. Как позже оказалось, Тецуе действительно просто не подфартило — отец хотел заехать домой после обеда за какими-то документами и обнаружил входную дверь в дом открытой, а еще заметил обувь и сумку своего сына. А еще Тецуя по глупости забыл закрыть на замок двери в комнату и в ванную, тогда бы отец добирался до него намного дольше. Тецуя не знал, что его отец умеет оказывать первую помощь при таких глубоких порезах, тем более он не знал, что тот не растеряется при виде окровавленной ванны и бледного умирающего сына. Ладно, в следующий раз он продумает все до самых мелочей, тем более что у него действительно будет для этого время. У него было пока что только три сеанса с психиатром, и Тецуя еще начинал набирать обороты в своем вранье, умении вовремя натягивать улыбку на лицо, а также говорить только то, что от него действительно хотели услышать. Он был самым настоящим лицемером, так что ему не составило труда улыбаться прямо в лицо матери, делая вид, что у него все прекрасно и он раскаивается в своем поступке, а на самом деле не испытывать никаких эмоций во время разговора с ней. Вынашивать в себе новый план самоубийства, прорабатывать его до мелочей и в то же время подробно рассказывать психиатру о том, что его «волнует» — все это вызывало интересное, щекочущее чувство в груди, которое исчезало так же быстро, как и появлялось. Предвкушение, азарт? Он был уверен, что у него получится обставить всех. И самое главное — никто ни о чем не догадается. Прекрасный актер, страшный лицемер, конченый эгоист и в целом не самая приятная личность с отвратительным пустым взглядом — приятно познакомиться, Куроко Тецуя. Его совсем немного пугала боль, которая теперь материализовалась в маленькую девочку. Он уже успел поговорить с ней пару раз, но все эти разговоры… наводили ужас. Он разговаривал с чем-то, что посеяло хаос в его голове и вызвало огромную неразбериху в мыслях, с чем-то, что полностью разрушило его жизнь и жизни других людей. И это нечто будет с ним до конца его дней, коих осталось совсем немного. Куроко до сих пор не знал, стоит ли как-то обращаться к этой девчонке, да и надолго ли она задержится в таком материализованном состоянии? Еще Куроко отлично понимал то, что на такую «галлюцинацию» он должен реагировать совершенно иначе. Вспомнить хотя бы его самые первые галлюцинации и ужасный страх при их виде… Его точно переклинило после неудачной попытки суицида. Кисе уже успел прийти к нему и посмотреть таким взглядом, что теперь Куроко совершенно не хотел встречаться с кем-то из знакомых. Рёта, как и просил его Куроко, рассказал о том, что тот скоро умрет, Поколению Чудес и Сейрин. Только вот Кисе не описал реакцию каждого, что заставляло Куроко передернуть плечом. Не нравилось ему то, что все якобы отреагировали так, как и должны реагировать люди в таких случаях. А еще Кисе рассказал о неудачной попытке суицида всем бывшим сокомандникам, но почему-то решил не рассказывать Сейрин. И Куроко был ему очень благодарен — он не хотел, чтобы его команда знала обо всем этом. Пусть для них он просто лежит в больнице из-за головных болей, тем более что этим теперь всегда можно будет оправдываться. Его волновала реакция Акаши на то, что он лежит в больнице с перерезанными венами, однако Кисе только странно перевел тему, делая вид, что не заметил того, как Куроко хотел услышать ответ на свой ненавязчивый вопрос. Акаши не пришел к нему, чего, наверное, и стоило ожидать. Зато пришел Мидорима со своим непробиваемым выражением лица, и им пришлось немного поговорить на тему суицида и вранья в целом. Куроко по-умному кивал, все так же продолжая юлить и жестко лицемерить, чего Мидорима, разумеется, не заметил. Да он дальше своего собственного носа не видел, как он будет в будущем общаться со своими пациентами? Куроко выигрывал в своем вранье только потому, что здесь никто не мог видеть его насквозь, даже тот же психиатр, которого все в отделении так восхваляли. Единственный, кто всегда видел его насквозь — это Акаши. Но ведь его здесь не было, так? А был бы здесь, то, наверное, неплохо бы вправил мозги Куроко. Но ему это не нужно. Он просто хотел поскорее выписаться и застрелиться. Он ушел в свои мысли так сильно, что только хлопок двери в палате смог вытянуть его из них. Куроко обернулся и с легким удивлением на лице смотрел на Аомине, который, в свою очередь, смотрел на него каким-то ошарашенным взглядом. Посмотрел на его кофту с длинным рукавом, что хорошо скрывала уже белоснежную повязку на левой руке, поджал и без того тонкие губы и подошел чуть ближе. — Меня чуть удар не хватил, когда Кисе рассказал, из-за чего ты снова лежишь в больнице. Голос был все такой же: ленивый, низкий, по-своему красивый, с хрипотцой, которая вдруг неожиданно понравилась Куроко в конце средней школы. Синие глаза смотрели с прищуром, непривычно пристально, будто Аомине пытался заметить в Куроко малейшие изменения в поведении. Какая будет реакция, если он узнает, что Куроко стал точно таким же, как в средней школе? Почти без эмоций, без чувств — человеком, в чьих глазах вновь ничего нельзя прочитать? Куроко осторожно кивнул ему, прошел мимо Аомине к своей больничной кровати и, чуть помедлив, сел на нее. Аомине внимательно следил за ним, а потом и сам сел рядом, вытягивая длинные ноги на полу и уставившись в окно. — Ты его попросил, да? — тихо спросил Дайки, все так же смотря в окно. — Да. Я рад, что он смог это сделать. — Ты… кажешься очень сильным, Тецу, — начал Аомине, переводя свой взгляд на Куроко. — Я знаю тебя давно, знаю, что тебя не так уж и просто сломать, но неужели… ты сделал это из-за того, что Акаши тебя прогнал? Вернее, не принял. «Прогнал»… Звучит так, словно он какая-то собака. И, конечно, Кисе и об этом рассказал. Потому что ему рассказал Акаши. И Куроко вновь был сильно благодарен ему — хоть объясняться теперь не пришлось. — Нет, это послужило… — он запнулся, понял, что думал об этом очень долго, но все никак не мог осознать, почему он решился пойти на самоубийство именно после гребаного отказа. — Это было спусковым крючком, Аомине-кун. Просто на меня так много всего навалилось, и я сильно от этого устал… Понимаешь, иногда такие незначительные события ранят сильнее, чем нечто более глобальное. Я думал об этом. Ты… знаешь ведь, что я люблю его со средней школы? — он не видел удивления в глазах Аомине — значит, Кисе и об этом говорил. И, сука, какого черта все парни реагируют на то, что он любит другого парня, нормально? — Мне было больно. Больно настолько, что хотелось выть, понимаешь? И только Акаши-кун мог сделать так, чтобы боль отошла на второй план. Когда я был рядом с ним, он оказывал на меня такое же действие, как и алкоголь. Даже мощнее, я бы сказал. А когда алкоголь хоть и помогал, но потом делал только хуже, единственным спасением для меня стал именно Акаши-кун… — И, когда он тебя прогнал, ты подумал, что больше не сможешь жить с этой беспросветной болью, так? И когда только успел стать таким догадливым? — Да, что-то такое было, — тихо ответил он, скрывая свое удивление. — Если честно, я почувствовал, что ломаюсь. — Тецу, он чуть не спился за те три дня, пока ты лежал в коме. — Почему Куроко ничего не почувствовал, когда услышал это? — Он считает себя отчасти виноватым в этом. — Если только из-за этого, — пожал плечами он. Это нормально — чувствовать вину и пытаться перекрыть ее хотя бы чем-то. Акаши можно понять. — Не думаю, что только из-за этого, — Аомине чуть повел головой, на секунду прикрыл глаза. — Есть что-то еще. — Он в меня влюблен, — невозмутимо ответил Куроко, на что Аомине только передернул плечами. — Это, вроде как, хороший повод? Он боялся тебя потерять. Он серьезно обсуждает с Аомине причины того, почему Акаши чуть было не спился после того, как Куроко попытался покончить с собой? Вот это докатились. — Я всегда четко умел различать понятия «любовь» и «влюбленность». Сможешь угадать, что я тебе скажу? Аомине только закатил глаза на такую реплику, и дальше у них с Куроко завязался неплохой спор о поступках Акаши и их мотивах. Куроко делал вид, что ему действительно все это интересно, но он уже успел полностью аргументировать свою позицию и менять ее не собирался. Акаши его не любит, окей? И не полюбит. Все. *** Куроко обдурил всех. Ему было не сложно составить о себе хорошее впечатление у психиатра и всего медперсонала, не было сложно вновь заставить родителей думать о том, что он хороший мальчик, который иногда тоже может совершать ошибки. Всякое бывает, ведь так? Все мы ломались, всем нам порой обрубали крылья, приземляли, втаптывали в грязь. Куроко отличился тем, что этого с ним не произошло. Он решил убиться, потому что побоялся того, что сломается. Но, если врач сказал не говорить об этом, он не скажет. Иногда врачей надо слушаться, особенно в таких вопросах. Особенно Сэтоши Исихару. Его мать настояла на какой-то специальной мази, которая, кажется, стоила ей половину зарплаты, но которая вполне себе могла не оставить и следа даже от такого огромного и глубокого шрама, как у него. Куроко не возмущался, хотя смысла в мази не видел — он же все равно умрет, так какая разница, в каком состоянии будет его тело в этот момент? Только лишний раз деньги тратят. Теперь Куроко сидел в кабинете своего отца и крутил на рабочем столе заряженный револьвер. Думал о чем-то отдаленном, изредка поглядывая на темноволосую девочку, которая разместилась в кресле у стенки. — Я в любом случае с тобой до конца, — махнула рукой она, доставая из ниоткуда тонкую книгу, языка которой Куроко не понимал. — Делай, что хочешь. Куроко осмотрел гладкий ствол револьвера почти любовно, а потом снял с предохранителя, вслушиваясь в щелчок, разрезавший тишину кабинета. Девочка с интересом вскинула голову, чтобы посмотреть на то, как Куроко поджал губы и прикрыл глаза. Вздрогнул, когда услышал звонок в дверь. Ну пиздец. Цыкнул, а девочка заливисто засмеялась над ним. Он такой неудачник, боже, да сколько уже можно. В принципе, звонок был только один, так что он может даже успеть застрелиться. Только собрался поднести револьвер к виску, как вдруг услышал еще один звонок, более длинный, после которого по двери еще и стучать начали. Он громко вздохнул и со стуком положил револьвер на стол, вышел из рабочего кабинета, чтобы уже выставить нахала. Пусть только попробует сорвать ему самоубийство. Открыл дверь резко, даже не посмотрев в глазок, и злое выражение на его лице быстро сменилось удивлением. Пара секунд молчания. — Акаши-кун? — выдохнул пораженно. Его он ожидал увидеть в последнюю очередь. И теперь в голове у Куроко крутилась только мысль о том, как бы так побыстрее выставить Сейджуро. Он ничего не чувствовал по отношению к нему. — Тецуя, — голос тихий, слегка удивленный. Акаши скользнул взглядом по его бледному лицу и тонкой шее, а потом резко поднял его на голубые глаза. — Можно войти? — Нет, — выдал Куроко и мотнул головой. — Зачем ты пришел? — Поговорить, — Акаши хмурился буквально секунду, недовольный отрицательным ответом, и сам сделал еще шаг вперед. Куроко невольно отшатнулся, тем самым почти впуская незваного гостя в дом. Быстро взял себя в руки, посмотрел во внимательные глаза с вызовом. — Говори здесь. Акаши вздернул тонкие брови и перешагнул порог чужого дома, нарушая тем самым все законы приличия и вызывая на лице Куроко недоумение. Он хотел возмутиться по этому поводу, сказать этому нагловатому парню пару ласковых слов, но сдержался. Пусть говорит ему то, что хотел, а потом уходит. Куроко совершенно не хотел, чтобы его план сорвался из-за такой ерунды, как посещение Акаши. Молча наблюдал за тем, как Сейджуро быстро разувается и вешает свое длинное пальто на вешалку. Куроко окинул его взглядом и ушел в гостиную, присаживаясь на диван и дожидаясь, когда Акаши сядет рядом с ним. Просто выслушать и выставить вон. На первый взгляд нетрудно. Оба молчали. Куроко просто дожидался, когда Акаши, наконец, соберется с мыслями и перестанет жевать свою нижнюю губу. Тихо, но тяжело выдохнул, когда на его ладонь опустилась теплая ладонь Акаши, хотел убрать ее, но не мог. Прикосновение вызвало неоднозначную реакцию — странное щемящее чувство в груди. Оно ему уже не нравилось. — Тецуя, — начал Сейджуро тихо, и Куроко внутренне попытался подготовиться к этому диалогу, — я понимаю, что поступил неправильно, когда в тот день сказал тебе уйти. Но, — все это время Акаши смотрел перед собой, а теперь перевел взгляд прямо на Куроко, все-таки заставляя его вздрогнуть, — я не знал, как еще реагировать. Мне нужно было осознать это, побыть одному, подумать, я… привязался к тебе. Мне вдруг стало очень больно, я не понимал, что делать с этим чувством, не знал, как от него избавиться. Это не только привязанность, тут что-то еще, — Акаши сжал чужую прохладную ладонь, и Куроко вдруг весь напрягся. Только пусть не говорит ему то, о чем он сейчас думает. — Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что это такое. Спорить не буду, мне помогли разобраться в своих чувствах, как когда-то с этим помог и я тебе, — Сейджуро вдруг хмыкнул, и Куроко посмотрел на него с легким удивлением в глазах. — Это было тяжело, но теперь, когда я с этим разобрался, я могу сказать тебе это. Тецуя, я люблю тебя. Куроко вздрогнул всем телом, чувствуя неприятную, какую-то другую разновидность пустоты в груди. Посмотрел с удивлением, чуть склонил голову и открыл рот, чтобы что-то ответить, но вместо этого только до боли куснул свои губы. То, что он так хотел услышать, то, что он так боялся услышать… боже, почему сейчас? Почему он слышит эти слова от человека, которого безумно любит, только сейчас, когда так ужасно хочет умереть? Судьба явно над ним издевается. Он усмехнулся, когда понял, что ничего не изменилось после его слов. Пустота в груди ничего не доказывала. — Акаши-кун, я кое-что тебе расскажу. Только между нами, — он осторожно убрал свою ладонь из-под чужой и посмотрел на Сейджуро с безразличием в глазах. — Мое желание убиться настолько огромно, что даже твое признание никак на меня не повлияло. Мне от него ни жарко ни холодно. Ты немного… опоздал. И ведь снова врал. Всколыхнулось же в нем что-то за столь долгое время. Теперь такое непривычное, нечто, что не сразу, но все-таки заметишь в себе. — Я все еще люблю тебя, — сказал он тихо, не смотря в глаза Акаши, в которых теперь проскользнула какая-то странная, незнакомая ему эмоция. И он не горел желанием разбираться в ней. Ему уже давно все равно. — Я вкладываю в эти слова намного больше, чем может показаться на первый взгляд, вкладываю то, о чем просто невозможно рассказывать. Но даже моя любовь к тебе не удержит меня здесь. Ты меня не остановишь, я уже все решил. Ты… никак не можешь повлиять на эту ситуацию, — он запнулся, когда почувствовал, как потяжелел взгляд Акаши, но старался продолжать так же спокойно, как и начал. — Даже позвонив в полицию, даже сказав, что у меня не все в порядке с головой… ты не сможешь ничего сделать. Я хочу умереть от своей руки, а не из-за нее. Акаши смотрел какое-то время на него, взгляд его чуть потеплел, уже не так сильно давил, а потом Сейджуро подался вперед и с расстановкой прошептал: — Я не хочу, чтобы ты умирал… Останься, прошу. Нет. Нет-нет-нет. Он не может сделать ЭТО с ним лишь одним взглядом и этой просящей интонацией. Акаши Сейджуро просил его, нет, даже умолял, судя по голосу, не умирать. — Какая разница, Акаши-кун, скажи? — дрогнувшим голосом. Куроко чуть повозился на диване — резко стало неуютно. Он постарался безразлично пожать плечами. — Что я умру сейчас, что через два года. — Тецуя, мне бы хотелось провести эти два года с тобой. Он вновь вздрогнул всем телом, посмотрел, даже не скрывая злости, а потом ошарашено и словно неверяще шепнул: — Нет… — и качнул головой, — ты не можешь так со мной поступить, — сжал кулаки и подорвался со своего места, резко обернулся и теперь смотрел свысока. — Это слишком эгоистично даже для тебя! Он чувствовал. То, что пряталось в нем все время, что он лежал в больнице, вдруг вышло на свободу. Страх, гнев, ненависть, отчаяние, ярость. Боже… — Тецуя, пожалуйста… Почему он так реагирует на эту жалкую просьбу?! — Ты натурально давишь на меня! — закричал он, взмахивая руками. — Это у тебя в крови, я так понимаю? Даже сейчас, прося меня не убиваться, ты начинаешь именно давить! Он резко развернулся к Акаши спиной, отошел к зашторенному окну и спрятал лицо в своих ладонях. Он не сможет этого сделать. Потому что Акаши просит. Умоляет. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Куроко, в бессилии прикрывая глаза. — Я всего лишь хочу закончить это, избавиться от боли, так зачем?.. Ты ведь прекрасно знаешь, насколько мне больно… Для чего удерживать меня здесь? Он слышал, как Акаши встал с дивана, чувствовал, что Сейджуро уже стоит у него за спиной, но отчего-то не прикасается. — Я поговорил с Шинтаро, а тот, в свою очередь, со своим отцом. Твой случай заинтересовал одного известного в мире японского врача, и он хочет рассмотреть его очень досконально. Куроко на секунду перестал дышать, а потом обернулся к Акаши, который стоял на расстоянии вытянутой руки от него. Посмотрел с подозрением, словно хотел переспросить, а потом вдруг выдал: — Я тебе не верю. Акаши удивился, приподнял брови на доли секунды, а потом вернул себе привычное выражение лица. Но в глазах-то все было видно. — Откуда мне знать, что ты не блефуешь? Как верить тебе, зная, что ты не заинтересован в моей смерти? — Зачем мне врать о таких вещах? — ответил Акаши вопросом на вопрос. — Давать ложную надежду, делая этим самым только больнее? — Ты не дал мне надежду, — резко ответил Куроко, вздергивая подбородок. — Ее нет. Все решено, Акаши-кун, надо только смириться. — Но почему нельзя просто попробовать? — Только попробуй попросить, и я убью тебя, — с ледяным безразличием в голосе произнес Куроко, на что Акаши только повел плечом. Несмотря на холод, который буквально излучал Куроко, в комнате стало душно и жарко. — Не буду просить, — на удивление легко согласился Акаши. — Сам подумай. Если врач заинтересовался… — Это значит лежать в больнице несколько недель, если не месяцев, проходить бесполезные осмотры и сдавать кучу анализов, ведь каждый врач хочет сам убедиться в том, что все безнадежно, — оборвал его Куроко. — Это выматывает до предела. У меня нет столько сил. Я на исходе, — он развел руками, как бы показывая, что он в данном случае совершенно бессилен. Куроко стоило всегда помнить о том, что Акаши добивается своего в любом случае. И что он тоже иногда может использовать грязные методы. Потому что нежного и искреннего объятия в этот момент Куроко ну никак не ожидал. — Тецуя, только представь, — тихо начал говорить Акаши, а Куроко поджал губы и с силой сжал футболку на чужой спине, — а если другие врачи смогут тебе помочь? Это же совсем иные люди, они тебя не знают, не осматривали тебя ранее. Это новый, трезвый взгляд со стороны, и мне кажется, что ты должен попробовать. — Я никому ничего не должен, — мотнул головой он. — Конечно, Тецуя. Просто попробуй, — Акаши осторожно провел ладонью по его позвоночнику, вызывая давно позабытые эмоции, и Куроко прикусил свои губы. Акаши не просил — он настойчиво требовал в мягкой завуалированной форме. И такое, оказывается, бывает. А Куроко еще считал себя эгоистом. — Если это блеф, — твердо произнес Куроко, отпуская чужую, чуть влажную ткань футболки — даже ладони вспотели, — то я застрелюсь прямо на твоих глазах, ты слышишь меня? Акаши моргнул и усмехнулся прямо ему в ухо, из-за чего Куроко поморщился. — Этого не потребуется, можешь быть уверенным. Куроко только что подписал себе смертный приговор. Намного хуже, чем суицид. Обследование у другого врача — штука сложная и нудная, требующая сил как у нового пациента, так и у самого врача. Куроко и так кое-как держался, а тут его вдруг собираются сбагрить тому, кого он и в глаза не видел. Он, вообще-то, выдержал все эти сеансы у психиатра, разговоры с родителями и врачами только для того, чтобы умереть нормально. Да, для него застрелиться — нормальная смерть. А теперь его планы жестко обломали. Он ведь действительно был серьезно настроен… Куроко так глубоко ушел в свои мысли, что даже не почувствовал, как ослабло объятие Акаши. Вынырнул из своих мыслей только когда почувствовал взгляд Сейджуро на себе. Акаши склонился к его губам, перед этим заглянув в глаза, будто спрашивая разрешения. И Куроко только прикрыл глаза, разрешая ему делать то, что он захочет. Прикосновение к губам мягкое, ненастойчивое, губы у Акаши все такие же пухлые и мягкие, но чуть искусанные, не так, конечно, как у Куроко, но Тецуя вполне мог сделать вывод, что Акаши действительно нервничал. Куроко был почти на сто процентов уверен в том, что Акаши блефует. Он не дал Куроко уйти в свои мысли — поцелуй уже не такой невинный, скорее страстный, такой, в который как Акаши, так и Куроко вкладывали все свои чувства, что долгое время не находили выхода. Руки Акаши были уже под кофтой Куроко, горячо очерчивали спину и живот, Куроко тоже старался не отставать — жался к сильному телу так, будто хотел стать одним единым с ним. Ближе. Он так безумно скучал, но понял это только сейчас, когда почувствовал такие родные губы на своей шее, когда сам провел ладонями по теплой коже на чуть напряженной спине и подрагивающем животе. Но, наверное, его матери просто нравилось жестко обламывать их. Потому что именно она приходит с работы домой раньше отца. Звонок в дверь жутко напугал. Куроко вздрогнул, вспомнив про оставленный на столе в кабинете отца револьвер. Быстро отстранился, попросил: — Открой ей. Я сейчас вернусь, — и убежал в сторону коридора в кабинет отца, где убрал револьвер в сейф. Тяжело вздохнул, когда вышел из кабинета, вымученно улыбнулся, когда поздоровался с матерью. Смотрел, как обувается Акаши, с ноткой грусти. — Попробуем еще раз? — спросил Сейджуро тихо, чуть улыбаясь. Куроко впервые за столь долгое время растянул губы в искренней улыбке. — Да. Ну а то, что будет в разы сложнее, никого из них не волновало. Теперь, когда чувства между ними взаимны, отношения примут совсем другой оборот. И Куроко даже не хотел думать о том, что что-то может пойти не так, что Акаши соврал про интерес какого-то там врача. Он думал слишком много, и чаще всего это ни к чему хорошему не приводило. А еще Куроко хотелось сильно ударить себя за то, что он так поддался словам Акаши и позволил себе то, чего никогда не позволял. Хоть и отрицал тот факт перед самим Сейджуро, но себя ведь не обманешь, да и не за чем… Но Акаши даже не стал спорить с ним по этому поводу. Он позволил себе надежду. Призрачную, которую нереально потрогать руками, которая может исчезнуть из-за любой незначительной неприятности. Теперь оставалось только верить, что он вновь не окажется в тупике из-за этого.