Баррикады

Если бы Куроко сразу сказали, что будет настолько сложно, он бы не впустил Акаши на порог своего дома в тот день, а просто захлопнул дверь прямо перед его носом. Это переходило все границы. Любовь — это прекрасно. Когда два влюбленных сердца находятся рядом друг с другом, имея возможность показать всю полноту своей любви — это прекрасно. Когда влюбленные друг в друге души не чают — это прекрасно. Куроко никто никогда не рассказывал об обратной стороне взаимной любви, он вообще думал, что у такой любви не может быть недостатков. Однако все его представления об этом меркли под натиском обстоятельств, рушились, как карточный домик, да и ему будто открылась завеса, скрывавшая страшную тайну, и теперь Куроко с горечью понимал, что все это время жил в неведении. Любовь Акаши была всепоглощающей и неотъемлемой. Разрушительной. Его любовь нельзя было сравнивать с любовью Куроко. Да, он тоже любил сильно, так сильно, что порою перехватывало дыхание, что вечно хотелось большего, но любовь Акаши… Куроко не знал, какое определение сможет более точно охарактеризовать ее. Кажется, его просто не существует. После признания в любви Акаши словно подменили. Многое в нем изменилось, что-то Куроко видел в первый раз, а что-то ему уже доводилось видеть и ранее. Так или иначе, многие поступки Акаши он мог приписать только одному его состоянию. Император. Куроко с Акаши часто ссорились, потом долго пили, иногда дело доходило до драки, а после всего этого Куроко лежал на полу с красными от слез глазами и безразлично пялился в потолок, под его боком лежал Акаши, иногда огретый мощной оплеухой или, наоборот, обидным потоком слов, и осторожно водил тонкими пальцами по всей длине шрама, от которого теперь осталась лишь светлая, едва заметная ниточка, словно паутинка. Их обоих переклинило после неудачной попытки самоубийства Куроко. Они любили слишком сильно, чтобы их действия были понятны окружающим. В иной раз, когда Куроко приходил вечером в гости к Акаши, он заставал того уже пьяным в говно и пытался отвести его из кухни в спальню, и постоянно тот вдруг отказывался идти дальше посередине зала и намертво вцеплялся в плечи Куроко, начиная нести бред одного и того же содержания. — Угораздило же полюбить такого мудака, как ты, — с горечью шептал Акаши в самое ухо, на что Куроко только вздыхал, морщился от запаха алкоголя и легко хлопал Сейджуро по плечу. — Спасибо, Акаши-кун, я тоже тебя люблю, — снисходительно говорил он, все посматривая в сторону спальни, до которой оставалось пройти считанные метры. Каждый раз ему казалось, что нет ничего сложного в том, чтобы уложить пьяного Сейджуро спать и свалить по-тихому. — Не умирай, а? — и Куроко вечно вздрагивал от этой просящей интонации в голосе, сжимал зубы и заставлял себя потерпеть. Акаши все время повторялся и ничего нового ему не говорил. — Я ведь без тебя жить не смогу. Почему Куроко каждый раз было больно от этих слов? — На то не моя воля, — отвечал он, чувствуя, как сильнее сжимались чужие ладони на его плечах, как Акаши утыкался носом ему в шею. Кажется, плакал. Он плакал только когда напивался, в других ситуациях в слезах оставался один Куроко. — Я всегда думал, что мне все подвластно, Тецуя, — чуть приглушенно, и Куроко прикрывал глаза, вслушиваясь в это тихое бормотание. Он знал, что Акаши скажет дальше. — Твоя болезнь перечеркнула в моей жизни все. — Пошли спать, Акаши-кун. Все будет хорошо. Прекрасно знал, что не будет. Они оба это знали. Но это настолько дежурная и забитая фраза, что хотя бы кто-нибудь из них обязательно должен был ее сказать. И тогда Акаши поднимал свое лицо и смотрел своими невыносимыми глазами на него, осторожно касался его гладкой щеки, словно боялся, что Куроко растает или исчезнет из-за такого прикосновения — так сильно побледнела его кожа за последнее время, — и шептал: — Не ты мне должен это говорить, — чуть качал головой, и Куроко большим пальцем ладони стирал слезы с его глаз, что так и норовили скатиться по щекам. — Ты скажешь мне в другой раз, — вымученно улыбался, тянул Сейджуро за собой, но тот не двигался с места. — Пошли, Акаши-кун. Сейджуро стоял с секунду, смотрел куда-то вперед пустым взглядом, а потом шел за Куроко. Ничего нового. Все стабильно. Акаши тоже человек. Ему дико больно, он любит слишком сильно, он, наверное, даже и не знал, что способен на такую любовь. Они еще слишком молоды, они не знали, что делать с трепетом в груди; не знали, куда девать переполняющие их эмоции. В их действиях было то слишком много нежности, то слишком много страсти, и они никак не могли найти золотую середину. Ее для них не существовало. Куроко бы убил Акаши. А потом застрелился и сам. Чтобы они оба не мучились. Ласковые, такие родные руки постоянно отвлекали его от мыслей о самоубийстве, знакомые губы скользили по его лицу и шее, выбивая последние дурные планы из головы. Куроко не забыл об этом. И Акаши тоже помнил, знал, что после того, как они с Куроко попрощаются, в его голове вновь поселится эта страшная идея. Он ею бредил. Он помнил условия, на которых согласился жить дальше, помнил, как долго в тот день лежал на своей кровати и пялился в потолок, обдумывая то, какой же он мудак, раз смог повестись на подобное дерьмо. Была одна проблема — врач, о котором говорил Акаши, был на съезде врачей со всего мира в Америке, и в Японию он мог вернуться только к лету. Учитывая то, что на улице еще февраль, Куроко скорее успеет убиться сам, чем дождется этого врача. Родителям о такой радужной перспективе он не решился рассказать — лучше пусть это пока останется между Акаши и Куроко, — своему же лечащему врачу, Сэтоши Исихаре, он также решил ничего не говорить — лучше он сначала дождется приезда того врача, а потом уж расскажет о том, что хотел бы пройти осмотр у него. Куроко не покидала мысль о том, что все пройдет не так уж и гладко, он считал, что все совсем безнадежно, а Акаши — просто эгоистичная мразь, которая не хочет отпускать нечто, принадлежащее ему. И этим нечто, к сожалению, оказался Куроко. Ему, наверное, просто не повезло влюбиться в такого страшного человека, как Акаши. Боль пугала. Девочка с темными волосами — единственная галлюцинация Куроко. Не было больше странных теней, животных, непонятных бликов, искажения пространства и совсем уж бредовых картинок — он помнил самую последнюю свою галлюцинацию из этой оперы. Óни. Страшные демоны, которых он мог видеть только в книжках по японской мифологии, которой он когда-то страстно увлекался. Собственное хобби сыграло с ним злую шутку. Боль давила. Она постепенно убивала Куроко своими словами. Он помнил, как однажды сидел на кровати после очередной неудачной ссоры с Акаши, из-за которой он ушел, громко хлопнув дверью чужой квартиры, и теперь с ненавистью смотрел на то, как улыбалась эта девочка с бледной, почти синеватой, как у мертвеца, кожей. Улыбка ее всегда была ласковой и настораживающей, словно сейчас девочка оскалит ровный ряд остро заостренных зубов и набросится на него с целью сожрать. Снисходительно склоняла голову, смотрела так заботливо, отталкивалась от шкафа, к которому прислонялась, и присаживалась на край кровати Куроко, пытливо заглядывая в глаза. После этого смотрела высокомерно и улыбалась так же, даже не улыбалась… усмехалась. Злостно. Над ним. — Я та, кто не дает тебе спать ночами, — Куроко вздрагивал, когда она подавалась вперед — ее лицо было слишком близко, но он не ощущал ни жара, ни холода ее тела. — Та, кто вогнал тебя в пучину отчаяния, и я буду той, кто утопит тебя в трясине из собственных мыслей и противоречий. Я та, из-за кого у тебя полная неразбериха в голове, та, из-за кого у тебя не складывается жизнь. И мы будем вместе до конца, ты слышишь меня, Тецуя? Он смотрел в эти пустые серые глаза, поражался, как вообще можно говорить такие вещи с такой ужасающей ухмылкой на губах. Понимал, что она чертовски права. — Я та, кто убьет тебя, Тецуя. Так или иначе. Вздрагивал. Отодвигался чуть дальше, а девочка, высокомерно вздернув подбородок, легко отталкивалась от кровати, вставая на ноги. Смотрела пробирающим взглядом и исчезала так, словно ее здесь никогда и не было. Возвращалась в его голову, наполняя ее болью до самых краев, постоянно начиная с самого затылка. Куроко не знал, что делать. Не знал, что лучше — многочисленные галлюцинации и панические атаки или одна единственная, говорящая галлюцинация, которая лишь своими словами могла загнать его в могилу. Он выпивал две таблетки нового обезболивающего и сбрасывал входящий звонок от Акаши, понимая, как потом сильно ему достанется за такое игнорирование, и просто заваливался на кровать спать. Куроко слишком устал, и мысли не давали ему спать каждую гребаную ночь. Он дико не хотел жить лишь из-за того, что его попросили, лишь из-за того, что его умоляли не умирать… но приходилось. Он лелеял мечту о том, что они с Акаши рассорятся так сильно, что уже ничего нельзя будет вернуть назад, что его любовь вдруг исчезнет из сердца, а лучше — чтоб исчезла из сердец обоих, и тогда он со спокойной душой пойдет и застрелится. А вроде и понимал где-то на задворках разума, где-то, где боль еще не успела навести страшный беспорядок, что не разлюбит он Акаши. Какой бы высокомерной и эгоистичной мразью он ни был, Куроко все равно будет любить его. И из-за понимания этой простой истины ему становилось настолько тошно от самого себя, что вновь хотелось реветь. Он умолял себя не плакать из-за ссор с Акаши, умолял не вести себя, как истеричная барышня, но все вечно шло не так. Он ведь… парень. Нормальный, почти взрослый парень, который должен держаться до конца, как бы плохо ни было. Он не помнил, в какой именно момент перестал держаться. Честно пытался вспомнить, распахнул глаза, когда понял, что вся эта разруха в его душе началась еще летом того года. Он висел на волоске, постоянно ходил по долбаному краю, но… в какой именно момент он встал одной ногой в могилу? Когда в первый раз порезал себя в ванной и долго пытался остановить кровь первым попавшимся полотенцем? Когда в первый раз закурил? Когда в первый раз выпил с кем-то? Когда?.. Он был сильным. И был сильным очень долго. Выдохся. Такое ведь случается, правда? В этом же нет ничего особенного, так? *** Куроко был слегка удивлен. Совсем чуть-чуть. Хотя, нет, он, кажется, ожидал подобного исхода событий, но все же он испытывал странное чувство… Речь о Зимнем Кубке. Первое место на котором досталось Ракузан. Сейрин заняли почетное — или не очень — четвертое место, уступив третье старшей школе Кайджо. Второе место, как ни странно, заняла команда Академии Тоо, проиграв Ракузан всего-то три очка. Сейрин готовились, и очень сильно, очень мощно, Куроко сам ходил на тренировки, оставаясь до конца в качестве наблюдателя. Командная работа была на высшем уровне, все ребята выросли с прошлогоднего Зимнего Кубка, были намного сильнее, чем тогда. То, что было в прошлом году, и то, что видел Куроко даже на тренировках, было просто небом и землей. Но то, что увидел Куроко на Зимнем Кубке в этом году, потрясло его до глубины души. Сейрин и Кайджо нельзя было сравнивать совершенно никак. Они уступили третье место всего из-за двух очков, но чего стоило им это сокращение отрыва Кайджо! Куроко тогда сидел и не втыкал, что же изменилось, что произошло такого, почему когда-то сильная команда Сейрин в этом году заняла только четвертое место? Хотя могла даже занять и не четвертое, могла даже не пройти в четвертьфинал, если бы не накладка в команде Шутоку. Они вышли в отрыв из-за чужой глупости, а не из-за своей силы. Куроко прикрыл глаза, когда понял, в чем дело. Командная игра Кайджо, Тоо и Ракузан была на самом высшем уровне, их навыки тоже были отработаны за этот год так, что эти команды могли бы даже посоревноваться с командами НБА. А все благодаря чему? Да тому, что Кисе, Аомине и Акаши наконец поняли, что не на одних них этот мир стоит. И это понимание помогло им выйти в четвертьфинал, а Ракузан — занять первое место. Почему-то Куроко улыбнулся и почувствовал какую-то гордость за улыбающегося Акаши и сильно расстроившегося Аомине. *** В отношениях Акаши и Куроко все существенно изменилось через месяц после признания Акаши, может, плюс-минус неделя — Куроко даже примерно не помнил дату. В общем, все изменилось после их первого секса, который Куроко запомнил надолго. Первый раз был очень болезненным, но Акаши делал все, чтобы доставить удовольствие по максимуму, насколько это вообще было возможно. Дальше дело за опытом, и хорошо, что Куроко это прекрасно понимал. Он учился ловить кайф от секса, и это пришло далеко не сразу. То, что не предусмотрено природой, может нравиться не всем, но Куроко слишком хотел ощущать Акаши в себе. Непривычное чувство наполненности, распирающее изнутри, было ему интересно в плане ощущений. И боль была какая-то не такая. Он мог легко разграничивать головную боль, боль в теле от ушибов, боль от порезов, боль в груди от ужасной пустоты или тяжести и боль в сексуальном плане. Она вся такая разная, непохожая на другую, и Куроко всегда было, с чем сравнивать. Теперь же после ссор они часто примирялись с помощью секса, из-за которого у Куроко были засосы по всему телу, кроме шеи, а у Акаши спина содрана в кровь, а на плечах болезненные укусы от чужих зубов. Все поменялось вновь, когда Акаши впервые попробовал связать руки Куроко. Они уже были возбуждены, футболка Куроко валялась где-то на полу, рубашка Акаши — примерно там же. Куроко не сразу понял, зачем Акаши вытащил ремень из его собственных джинсов, при этом не стянув их с него, но как только до него дошло, он сразу же посмотрел на Акаши ледяным взглядом голубых глаз и почти умудрился заехать кулаком в живот. — Не смей, Сейджуро. Куроко уже и не помнил, когда начал звать Акаши по имени. Хотя примерно можно сказать. После их первого секса. — Почему же? — спрашивал Акаши хриплым голосом, склоняясь над его лицом. Обычно бледные щеки сейчас пылали румянцем, а вот взгляд, который буквально пару секунд назад был заволочен пеленой возбуждения, резко стал осмысленным и таким пронзающим, что Акаши невольно моргнул. Куроко сглатывал, и его подрагивающий кадык выдавал его страх с головой. Тогда Акаши ухмыльнулся, держа наготове ремень от чужих джинсов. — Я ненавижу такие вещи, — холодно, чуть прищурившись. И сразу же поджал губы. — Будто бы ты пробовал, — фыркнул Акаши, провел свободной рукой по оголенному торсу, словно дразня. Теперь Куроко смотрел в его глаза с вызовом и с некоторой… мольбой? — Я не хочу… — Ты боишься боли? — задавал Акаши запрещенный, бьющий в самое сердце вопрос. С недавних пор Куроко зарекся не говорить о том, как сильно ему больно, находя подобное нытье дико унизительным. Его ведь все-таки переклинило после той попытки самоубийства. Теперь он даже во время секса и слова о боли не мог сказать. — Да, — произнес Куроко так, словно он говорил что-то настолько мерзкое, что даже бессильно прикрыл глаза. Акаши смотрел на прикрытые веки, спустился взглядом вниз, к глубоко и часто вздымающейся груди, скользил по бордовым засосам на бледной коже и с тихим вздохом отбросил ремень в сторону. Пряжка брякнулась на пол, а Куроко с Акаши переклинило в хрен знает какой раз. Куроко не понимал, почему его так передергивает от одной мысли о том, что Акаши может начать доминировать над ним, связывая руки, лишая тем самым движения, или, не дай боже, попробует провести какую-нибудь сессию. Куроко не мог сказать, что он не доверяет Акаши, — нет, если бы он ему не доверял, то не лежал бы под ним, позволяя горячим ладоням делать с его телом все что вздумается. Кроме извращений, подобных связыванию, конечно. Наверное, Куроко просто боялся того, что Акаши все-таки его предаст. Наверное, отказ Акаши в тот день все-таки как-то повлиял на него. Самоубийство не в счет — тут проблема в восприятии. Наверное, у них уже никогда больше не будет таких отношений, которые были до попытки самоубийства. И хорошо, что хотя бы Куроко это понимал. Хотя, скорее всего, Акаши тоже понимал — он ведь далеко не дурак. Сколько бы Куроко ни думал над тем, в какой именно все-таки момент их отношения поделились на «до» и «после» — после отказа или же после попытки самоубийства, — ему казалось, что он никогда не сможет прийти к точному выводу. Он рассматривал отказ Акаши в тот день слишком субъективно, то есть, как бы он ни старался, он не мог посмотреть на эту ситуацию со стороны. От отказа было обидно, больно, да, это Куроко прекрасно понимал, а еще он прекрасно понимал, что боялся прийти к одному единственному умозаключению, которое здесь напрашивалось. Он часто думал о нем, но постоянно заставлял себя переключаться на нечто иное, потому что если бы Куроко ушел с головой в это умозаключение, тем самым доведя его до еще каких-то логических выводов, то он просто понял бы, каким же идиотом являлся. А суть в том, что самоубийство было явно лишним. Оно все только испортило. Наверное, не стоило идти на такой отчаянный поступок сразу же после отказа. Хотя, если так подумать, почему Куроко называл то, что Акаши в тот день не принял его, «отказом»? Он очень не хотел вновь возвращаться и обмозговывать ту ситуацию, но пришлось. Да, Акаши выгнал его, возможно, даже не принял сразу, но… он ведь не сказал это прямым текстом. Теперь же у него была еще одна проблема, а заключалась она в том, что ему понравилось ощущение того, что он умирает. Чувство того, как жизнь покидает его, как боль сначала наполняет каждую клеточку его тела, а потом вдруг резко исчезает… это дико пьянило. Наверное, ему не стоило вновь пробовать резать себя, да еще и три раза за неделю, потому что Акаши так или иначе узнал бы об этом. Здесь Куроко здорово прокололся. А случилось это в один пятничный вечер, когда Куроко на квартире у Акаши стоял перед запотевшим зеркалом в ванной и все не решался протереть его, чтобы посмотреть на свое собственное отражение. Кусал обветренные губы, случайно слизывал воду, что катилась по его лицу с мокрых волос, а затем перевел взгляд на свои ноги, по одной из них текла кровь из порезов, корка на которых после каждого купания становилась мягче. Куроко только досадно хмыкнул и присел на корточки, чтобы выудить из ящика под раковиной аптечку. Разумеется, Акаши обо всем этом узнает, здесь уже не было сомнений, но кровь-то надо было остановить. Поэтому Куроко осторожно обработал порезы, постоянно морщась и фыркая, а после обмотал их белоснежным бинтом, который почти мгновенно принял красноватый оттенок. Куроко подумал с секунду и решил сделать еще один слой бинтов. Так, на всякий случай. А потом надел на голое тело домашние штаны с футболкой и поспешил выйти из ванной комнаты, не забыв прибраться за собой, так как он и без того сильно задержался в душе. Конечно, ночью штаны отправились в полет по комнате в неизвестном направлении, а Акаши, хоть и был погашен свет, открылся прекрасный вид на несколько слоев бинтов, окрасившихся в красный цвет. Куроко только зажмурился, так как за вечер совершенно забыл о наличии порезов на своем теле, и теперь он не знал, какую реакцию стоит ожидать. — Зачем? — тихо спросил Акаши, осторожно проводя кончиками пальцев по кровавой повязке на бедре. Куроко тяжело вздохнул и с силой потер ладонями свои глаза, тем самым вызывая новую волну боли. — Я не знаю, Сейджуро-кун, не знаю… Мне просто захотелось. Акаши задержал дыхание и резко выдохнул, отодвигаясь от Куроко и садясь на краю кровати. Куроко рукой случайно нащупал свои штаны, которые, как ему казалось, сейчас валялись где-то под кроватью, и быстро надел их обратно. Он очень плохо видел в темноте, но примерно мог различить очертания Акаши, поэтому он тихо пододвинулся к нему и обнял со спины, кладя лоб на чужое плечо. Контраст холодных ладоней Куроко и теплой кожи на груди Акаши ощущался очень четко, однако Акаши уже привык к такому неестественному холоду любимых рук. — Тецуя, ты совсем не хочешь жить? Голос звучал с такой болью, что Куроко невольно обнял Сейджуро крепче, прижимаясь к теплому телу ближе и сильнее. — Я… не могу ответить, — хрипло сказал Куроко, а потом почувствовал, как на его ледяную ладонь опустилась другая, очень теплая, горячая. — Я не знаю, что хотел проверить, вновь попробовав порезать себя… — Тебе становится хорошо? — в голосе Акаши появились ледяные, как руки у Куроко, нотки, и Тецуя устало прикрыл голубые глаза. — Ты получаешь удовольствие, когда режешь себя? — Нет, не в этом дело. Мне просто нравится ощущение того, что я умираю, — и говорил все это так, будто его это совсем не касалось. Акаши выпал на пару мгновений, а потом вдруг убрал чужие холодные руки со своей груди, вставая с кровати. Куроко сидел, щурился и, к сожалению, не мог разглядеть, как сильно напряжена спина Акаши. Сейджуро неожиданно развернулся, сел рядом с Куроко, немного резко кладя свою ладонь на его плечо, и заглянул в голубые глаза. Куроко не видел взгляда, направленного прямо на него, но чувствовал его замечательно, Акаши же видел все, что происходило в этот момент в глазах у Куроко, и с силой надавил на его плечо. — В БДСМ есть очень интересная практика, — отдаленно начал Сейджуро, хотя Куроко уже не хотел думать о том, что он ему сейчас расскажет, — некоторые особенно странные, любящие приключения на свои задницы дети тоже могут использовать ее, но в БДСМ она представлена намного интереснее. Игры с асфиксией, слышал, наверное? Куроко с силой сжал зубы и положил свою ладонь на запястье Акаши, пытаясь убрать чужую руку, которая начинала не слабо так давить, с плеча. Слышал, а кто о них не слышал-то? — Я тебе не мазохист, — спокойно, несмотря на гнев, постепенно разливающийся у него в груди, сказал Куроко и, приложив усилие, грубо убрал чужую ладонь со своего плеча. — И не потерплю подобных намеков. — Сколько ты еще будешь противоречить самому себе? Не надоело еще? — со вздохом спросил Акаши и чуть отодвинулся от Куроко, случайно задев его ноги своими. Снова контраст теплой и холодной кожи. — Чем больше я тебя узнаю, тем больше я тебя не понимаю. Говорить о том, что тебе нравится чувство того, как из тебя уходит жизнь, но при этом твердить, что тебе противна боль и ты не какой-то там мазохист, уже становится глупым, не находишь? Куроко моргнул, так как больше не видел Акаши, тот словно растворился во тьме, совсем чуть-чуть отодвинувшись от него, и резко положил свою ладонь на чужое колено, несильно его сжимая. Просто, чтобы знать, что Сейджуро все еще здесь. Так отчего-то спокойнее. Акаши на такое действие только скептически приподнял свою бровь и посмотрел на задумчивое выражение лица Куроко. Акаши, в отличие от него, в темноте видел прекрасно и проблемами со зрением не страдал. — Ты просто не хочешь меня понять, — Куроко вдруг озвучил свою мысль, которая давно сидела в голове. — Тецуя, я пытаюсь понять тебя уже почти два месяца, — чуть возмущенно сказал Акаши, наверняка приподнимая свои тонкие брови и смотря на Куроко взглядом, полным недоумения. Уже два месяца прошло? Вот это время летит. Они ведь уже, между прочим, третьеклассники. Куроко хмыкнул и перевел взгляд на свою левую руку, пытаясь разглядеть на ней тонкую полоску от шрама. Акаши такие манипуляции заметил быстро и только взял чужое тонкое запястье в свою ладонь, большим пальцем осторожно проводя по гладкой коже. Куроко вдруг почувствовал, как резко изменилась атмосфера. Она стала давить, казалась какой-то зловещей, а вот осторожные поглаживания Акаши были будто затишьем перед бурей. Если бы у Куроко было хорошее зрение, он бы точно разглядел недобрый огонек в глазах Акаши. — Если ты еще раз намеренно сделаешь себе больно, — обманчиво спокойным голосом начал Акаши так, что Куроко невольно вздрогнул, — я сам свяжу тебя и буду проводить игры с асфиксией. Так, что тебе больше не захочется чувствовать, как жизнь постепенно покидает тебя. Ты меня понял? Вопрос прозвучал с такой неприкрытой злостью, так сильно давил, что Куроко даже сглотнул, пытаясь выдернуть свою руку из сильного захвата. Во время своей речи Акаши продолжал осторожно гладить его запястье, что никак не вязалось с мрачной атмосферой, которую он смог на него нагнать. Куроко почувствовал испытывающий взгляд на себе и осторожно кивнул, подтверждая, что он все понял и резать себя больше не будет. Акаши на это прищурился и ладонью, которой гладил чужое запястье, начал подниматься к плечу, почти невесомо касаясь кожи с короткими волосками. Осторожно провел кончиками пальцев по длинной шее, переходя на подбородок, а потом большим пальцем погладил острую скулу, подался вперед и выдохнул в самые губы: — И даже думать больше о таком не смей. Куроко от бессилия прикрыл глаза, не понимая, как Акаши мог так совмещать такие нежные, приятные прикосновения с давящей атмосферой. Это было слишком контрастно, прямо как соприкосновение горячей и холодной кожи, и Тецуя не знал, чего он хочет больше — сбежать из-за всего этого или все-таки остаться. Мягкие, чуть пухлые губы накрыли обветренные губы Куроко, и ему оставалось только дальше следовать за Акаши, который так настойчиво продолжал вести его вперед, заставляя жить более-менее как все нормальные люди. Хоть и давил, хоть иногда и перебарщивал, но очень хотел, чтобы Куроко был рядом и тоже радовался каким-то мелочам, а не пытался все сильнее и сильнее закрыться от Акаши и от всего мира в целом. Кажется, Куроко сильно запутался. Мысли давили, вместе с головной болью дополняя и так не самую жизнерадостную картину. Все навалившиеся на него обстоятельства, а еще, наверное, и то, что он через полтора года умрет, сильно отразились на его внешнем виде. Под его глазами залегли глубокие тени, скулы стали острее, он в целом очень сильно похудел, а сами глаза, как подмечала мама, стали болезненно блестеть. И так бледная кожа теперь оттенком походила на мрамор — хорошо хоть, что не на труп. Видимо, Куроко не хватало витаминов, но кожа постоянно чесалась и шелушилась, это было невыносимо терпеть, поэтому Тецуе приходилось пользоваться увлажняющими кремами, чтобы избавиться от этого неприятного чувства растянутой кожи. Особенно сильно чесалась кожа на ногах, Куроко, пока мазал их кремом, вечно с непонятным взглядом смотрел на несколько шрамов, нанесенных собственной рукой. Затягивались они долго, болезненно, тоже неприятно чесались, и Тецуя не особо понимал, какие именно чувства вызывали в нем порезы на своем теле. Желание умереть после заявления Акаши не уменьшилось ни на сколько — он все так же грешил думами о самоубийстве, только вот резать себя перестал. Смысла не было — Акаши все равно бы узнал, и если Сейджуро сказал, что будет проводить игры с асфиксией, стоит ему только узнать, что Куроко снова сделал с собой что-то, то он обязательно их проведет. И в этот раз ему будет все равно, что так он сделает Куроко еще больнее. Наверное, даже ущемит чужую гордость, потому что Куроко не понимал всей сути подобных игр. Он не был мазохистом, это можно сказать со стопроцентной вероятностью, боль не приносила удовлетворения. Скорее всего, он просто двинулся. Всего-то. *** Куроко был в ярости. Она клокотала в его груди, переливалась, словно лава, обжигая грудную стенку, перед глазами стояла красноватая пелена, и Тецуя прикрыл глаза, делая жалкую попытку успокоиться. — Тецуя… — Заткнись. Он сквозь зубы выдохнул, сел, чуть запрокинув голову, откинувшись на спинку стула, и посмотрел на Акаши, который сидел за кухонным столом прямо напротив него. Руки были скрещены на груди, Куроко сжимал и разжимал кулаки, пытаясь утихомирить пожар, что с каждым мгновением разгорался все сильнее и сильнее. Глубоко дышал, вновь прикрывал глаза. Правило «досчитать до десяти» не работало, поэтому он, просто-напросто не зная, что делать с этим разрушающим чувством, вскинул голову, будто смотря на Акаши свысока. — Что ты о себе возомнил? — с леденящим душу холодом спросил он, внимательно наблюдая за тем, как темнеют глаза Акаши. Тот от такого обращения, наверное, хотел его задушить, но Куроко было сейчас откровенно все равно. Он и сам бы с удовольствием его задушил. — Тецуя, прекращай, — снова приказ. Куроко посмотрел со злостью, скривил губы в ужасающей усмешке, а потом нарочито спокойно произнес: — Мои просьбы для тебя вообще ничего не значат, да? Акаши почувствовал какую-то подлянку, но все равно осторожно ответил: — Значат. — Тогда какого черта ты ведешь себя как гребаное животное? Куроко кусал губы, дышал часто, не знал, как долго ярость будет обжигать изнутри, — он без понятия, что надо сделать, чтобы выпустить ее наружу. Может, побить Акаши для приличия? Он не обидится. Наверное. На шее Куроко, на самом видном месте, алел свежий засос, больше похожий на укус. Куроко мог простить что угодно — в конце концов, он и сам кусал Акаши в порывах страсти, но он ненавидел, когда его просьбы игнорируют. А в том, что Акаши поставил засос именно на шее специально, сомнений не было. Куроко рвано выдохнул, провел ладонью по укусу и поморщился — болит, зараза. — Просто ответь, — устало попросил он, убирая руку от шеи, рассматривал вены на запястье с наигранным интересом, лишь бы не смотреть на Акаши. Он сейчас просто дико выбешивал. — Зачем ты это сделал? Только честно. Акаши пожал плечами так безразлично, что Куроко, заметившего это действие боковым зрением, передернуло. — Захотелось. Зато честно. И из-за этой честности Куроко захотел уебать Акаши с ноги. Он в бессилии прикрыл глаза, а потом спрятал лицо в ладонях, с силой потирая щеки. Башка болела и тяжелела с каждой минутой, оттого сидеть перед Акаши с более-менее приличным лицом было дико сложно. Хотелось взреветь раненым зверем от того, что он совершенно не знал, как вести себя в подобной ситуации. Наверное, поэтому он и озвучил первую попавшуюся мысль: — Тебе не кажется, что наши отношения зашли в тупик? — Куроко убрал ладони от лица и положил их на колени, под стол. Акаши нахмурился, хорошо понимая, что сейчас они будут выяснять отношения. — У меня уже давно такое чувство, словно мы отгораживаемся друг от друга. Будто между нами поставили пуленепробиваемое стекло. Я к тебе вроде как руки тяну, а упираюсь в невидимую стену. И не могу понять, какого черта все не так… — Конкретно между нами стен нет, — вдруг ответил Акаши, хотя Куроко и не ожидал такого быстрого ответа от него, поэтому резко вскинул голову и, прищурившись, начал смотреть во внимательные глаза. — Они вокруг тебя. Куроко фыркнул, на что Акаши только скептически приподнял бровь. — Да это же бред. Я открыт, — устало проговорил Куроко, пытаясь максимально откинуться на спинке стула и создать хотя бы иллюзию того, что он расслаблен. — Ты вечно придумываешь себе какие-то проблемы, а потом из-за них страдаешь. Прекращай. А вот это уже было довольно-таки резко. А еще голос такой… безразличный, немного скучающий, будто Акаши все равно на то, что сейчас между ними произойдет. В том, что именно этот разговор станет еще одним переломным моментом, Куроко не сомневался ни на миг. И Акаши тоже просто не мог этого не почувствовать. — И как же это отражается на нашем взаимопонимании? — холодно, с небольшой долей заинтересованности, словно что-то спрашивал у маленького ребенка. Слишком наигранно, слишком не хотел выдать своего волнения. — В прямой пропорциональности, — Акаши положил локти на стол и скользнул взглядом по шее Куроко, хмыкая явно чему-то своему. — Чем больше ты загоняешься, тем больше разногласий у нас появляется. — Не я один виноват. — Правда? — Да. Это, — он откинул голову, выставляя засос на шее напоказ, — тому подтверждение. — Я сглупил всего лишь один раз, — выдал Акаши раздраженно, словно случайно признавшись в своей ошибке, на что Куроко только тихо усмехнулся. — Ты же тупишь на протяжении почти двух месяцев. — Я просил тебя, — ответил точно таким же выпадом, только еще и смотрел с раздражением в глазах. Действительно ведь просил, у них даже было нечто вроде уговора — не ставить засосы на видных местах. Акаши уговор нарушил лишь по собственной прихоти, и оно понятно, что Куроко сейчас жутко бесился из-за этого. Акаши тяжело вздохнул, словно на него обрушилась неподъемная тяжесть этого бренного мира, скрестил руки на груди и чуть поджал искусанные губы — труд стараний Куроко. Акаши на пару секунд прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, а потом тихо выдохнул: — Я устал с тобой ссориться. — Я тоже, — почти прошептал Куроко, переводя свой взгляд на стол, а потом запустил ладонь в свои волосы, несильно сжимая. Боль переливалась из затылка в лоб — Куроко даже слышал, будто волны разбиваются о своеобразный берег, коим и является его голова. Можно попробовать перетерпеть, тем более что Тецуя чувствовал одну навязчивую мысль, что так и норовила залезть ему в мозг. Может, Акаши с Куроко пора отдохнуть друг от друга? Они слишком привязаны, слишком любят, оттого не видят ничего дальше собственного носа, оттого порой им так сложно прийти к какому-то компромиссу — стало практически невозможно найти хотя бы одну точку соприкосновения. Стоит сделать перерыв, хотя бы для того, чтобы все то, что они так долго строили, то, что от этой постройки еще осталось, не разрушилось до основания. — Я не против, — чуть подумав, ответил Акаши на предложение Куроко, чем слегка его удивил. Он, если честно, сразу же подумал о том, что Акаши откажется, ведь он тот еще дикий собственник, хотя, наверное, в данной ситуации трезвый ум все-таки пересилил какие-то звериные инстинкты. Интересно, а если бы Куроко предложил Акаши расстаться, тот бы согласился? Отдавало горечью. Куроко был слегка неприятен тот факт, что они так быстро разрешили этот вопрос. Куроко не чувствовал свободы, которая должна была обрушиться на его плечи после согласия на перерыв. Уже дома, у себя в комнате, Тецуя сел на кровати, даже толком не раздевшись, и пялился в стенку, кусая большой палец на руке. Ему чего-то очень не хватало. Не Акаши. Он пресыщен им и мыслями о нем. Терять вроде как нечего. Куроко моргнул, пожевал свою губу и еще раз взвесил интересную идею, вдруг возникшую в его мозгу. Собственно, почему бы и нет? Он резко подорвался с кровати, не обращая внимания на потемнение перед глазами, и подошел к рабочему столу, непривычно не заваленному кучей тетрадей и учебников, взял свой сотовый телефон и поискал в записной книжке знакомое имя. Первый гудок, второй, третий. — Аомине-кун, есть минутка? *** Куроко облегченно вздохнул, наконец-то имея возможность опереться на вертикальную поверхность, коей оказалась самая обычная стена. Его немного потряхивало, чуть тряслись руки, Аомине, кажется, был примерно в таком же состоянии. Рассеченная бровь, багровый синяк на скуле, разбитая губа — наверняка все тело было покрыто синяками и ушибами. Он даже, кажется, чуть хромал на одну ногу. Куроко выглядел намного лучше — отделался лишь разбитой губой и громадным синяком на той же скуле, плечо ощутимо, но терпимо болело, на ногах держался с трудом, так как все мышцы ныли от незапланированного марш-броска. Костяшки у обоих были сбиты в кровь, в целом вид у них был не самый лучший — грязные, потрепанные, возбужденные, с горящими глазами. Прохожие в центре шарахались от них, а они ведь всего лишь забежали под козырек, приспособленный специально для курилки. Где-то за два квартала от них лежали в подворотне четыре избитых человека. Наверное, и гадать не нужно, кто за этим стоит. Куроко трясущимися руками достал полупустую пачку сигарет незнакомой ему марки, а также зажигалку из этой самой пачки. Сунул сигарету в рот, жестом предлагая закурить и Аомине, и тот согласно кивнул, принимая другую сигарету в руки. Сначала прикурил сам, потом передал зажигалку Аомине. Поморщился, закашлялся от отвратительно горького привкуса дыма. — Пиздец, как люди такое дерьмо курят? — первая фраза после их забега на несколько километров от места драки. Голос хриплый, очень низкий из-за волнения и горького дыма. — Какие люди — такие и сигареты, — у Аомине голос не лучше — как у курильщика со стажем. Куроко хрипло рассмеялся на подобную фразу и понял, что смог выдержать такой забег лишь из-за огромного количества адреналина, что выплеснулся в кровь. В другой ситуации он бы и километр не пробежал не запыхавшись. Аомине было вообще насрать, сколько бегать — сто метров или десять километров — он любую дистанцию пробежит с наименьшими потерями, но не в этом случае — он устал не меньше, чем Куроко. Побили их знатно, это да. Куроко поморщился, сделал еще одну затяжку, отточенным, чуть ли не изящным жестом стряхнул пепел сигареты, не спеша выдохнул, понимая, что дыхание практически полностью восстановилось. Почувствовал металлический привкус во рту — он, смешиваясь с запахом дыма, создавал не самое лучшее сочетание — и сплюнул кровавую слюну себе под ноги, удерживаясь от того, чтобы не зашипеть. Черт его знает, сколько будет заживать губа. Кожа на тыльной стороне ладоней ощутимо саднила, кровь уже остановилась, и теперь костяшки на их руках были похожи на кровавое месиво. Сжимать и разжимать кулаки было достаточно болезненно, зажимать сигарету между пальцами было неприятно. Целый набор, в общем. А когда один из тех парней двинул Куроко прямо над виском, боль в голове вдруг испарилась без следа, и до сих пор Куроко не ощущал ее на своем привычном месте. Но он почти на сто процентов был уверен в том, что, когда она вернется, он пройдет через все круги ада. Он хмыкнул такой ассоциации, вновь сплюнул кровавую слюну, несколько раз моргнул, так как вдруг осознал, что какое-то время стоял с раскрытыми глазами и линзы, которые он специально надел для такого случая — не хватало еще очки сломать — начинали причинять дискомфорт глазам. Куроко проводил взглядом покосившегося в их сторону не первого человека (в курилке вообще от них отодвинулись на приличное расстояние), посмотрел на помятого Аомине, сейчас спокойно привалившегося к стенке и без особого наслаждения вдыхающего горький дым. Да уж, они и правда производили не лучшее впечатление (хоть и на улице уже было достаточно темно, центр города всегда хорошо освещался фонарями) — футболка у Аомине была грязной, так как он несколько раз падал, катался по земле и избивал одного парня прямо на асфальте, с темными джинсами была такая же ситуация, и Куроко понял, что он выглядит точно так же. Хорошо хоть не додумался надеть белые кроссовки. — Почему мы вообще это сделали? — вдруг тихо спросил Аомине, а Куроко вздрогнул, вырываясь из своих мыслей. Перевел взгляд на сигарету, что тлела в его руке — почти до фильтра, еще бы немного, и он обжег бы пальцы, а ему и без того несладко. Он хотел щелчком пальцев отправить сигарету в мусорку, но понял, что так только потревожит образовавшиеся тонкие корочки на костяшках, поэтому пришлось подойти прямо к мусорке и затушить сигарету об пепельницу. Девушка, стоящая рядом в этот момент и стряхивающая пепел со своей тонкой сигареты, посмотрела на него косо и явно осуждающе, на что Куроко только хмыкнул и отправил в нее не самый дружелюбный взгляд. Она фыркнула и отвернулась, начиная печатать что-то в своем телефоне, а Куроко вернулся к Аомине, вновь прислоняясь к стенке и на выдохе отвечая вопросом на вопрос: — Наверное, потому, что нам захотелось? Аомине неопределенно пожал плечами — он еще тогда, когда Куроко позвонил ему и предложил пойти и надрать кому-нибудь задницу, сказал, что лет сто не дрался нормально. А вообще, он сначала послал Куроко далеко и надолго с такими шуточками, не воспринимая Тецую всерьез. — Ну, я неплохо выпустил пар, — задумчиво сказал Аомине, бросая докуренный бычок в мусорку и, разумеется, попадая в нее. Куроко только одобрительно хмыкнул — ему явно давно этого не хватало. Хоть немного, но стало легче, и плевать, что теперь все тело болит, а эти четыре придурка сами нарвались. Так и разошлись по домам — под осуждающие взгляды и тихие перешептывания прохожих. Грязные, хромающие, но, в каком-то очень извращенном смысле, счастливые. Куроко криво улыбнулся маме, которая вышла встречать сына с затянувшейся прогулки, и теперь смотрел на ее вытянувшееся лицо со смешинками в глазах. — Боже, ты что, подрался? — она быстро подошла к нему, когда он разулся и кинул грязные кроссовки куда-то рядом с входной дверью, и взяла его окровавленное лицо за подбородок одной рукой, быстрым, но внимательным взглядом осмотрев повреждения, вынуждая Куроко зашипеть. — Не могу поверить. — Не такой уж я и мальчик-одуванчик, да? — хрипло спросил он, осторожно убирая чужую руку от лица и проходя мимо удивленной не на шутку матери. — Тецуя, — позвала она, и ему пришлось развернуться, чтобы посмотреть в ее наполненные болью глаза, — зачем? Куроко улыбнулся уголками губ, и улыбка эта была жуткой из-за разбитой губы и всего состояния лица в целом, мама вздрогнула и посмотрела так, будто перед ней стоял не ее сын. — А почему бы и нет? Сумико отошла от первого шока, нахмурилась и тоном, не терпящим возражений, сказала: — На кухню. Быстро. Тецуя только пожимал плечами, сразу же начиная тихо шипеть от боли в руках, и, чуть ковыляя, прошел за кухонный стол. Через пару минут мама, отодвинув стул, села рядом с ним, шумно поставив аптечку на стол. Тецуя наблюдал за ее напряженным лицом и манипуляциями с перекисью и бинтами, что из аптечки постепенно перекочевали на стол, с долей заинтересованности. Она взяла ватный тампон и пропитала его бесцветной жидкостью, затем осторожно поднесла его к лицу Тецуи, прямо туда, где наливался фиолетовым синяк на скуле. Резко взяла его за подбородок, заставляя замереть, на что Тецуя только закатил глаза — не маленький, потерпит. Сумико быстро обработала скулу сына под его собственное шипение и дергание остальными свободными частями тела, взяла новый ватный тампон и уже более осторожными движениями промокнула кровь на губе. Тецуя наблюдал за ее напряженным лицом и чуть повел плечом, которое ощутимо болело — скорее всего, вывихнули: он очень неудачно упал на бок, когда ему двинули прямо по почкам. Мама поджала губы, когда закончила обрабатывать раны на лице, а потом заставила снять футболку через болезненные стоны и охи, и, разумеется, ее взору открылась не самая приятная картина. Она слишком подозрительно косилась на засосы, что оставил Акаши по всему телу Тецуи. — Это еще что такое? — спросила она, испытующим взглядом смотря на Куроко. — Это не синяки, Тецуя. — Но по природе-то синяки, — он уже хотел пожать плечами, но вовремя спохватился, иначе бы пришлось вновь болезненно стонать. — У тебя кто-то есть? — Это меня во время драки покусали. — Тецуя, — придавая голосу и взгляду злости, сказала Сумико, еще раз посмотрев на тело сына. — Да, мам, у меня кто-то есть, — ответил он и ухмыльнулся, когда увидел, как вдруг напряглась мама. — Искренне надеюсь, что вы предохраняетесь, — она посмотрела на него вопросительно, а Тецуя кое-как удержался, чтобы не рассмеяться. — Конечно, не беспокойся, — спокойно и уверенно произнес он, замечая, что мама совершенно не расслабилась. — Она знает? Тецуя чуть грустно улыбнулся, начиная смотреть куда-то перед собой, создавая иллюзию того, что этот вопрос бьет его под дых. — Да. И ведь поверила. Он заслуживает награду в номинации «Лучший пиздабол года». Сумико только еще раз окинула своего сына взглядом и аккуратно взяла ушибленное плечо в свои руки, начиная осторожно на него надавливать. После нескольких вопросов «больно?» и однообразных на них ответов Сумико сделала вывод, что у Тецуи просто небольшой ушиб, но вывиха нет, а вот на боль в ногах Тецуя жаловаться не решился — она могла случайно увидеть шрамы. Да и вряд ли там что-то серьезное, наверное, даже ушибов нет, ведь у него скорее даже просто ноют мышцы, а не болят ноги из-за ударов. Вся одежда отправилась в корзину для грязного белья, а Тецуя в домашней одежде после душа завалился в погруженной во мрак комнате на кровать, умиротворенно прикрыв глаза. Хорошее ощущение, словно Тецуе дали то, чего ему так давно не хватало. Вдруг стало так легко, будто с его плеч разом упало несколько тяжелых проблем, мешающих легко вздохнуть. Вот что значит выпустить пар. Хорошо, что отца дома не было. *** Тецуя поморщился, посмотрел на свое отражение и тихо-тихо хмыкнул. Очень веселая картина. Губа была разбита и заживать в ближайшие пару дней точно не собиралась, синяк на скуле налился насыщенным фиолетовым цветом, а кровоподтек чуть ниже дико саднил, не так сильно, конечно, как разбитая губа, но от этого легче не становилось. Тецуя перевел взгляд на засос на шее, посмотрел на него несколько мгновений, чувствуя нечто странное, разливающееся в его груди. Похоже на тоску. Он вернулся в свою комнату и сел на кровать, прищурился, так как единственным источником света в комнате был дисплей планшета. На улицы Токио уже давно опустилась ночь, а Тецуя все залипал в социальной сети, а если точнее, на одной конкретной страничке. Взял планшет в руки и вновь открыл чужие фотографии. Улыбнулся чуть криво, осторожно провел ногтем на указательном пальце по знакомому контуру губ, скул, опустился ниже, очерчивая изящную длинную шею. Если бы ему кто-то сказал, что он когда-нибудь будет настолько сильно тосковать по какому-то человеку, что даже будет залипать на его фотографии, гипнотизируя их взглядом, он бы никогда не поверил. Он никогда не был излишне инфантильным, но что-то изменилось в его жизни, когда Акаши так в нее вписался и не хотел выходить из нее даже сейчас, когда они решили друг от друга отдохнуть. Тецуе снились сны. В них Сейджуро был таким непривычным, слишком нежным и мягким — таким, каким бы он никогда не смог стать в реальной жизни. Тецуе эти сны не нравились — они приносили слишком много боли, оставляли после себя отвратительный осадок, такой, что после пробуждения посреди ночи он больше не мог заснуть. Он сейчас, наверное, был похож на какую-нибудь девочку-подростка, так сильно переживающую разлуку со своим единственным-на-всю-жизнь-люблю-тебя-до-гроба. Тецуя усмехнулся такой дикой ассоциации, понимая, что общего между такой девочкой и ним слишком… много. Непозволительно много для парня. Тецуя просматривал чужие твиты раз за разом, пытаясь найти хоть в одном отсылку на себя, но вдруг одернул себя, заставляя, наконец, отложить планшет в сторону и глубоко, очень тяжело вздохнуть. Вдох. Сосредоточься на ощущениях, отпусти неприятную тоску, засевшую, кажется, прямо в сердце. Выдох. Пойми, что у тебя ни черта не получилось и попробуй еще раз. Тецуя смотрел на планшет, порываясь включить его вновь, снова посмотреть фотографии, на которых запечатлен самый любимый человек в его жизни, но только взял его в руки и положил на пол, сам лег на кровать, укрываясь одеялом. Шел третий день их с Акаши перерыва, и они еще ни разу не написали друг другу, хотя оба постоянно были онлайн, ни разу не позвонили друг другу, хотя телефоны всегда держали рядом. Интересно, а Сейджуро мучается точно так же, как и Куроко? Тецуя фыркнул. Нет, конечно, Сейджуро подобной ерундой никогда страдать не будет, ему не свойственно. Может, переживал, может, думал о Тецуе, но не настолько же, чтобы каждую свободную минутку заходить на его страницу и листать немногочисленные фотографии, вспоминая милые черты лица. Тецую передернуло от этой мысли, и он глухо рассмеялся в одеяло, представляя, как глупо это выглядит. Осторожно провел ладонью над виском, куда в тот день его ударил один из парней. Боль не напоминала о себе вот уже вторую ночь, и Тецуя начинал беспокоиться по этому поводу. Если честно, факт того, что после удара боль пропала, пугал его до чертиков. Просто до дрожи в руках, до помутнения в глазах — это так странно начинало напоминать паническую атаку, хотя и рядом с этим не стояло. Тецуя слишком хорошо понимал, что боль вернется, вернется и заставит его страдать в многократном размере. Он провел ладонью по травмированным костяшкам другой руки в тщетной попытке успокоиться. Тецуя в первый раз засыпал, терзаемый мыслями, слишком вымотанный морально для того, чтобы думать и рассуждать о чем-то дальше. *** — Немного непривычно. — Согласен. Куроко бросил быстрый взгляд на Кисе и вновь затянулся горьким дымом без всякого наслаждения, посмотрел на сигарету, зажатую между пальцами, наблюдал, как она начинает потихоньку тлеть, и только когда со стороны Кисе раздался шорох — он переступил с ноги на ногу, — Куроко выдохнул дым в открытое настежь окно. Он был совсем негустой, хорошо осевший на стенках легких, но Куроко затягивался вновь. Он чуть повел более-менее восстановившимся плечом и огляделся на зал — несколько человек лежали на полу, укрытые одеялами, и вряд ли видели какие-то сны. Кисе зевнул, прикрыв рот рукой, а Куроко выдохнул дым в окно только тогда, когда его начало тошнить. В этот раз на квартире Кисе Куроко не знал никого, кроме самого Кисе. Все лица были новыми, Куроко не понимал, доставляло ли ему удовольствие общение с малознакомыми людьми, зато он точно знал, что оказаться бухим в говно в такой компании он точно не хотел бы, поэтому пил от случая к случаю и только когда наливали. Расслабиться получилось, правда, совсем немного — если бы он был в компании, где знал всех, то он точно бы получил ментальный оргазм. А вот развеяться получилось, да. Акаши прочно засел в его голове. И это выводило из себя. Мысль о том, что Акаши может даже и не скучать по нему, добивала Тецую, заставляя затянуться глубоко и резко, выкурив тем самым оставшуюся сигарету. Она отправилась в пепельницу, а Куроко в последний раз выдохнул дым, неприятно режущий горло, закрыл окно и закашлялся. Надрывно, с хрипами, до боли в груди, а потом судорожно вдохнул и почувствовал на себе взгляд Кисе. Посмотрел ему в глаза, вопросительно изогнул бровь. — Что? — Ничего. Куроко фыркнул и посмотрел вперед, на зал за стеклянной стеной балкона. Понаблюдал за завозившимся на полу человеком, вновь почувствовал взгляд Кисе и поджал губы. — Если ты хочешь что-то сказать — говори, — почти раздраженно бросил он, но Кисе на подобный выпад не отреагировал. Только неопределенно пожал плечами, смотрел пустым взглядом перед собой. А потом вдруг вздохнул, да так тяжело и шумно, что Куроко от удивления перестал мять красную пачку сигарет в своих руках. — Кисе-кун. — Я думаю, — резко отозвался Рёта, и Куроко вдруг склонил голову. — Твои мысли никогда ни к чему хорошему не приводят, — подметил он, на что Кисе посмотрел на него с долей скепсиса, словно взглядом выражая свой вопрос: «Ты серьезно?» — Без ребят скучно, — выдал Кисе, нахмурив свои тонкие брови. Куроко прислонился к подоконнику и понаблюдал за эмоциями парня, что, кстати, было сложно сделать — на балконе было более-менее светло только благодаря лунной ночи. — И ты трезв, как стеклышко. Куроко хмыкнул и достал еще одну сигарету из измятой и чуть влажной от вспотевших ладоней пачки, открыл окно и прикурил только с третьего раза. — Я думаю, — начал Кисе, поглядывая на спокойно дымящего Куроко, — о ваших с Акаши-чи отношениях. Куроко замер, посмотрел на сигарету и забыл выдохнуть дым. Закашлялся от горькости и хрипло рассмеялся. — А что о них думать, Кисе-кун? — спросил он, обтерев свободную влажную ладонь об джинсы. — Здесь все очень сложно. Наверное, мы расстанемся. Подумай о чем-нибудь попроще, ладушки? — Я хочу помочь, — уверенно выдал Кисе, встречаясь глазами с Куроко. Тот лишь передернул плечами. — Зачем тебе это? — Мне кажется, вы совершаете ошибку. — Правда, что ли? — рассмеялся Куроко, стряхивая пепел с сигареты прямо в окно. — Не многовато ли берешь на себя, а, Кисе-кун? Давай так, — он развернулся к нему и посмотрел прямо в выразительные карие глаза. — Не лезь. Мы сами разберемся, хорошо? Кисе смотрел с секунду и моргнул. Глаза у него блестели от алкоголя, он опирался поясницей об подоконник и смотрел на Куроко, чуть повернув голову в его сторону. Куроко затянулся и вновь поморщился, выдохнул дым в открытое окно и снова вернулся к зрительному контакту с Кисе. — Я смотрю на ситуацию со стороны, а значит, вижу лучше, — сказал Рёта со свойственным только ему упрямством. Куроко на долю секунды приподнял брови, легко ухмыльнулся и пожал плечами: — Валяй. Рёта вздохнул, а Куроко даже не думал о том, что разговаривал с ним слишком резко и в той манере, которую мог позволить себе очень редко. В принципе, оправдание есть — он ведь сегодня выпил, хоть и не так много, чтобы опьянеть до ужасного состояния. — В день, когда ты признался Акаши-чи, — наконец начал Кисе, и Куроко посмотрел на него внимательно, вслушиваясь в каждое слово, — все вышло из-под контроля. Он был в ярости, — Кисе нахмурился, а Куроко потушил докуренную сигарету об пепельницу и достал из пачки новую, — он позвонил мне и кратко описал ситуацию, попросил, нет, это было больше похоже на приказ, прийти к тебе и поговорить с тобой на эту тему… — Почему он послал тебя, а не пришел сам? — перебил его Куроко, на что Кисе поморщился и посмотрел на него недовольно. — А ты слушай и не перебивай, — бросил Рёта, вздыхая и возвращая себе прежний настрой. — А вообще, ты вроде как очень много думал об этом, неужели не смог прийти к каким-то выводам? — Куроко посмотрел на Кисе более заинтересованно — стало любопытно, что такого сейчас скажет Кисе, к чему не смог самостоятельно прийти Куроко? — Кратко обрисовываю ситуацию. Как часто мы видели Акаши-чи в гневе? Не в том гневе, когда он, например, еще во времена Тейко ругал нас за то, что мы валяем дурака и не тренируемся, или, вот, первый проигрыш… Праведный гнев, Куроко-чи, ты ведь и сам знаешь, что это такое, — до этого Рёта все смотрел перед собой, а теперь перевел взгляд на Куроко, замечая, как тот осторожно кивнул. — Когда это странное, обжигающее чувство разливается у тебя в груди, вызывая покалывание в кончиках пальцев, тебя начинает колотить изнутри, из-за него вдруг темнеет перед глазами, а в голове начинается полная неразбериха, и хочется выплеснуть его на то, что первым на глаза попадется. Куроко вдруг вспомнил звон разбитого стекла за закрытой входной дверью квартиры Акаши и замер. Потушил почти целую сигарету и облокотился о подоконник, посмотрел в окно на переливающийся ночными огнями Токио и осторожно прикрыл глаза. Становилось неуютно, азарт, неясно откуда появившийся, дико мешал сосредоточиться на словах Кисе. Хотя Куроко уже понимал, как крупно он облажался. Недодумал. Это было роковой ошибкой. — А теперь, вопрос на засыпку, — вдруг хмыкнул Кисе, полностью разворачиваясь к Куроко и прислоняясь бедром к подоконнику, скрестил руки на груди и тихо произнес: — Акаши-чи действительно выгнал тебя в тот день потому, что не смог смириться с тем, что ты скоро умрешь? И ведь даже не запнулся в конце. А Куроко горько хмыкнул, понимая, что все те мысли, которые были в его голове, перекрывали ту единственно верную, которая, возможно, помогла бы мыслить здраво и не идти на столь опрометчивый, но очень продуманный поступок как самоубийство. Теперь, когда боли в его голове все еще не было, он мог сделать один только вывод, который должен был, вообще-то, сделать сразу: — Он должен был перебеситься. — Умничка какая, — иронично выдал Кисе, на что Куроко только повел плечом. Улыбка все не сползала с его лица — она была такой глупой, будто приклеилась к нему. — И что тебе мешало сделать такой вывод и в тот день? — Я просто тупой мудак, — признался Куроко, одной рукой протирая свои слезящиеся глаза. Акаши в ярости — это то самое зрелище, которое лучше никому не видеть. То, чему лучше остаться в четырех стенах, то, что не должно выйти на свободу, то, что не должно навредить другому человеку. По сути, никто из Поколения Чудес просто не мог видеть Акаши в подобном состоянии — у Сейджуро был потрясающий контроль эмоций, и он никуда не делся со средней школы, наоборот, стал только совершеннее. Видимо, признание Куроко, немного неожиданное, все-таки выбило почву из-под его ног. Видимо, Акаши все-таки его любил, раз даже дал слабину. Секунду. Любил? — Вот черт, — прошептал Куроко, упираясь лбом в прозрачное стекло окна, — он ведь говорил мне, что ему понадобилось время, чтобы понять, что это за чувство, подумать над ним, что… «Я не знал, как еще реагировать». — Вот же блядь, — хмыкнул Куроко, на что Кисе только ухмыльнулся и начал играться с зажигалкой, ожидая, когда Куроко подумает над всей этой ситуацией еще раз. Образ идеального Акаши рушился прямо на глазах. Он ведь самый обычный человек, со своими недостатками, со своими свойственными только ему качествами, делающими его каким-то особенным, обычный человек со своими проблемами, со своими демонами, с эмоциями, которые он контролировал на протяжении своей жизни ради безопасности других людей. Акаши импульсивен. Акаши заносчив. Акаши тот еще засранец с садистскими (или нет?) наклонностями, но с контролируемыми вспышками агрессии. Тот самый пунктик, который все-таки отличал его от другой массы людей. В тот день Куроко не придал значения мысли, промелькнувшей в его голове. Ну да, Акаши в ярости, и что такого-то? А то, что вероятность выбесить Акаши до такой степени стремилась практически к нулю, он просто не позволил бы так издеваться над собой, он бы просто не отреагировал. В тот день Акаши не не принял его, он испугался этого чувства и не нашел другого выхода, кроме как попросить Куроко уйти. Только и всего. Ну, и что Куроко мешало прийти к этому выводу сразу, как только он пришел домой? — Три дня, что я валялся в коме… — начал Куроко, напрягаясь всем телом, — что делал Сейджуро? Ты так мне и не рассказал. — Он просил не рассказывать, — Кисе смотрел на ровное пламя зажигалки, но бросил быстрый взгляд на напряженную фигуру Куроко. — Мне можно. — Он просил не рассказывать тебе. Куроко хмыкнул, оттолкнулся от подоконника и подошел чуть ближе к Кисе. Хотя ближе некуда — еще немного, и они соприкоснутся руками. — Что с ним случилось? Он пил? Проклинал меня? Слал всех к чертям и просил оставить его одного? Кисе спрятал зажигалку в своей ладони и посмотрел на Куроко сверху вниз из-за разницы в росте. Взгляд у Куроко был такой пытливый, в голубых глазах не было видно ни одной эмоции, а вот брови были чуть сведены к переносице. — Почти. Мидорима-чи промывал ему мозги, — ответил Кисе как-то расплывчато, но в итоге постепенно подошел к самой сути: — Он не рассказал много, Акаши-чи тоже не особо делился, но все равно просил не говорить тебе той части, которую он рассказал мне. Он хотел прийти к тебе в больницу и вытрясти из тебя всю дурь, — ну, это же Акаши, Куроко по-другому и не думал, — правда, была одна проблема. Он бы, скорее, убил тебя, чем чем-то помог. Куроко удивился — вскинул тонкие брови, скрестил руки на груди и посмотрел вопросительно. А потом до него дошло. Резко и неожиданно, будто на его голову обрушился снег в середине лета. — Он был в ярости все те три дня? — Бинго. Куроко не обратил внимания на сарказм, которым была пропитана речь Кисе, он был поглощен тем, что пытался осознать собственную тупость. Он начал жалеть о той попытке самоубийства. Он вывел Акаши из равновесия, много испортил в их отношениях сам, хотя почему-то вечно ссылался на Акаши и его манеру поведения. Отношения, что были между ними после попытки суицида и до момента перерыва, теперь казались какими-то очень неестественными и странными, совершенно не такими, какими бы их хотел видеть Куроко. Медленно, но верно Куроко пришел к выводу, что все-таки не «отказ» стал переломным моментом в их отношениях, а его неудачное самоубийство. В том, что отношения между Акаши и Куроко из доверительных перешли в какую-то непонятную ерунду, которую невозможно описать словами, виноват только он сам. И никто больше. Куроко хрипло рассмеялся, когда к нему в голову пришла фраза, которая в данный момент ассоциировалась у него с Акаши. Мы в ответе за тех, кого приручили. — Пиздец, — он спрятал лицо в ладонях и с силой потер веки и щеки. Емко и четко выразил то состояние, в котором сейчас находился. Полное непонимание, вина, чувство гребаной ответственности за человека, которого чуть было не сгубил тем, что просто не смог сделать нормальные выводы из той ситуации. Оплошность, которая стоила Акаши и Куроко всего, что было между ними. — Я должен с ним поговорить, — уверенно выдал Куроко, посмотрев в глаза Кисе. Тот кисло улыбнулся, оттолкнулся от подоконника и пошел к балконной двери. — Поговоришь. А пока, пошли еще выпьем, — Рёта открыл дверь и прошел в зал, погруженный в дремоту. Куроко с минуту смотрел на место, где только что находился Кисе, а потом вздрогнул, быстрым движением руки схватил полупустую пачку сигарет и пошел за Рётой на кухню. Все в голове Куроко постепенно встало на свои места. Теперь осталось только восстановить те отношения, которые были между ними до того злосчастного случая. И черт его знает, насколько тяжело это будет сделать. *** Куроко был потерян и опустошен. Он смотрел на высоко поднявшееся над головой солнце, смотрел на голубое небо без единого облачка, смотрел на кладбищенские ворота и все никак не решался войти в них. Мимо него прошел не один десяток человек, все в черных одеждах — кто в костюмах и платьях, кто в обычных траурных кимоно, все грустны и подавлены. Жара стояла неимоверная, но Куроко не спешил снимать черный пиджак — не положено. Тоширо умер. Куроко вздрогнул и сделал шаг вперед. Ёко, вся не своя, позвонила ему вчера вечером и сказала примерное место, куда придут родственники и друзья Тоширо. Сказала, что там он сможет найти и ее. Сглотнув, Куроко резко зажмурился и попытался взять себя в руки. Он понимал, что сейчас посмотрит на ситуацию со стороны, ведь точно так же будут выглядеть и его похороны через каких-то полтора года. Убитые горем родители, опустошенные и подавленные друзья и родственники. Акаши, который будет смотреть на могильную плиту пустым взглядом. Куроко задержал дыхание и зашел на кладбище. Давяще. Он прошел по выложенной дорожке дальше, между каменными плитами, стараясь смотреть только вперед, на черное пятно перед его глазами. Людей было слишком много, он слышал, как кто-то плачет, смотрел на пару, которая шла ему навстречу — девушка и парень. Оба в траурных в кимоно, оба подавлены настолько сильно, что, кажется, не могли держать голову прямо, словно на их плечи лег страшный неподъемный груз. Куроко держал себя в руках изо всех сил, когда подошел ближе к скоплению людей возле нескольких плит. Осторожно обошел несколько человек и посмотрел на семейную могилу. На плите выгравировано три имени, и только два из них закрашены красной краской. «Родители» — догадался Куроко и прикрыл глаза, чтобы потом вновь открыть их и встретиться взглядом с насыщенными зелеными глазами, запечатленными на фотографии. — Куроко-кун. Он обернулся и увидел перед собой Ёко. Она смотрела на него своими голубыми, словно покрытыми какой-то дымкой, глазами. Не плакала — скорее всего, напилась антидепрессантов, ведь в противном случае она бы просто загибалась от истерики. — Ёко-сан, — сказал он отчего-то хриплым голосом и осторожно обнял хрупкую девушку. — Я соболезную. — Спасибо, — просто ответила она, и Куроко разжал свои руки. Где-то сбоку кто-то надрывно заплакал, и Куроко кое-как удержался от того, чтобы не вздрогнуть. Ёко же просто посмотрела на девушку, что села на колени перед каменной плитой, каким-то безразличным взглядом, впрочем, точно так же она смотрела и на Куроко. — Он три дня мучился, — вдруг тихо начинала Ёко, все смотря перед собой отсутствующим взглядом. — Ему было очень больно, врачи решили, что так будет… лучше. Вполне гуманно. — Я знала, что у него было много приятелей. Именно приятелей, — грустно улыбнулась она, провожая взглядом, видимо, совершенно незнакомых ей людей в черных кимоно — они сейчас стояли перед плитой и, если Куроко не ошибался, молились. — Разве приятели бы стали заливать его могилу своими слезами? — Не знаю, Ёко-сан, — осторожно ответил Куроко и встретился взглядом с какой-то девушкой, что стояла в компании трех парней. Заплаканная, бледная, она резко отвернулась от него и переключилась на парня, который что-то тихо говорил. — Я знаю здесь от силы человек двадцать, — вдруг сказала Ёко, начиная рассматривать свои ладони. — А ведь половина уже ушла, а люди все продолжают приходить. Разве на похороны плохого человека стало бы приходить столько народа? Разве стал бы кто-то плакать на похоронах человека, который был ему безразличен? — Он был хорошим человеком, — тихо сделал вывод Куроко, но Ёко все равно его услышала. Помяла подол своего длинного черного платья и сказала с таким жаром в голосе, что Куроко невольно вздрогнул. — Безумно. Он смотрел на эту красивую девушку перед собой, смотрел на ту компанию из трех парней и девушки, с которой вновь случайно встретился взглядом, кое-как заставил себя посмотреть дальше — на пожилую пару, которая о чем-то разговаривала с двумя девушками явно не японской национальности, проводил взглядом парня с красными глазами и синяками под ними — он направлялся к выходу с кладбища. Вдохнул и понял, что не может заставить себя повернуться и посмотреть на людей, что стояли за ним. А они там стояли — Куроко слышал тихие разговоры и всхлипывания. — Это действительно больно, — вдруг сказала Ёко, чем привлекла внимание Куроко. — Я пыталась подготовиться к мысли о том, что Тоширо так или иначе умрет, но… не получилось. Я пыталась смириться, но это так сложно, Куроко-кун, настолько сложно, что мне кажется, будто я никогда не смогу теперь жить без него. Она осторожно стерла слезы, появившиеся на глазах, и прикусила свои губы. — Он не просто так позвал тебя на свои похороны, понимаешь, да? Конечно, понимал. Тоширо оказался не только хорошим, но и к тому же очень умным человеком. Захотел, чтобы Куроко сразу же посмотрел на то, что будет его ожидать. Но как он мог сравнивать себя с Тоширо? Сколько человек будет плакать на его похоронах, сколько человек вообще придет? Захотят ли прийти?.. — Понимаю, — осторожно ответил Куроко и засунул свои ледяные руки в карманы. Ёко вдруг окликнула та самая девушка, с которой  Куроко встретился взглядом несколько раз. Ёко посмотрела на нее и кивнула, а потом не спеша вновь повернулась к Куроко и заглянула в его глаза. — Он оставил мне один подарок, — хрипло начала она и так грустно улыбнулась, что и без того защемившее сердце Куроко на миг остановилось, — который я буду беречь как зеницу ока. Самое дорогое, что он мог оставить, то, что не будет вызывать таких болезненных воспоминаний о нем… Она вздохнула и уже собиралась уйти к тем ребятам, как вдруг Куроко выдал: — Что за подарок? Она улыбнулась совсем устало и на мгновение приложила руку к своему животу, а Куроко вдруг осенило. Действительно. Единственный подарок, единственное живое воспоминание, которое может оставить о себе любимый человек. В порыве каких-то странных эмоций Куроко обнял Ёко, прикрыл глаза на секунду и понял, что на него вдруг резко навалилось самое отвратительное чувство, которое только может существовать в этом мире. Печаль. Он отпустил Ёко и коротко ей кивнул, когда она уходила к той самой компании. Вновь подошел к могильной плите, посмотрел на свечи, на еду, на какие-то вещи, которые, видимо, были дороги Тоширо. Посмотрел в эти невероятные зеленые глаза, на красивую жизнерадостную улыбку и тихо прошептал: — Спасибо. Смотрел еще с мгновение и ушел, заставляя себя не оборачиваться. Он только что увидел, как на похоронах больного раком парня сломался не один десяток человек. *** Куроко снова курил. Жара в Токио стояла неимоверная — разгар весны, а Куроко не снимал черный пиджак, только расстегнул две первые пуговицы на белоснежной рубашке да расслабил галстук на шее. Он был так сильно опустошен, что даже ни о чем не думал. Небо уже заволокли черные тучи — надвигалась гроза, и от этого дышать весенним воздухом становилось только сложнее. Хорошо хоть, что дождь не застал его на похоронах, иначе это была бы классика жанра. Он не знал, куда податься. Не понимал, что делать с этим отвратительным чувством опустошенности, прислонился к стене курилки и просто тупо наблюдал за проходящими в центре людьми. До дома минут двадцать быстрой ходьбы, но туда совершенно не хотелось. Ему вообще вновь ничего не хотелось. Он не хотел умирать. Не хотел, чтобы на его похоронах кто-то плакал, не хотел, чтобы люди ломались, понимая, что больше никогда не смогут поговорить с ним, посмотреть в его глаза, обнять, почувствовать. Не хотел, чтобы мама стояла перед могильной плитой и шептала молитву, не хотел, чтобы отец ходил подавленный и лишенный смысла, не хотел, чтобы его друзья, сбившись в кучку, говорили о том, каким он был замечательным человеком по жизни. Не хотел, чтобы Акаши принимал во всем это участие. Он не хотел убивать себя. Не хотел, чтобы его переклинивало из раза в раз, не хотел вновь находить спасение в алкоголе и сигаретах, не хотел ссориться из-за этого со своим любимым человеком… Человеком, которого он терял. Слезы застилали взор, и Куроко моргнул и быстрым движением руки смахнул их со своих глаз. Пачка сигарет, которую он купил полчаса назад, была уже пуста наполовину, а Куроко все курил и не чувствовал горечи на языке. Наконец-то привык. Раскат грома напугал его, и он вздрогнул, чуть не выронив сигарету из словно парализованных пальцев. Дождь начался в то же мгновение — несильный, но люди, шедшие в этот момент по центру, начали забегать кто куда — в магазины или под козырек курилки. Тяжелые холодные капли барабанили по разгоряченному асфальту, остужая его. Чем сильнее начинал лить дождь, тем меньше людей ходило по аллее и тем больше стояло под козырьком — кто-то курил, пережидая вполне себе типичное сезонное явление, а кто-то стоял и морщился из-за запаха дыма. Куроко курил и ждал, когда чувство опустошенности покинет его. Куроко курил и наблюдал, как постепенно дождь становился менее интенсивным и некурящие люди с каждым разом все быстрее и стремительнее покидали пропитавшееся дымом место. Куроко курил и доставал из кармана брюк свой телефон, открыл записную книжку и посмотрел на выученный наизусть номер. Если бы его подняли посреди ночи и попросили продиктовать мобильный номер Акаши, он бы назвал все цифры, даже не запнувшись. Куроко потушил сигарету и слушал гудки в трубке. — Тецуя? — раздалось удивленно. Куроко прикрыл глаза и улыбнулся. Кажется, две недели прошло с тех пор, как он в последний раз слышал его голос. — Сейджуро-кун, — на выдохе прошептал Куроко и прислонился затылком к холодной поверхности стены, — где ты сейчас? — В центре, — ответил Акаши, и Куроко услышал, как ветер задувает в динамик его телефона. Наблюдал за людьми, не так быстро проходящими мимо, понимал, что дождь постепенно сходит на нет, но депрессивную атмосферу он нагнал очень знатно. — Что случилось? — Можешь меня найти? Тецуя быстро описал место, где находится, и как опознавательные знаки назвал несколько кричащих вывесок известных магазинов. Акаши сказал, что скоро будет, и отключился, а Куроко убрал телефон в карман и достал из красной пачки новую сигарету. Его вещи просто пропитаются этим противным сигаретным дымом, но он ничего с собой поделать не мог. Он никогда не курил так много, потому что обычно горькость на языке заставляла его отложить очередную сигарету и прикурить ее чуть позже. Ему на глаза попалась девочка с черными короткими волосами, и он лишь вопросительно вздернул свои тонкие брови, а потом вдруг растянул губы в безумной ухмылке. — Долго тебя не было, — прохрипел он и закашлялся. Стряхнул пепел, наблюдая за тлеющей сигаретой, а потом вновь перевел взгляд на девочку, смотря в ее пустые серые глаза. — Почти две недели, — улыбнулась она, беззвучно подходя ближе. Посмотрела снизу вверх, спрятала руки за спиной. — Скучал? — Еще чего, — усмехнулся Тецуя, наблюдая за тем, как девочка поджимает свои губы и переминается с ноги на ногу. А потом вдруг резко исчезла, появляясь у него в затылке, начиная разливаться по всей голове, охватывая ее полностью, и Куроко глухо застонал, всей спиной прислоняясь к стене. Он сильно изнервничался из-за того, что не знал, когда именно стоит ожидать появления боли. Так будет лучше. Он затянулся резко и глубоко, закашлялся, но зато выкурил всю сигарету. Щелчком пальцев отправил ее в мусорку и, надо же, попал. Выпил две таблетки обезболивающего, которое, несмотря на двухнедельное отсутствие боли, все равно всегда носил с собой. Прикрыл глаза, переживая очередную волну, которая хоть и ожидаемо, но все равно как-то резко нахлынула на него. Затылок пульсировал, а Куроко горько ухмыльнулся — отвык. Прикурил новую сигарету в тот момент, когда заметил на площади Акаши. Тот со своей яркой шевелюрой вообще никогда не рисковал остаться незамеченным. Выдохнул горький дым, когда Акаши зашел под козырек и подошел к нему. Он оглядел Куроко быстро, так, будто ему был совершенно неинтересен тот факт, что Куроко в костюме, и на мгновение в его глазах мелькнул один единственный вопрос. — Я был на похоронах, — совсем хрипло начинал Куроко и прокашлялся, чтобы хоть немного прочистить горло. — Помнишь, я рассказывал тебе про больного раком парня? Конечно, помнишь, — усмехнулся он, на секунду прикрывая глаза. — Ты все всегда помнишь. Вновь глубоко затянулся и посмотрел на Акаши. Скользил взглядом по его лицу, словно он не видел вечность, а не каждую ночь старательно выводил его контуры пальцем. Раньше это казалось Куроко слишком сентиментальным, а теперь он понимал, что ни черта это не было подобным. Он скучал. Куроко выдохнул совсем негустой дым — ему уже страшно подумать, на что похожи его легкие — и продолжил: — Там было столько людей. Если учитывать еще и то, что это как бы не похороны, а всего лишь захоронение… А ведь до этого было отпевание, — он вздрогнул и почувствовал подкативший к горлу ком. Сглотнуть его не получилось, поэтому он продолжил через силу: — Только потом похороны. А потом кремация… Под конец он совсем затих и прикрыл глаза, потер их все еще не зажившими костяшками той руки, в которой держал сигарету. Услышал тяжелый вздох совсем рядом. — Тецуя, — голос был мягкий, и Куроко приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на Акаши, который подошел чуть ближе, — пошли ко мне? Куроко смотрел с секунду и одной глубокой затяжкой докурил сигарету. Смотрел еще секунду и выдохнул горький дым, отлип от стенки курилки и выкинул сигарету в мусорку. — Пошли. В Токио стояла просто невыносимая жара, однако Куроко был все еще в пиджаке и совсем не чувствовал высокой температуры, а вот Акаши, кажется, от одного только взгляда на Куроко становилось жарко. Не в том смысле, конечно. Куроко не был уверен, но, кажется, осквернением считается только тот случай, когда человек приходит именно на похороны, а не на захоронение. В противном случае ему бы выдали мешочек с солью, чтобы он потом посыпал ей плечи и не принес в дом скверну. Куроко быстро скинул черные туфли и прошел в квартиру вместе с Акаши, который сразу же открыл балконную дверь в зале. Куроко снял свой пиджак и положил его на спину дивана, запустил ладонь в свои волосы — солнце неплохо их нагрело, поэтому сейчас они казались горячими. У него было такое чувство, будто он насквозь пропах сигаретным дымом. Выкурить целую пачку за один раз — для него это впервые, и, как Куроко надеялся, больше он так сильно нервничать и переживать не будет. Серьезно? Из-за смерти человека, которого он, по идее, совсем не знал? Но смерть этого человека раскрыла Куроко глаза. Он нахмурился и снял еще и галстук, который, казалось, сильно сдавливал шею, хоть и был достаточно расслаблен. Он бы и рубашку снял, но тогда, скорее всего, замерз бы. Руки-то ледяные. Куроко смотрел на Акаши, который сейчас вышел на балкон, явно увлеченный видом на шумный Токио больше, чем частым гостем в своей квартире, которым Куроко, собственно, являлся раньше. Выпил две таблетки обезболивающего, переждал вспышку боли, от которой даже резко потемнело в глазах, и шагнул по направлению к балконной двери. Подошел сзади практически бесшумно — Акаши вздрогнул, когда чужие холодные ладони легли на его талию. — Только я виноват в том, что все пошло наперекосяк, — тихо начал Куроко, сразу же чувствуя, как напрягся Акаши. — Я рушил все, хотя думал, что всему виной ты и только ты, — он не видел выражение лица Акаши, но готов поспорить, что взгляд его сейчас остекленел. Наверное, такое заявление не особо-то и приятно слышать. — Я тебя не понимал, хотя думал, что понимаю, поэтому у нас не было ни одной точки соприкосновения. Я думал, что ты страшный человек, хотя, странно, что при таком раскладе все равно любил тебя до беспамятства, — он грустно хмыкнул, — и это тоже сыграло не малую роль. Я жалею, что не понял тогда истинную причину того, почему после моего признания ты меня прогнал. Мне становится от этого настолько горько, потому что, обычно, я понимаю все. Понимаю людей, их мотивы и поступки, вижу и могу подробно рассказать о том, что ими движет… но, видимо, не в этот раз. Он прикусил свои губы и крепче прижался к Акаши, который, кажется, слушал его размеренную и тихую речь затаив дыхание. — Я жалею о своей попытке самоубийства, — резко произнес Куроко, — я жалею о том, что не подпускал тебя близко, жалею о том, что наши отношения приняли самый страшный и неприятный для меня оборот, жалею, что причинял себе боль, при этом раня и тебя. Жалею о том, что это так сильно на тебя повлияло. Сей-кун, прости меня, если можешь, — Куроко вздохнул, слова давались ему, кажется, очень сложно — их приходилось осторожно подбирать, хоть он и очень хотел обо всем этом говорить. — Если ты все еще хочешь, мы можем попробовать начать заново. Снова. Но в этот раз так, будто ничего до этого не было. Хотя, я не знаю, возможно ли это… Он замолк, когда чужая, до одури теплая ладонь легла на его, ледяную, и совсем легко сжала. Акаши осторожно убрал руки Куроко со своей талии и обернулся, посмотрел в голубые глаза, которые сейчас не были скрыты стеклами очков. Провел большим пальцем руки по заживающему синяку на скуле, а Куроко вдруг прикрыл глаза от такой приятной ласки. — Я все чаще думаю о том, что мысли доведут нас до ручки. Куроко распахнул глаза и посмотрел на спокойного Акаши с непониманием. Очень двусмысленная фраза, если вдуматься. — Скажи, — произнес Акаши, второй рукой взяв чужую ладонь и начиная рассматривать сбитую, постепенно заживавшую кожу на костяшках, — а драться было обязательно? Куроко тихо рассмеялся и посмотрел на Акаши с таким обожанием, что еще немного и он, кажется, расплачется. Простил. — Помогло расслабиться, — он слабо пожимал плечами и улыбнулся, когда Акаши изогнул свои тонкие брови в удивлении. — Нужно искать более… законный способ снять напряжение. — Ты намекаешь на выпивку? — Возможно, — он хитро прищурился и совсем неожиданно поцеловал Куроко. Не ожидавший такого резкого поворота событий, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но только впустил язык Акаши. Кажется, только в такие моменты Куроко понимал, как сильно ему порой не хватало Акаши. Обнял его за шею, прикусил мягкие губы, прижался ближе к горячему телу. Ему это что-то ужасно напоминало. Куроко хотел, чтобы их отношения наладились, и он сделает для этого все, что будет в его силах. И он искренне надеялся, что Акаши ему в этом поможет. Не зря же они любят друг друга, так?