Баррикады

— Давай, Мидорима, — улыбаясь, говорила Рин, сидя на полу за низким столиком и наливая Шинтаро в высокий граненый стакан бурбон, — так как вы только что пришли, опоздали, да еще и огрызаться вздумали, пейте. Мидорима кинул на Такао — виновника опоздания — недовольный взгляд, который будто говорил: «Как только все это дерьмо закончится, ты у меня огребешь по полной». Куроко, проследив за этим взглядом и за усмехнувшимся Такао, улыбнулся самыми уголками губ и, прищурившись, перевел свой взгляд на Рин, собирающую свои длинные обесцвеченные волосы в высокий хвост, чтобы не мешались. Вообще, да, Мидорима с Такао опоздали на целый час, что на Мидориму вообще было не похоже, из-за чего все в компании дружно сделали вывод, что всему виной Такао. И правда, ребята завалились к Кисе на квартиру, настроенные по-разному: Такао лыбился и махал всем ручкой, извиняясь за опоздание, а вот Мидорима прожигал всех взглядом и даже один раз огрызнулся, особенно сильно досталось Такао — Мидорима не скупился на достаточно болезненные подзатыльники. Куроко чуть откинулся назад, чувствуя, как тепло от только что опрокинутой рюмки водки постепенно разливается в груди. Приятное, немного обжигающее чувство. Он уже был чуть пьян — не настолько, чтобы вести себя шумно и развязно, но достаточно для того, чтобы слегка открыться такой знакомой компании, в которой новыми для него оказались всего лишь два человека. Рин — подруга детства Кисе — была шумной, подвижной и веселой девушкой, мгновенно влившейся в коллектив и со всеми быстро познакомившейся, хотя и так слышала от Кисе много рассказов о своих друзьях. Оказалось, что она давно уже хотела со всеми пообщаться, просто все никак не было повода, да и времени, как она сказала, тоже. В общем-то, Куроко нравились такие открытые и свободно чувствующие себя в подобных компаниях люди, и к появлению Рин он отнесся очень даже хорошо. Куроко почувствовал осторожное прикосновение к своей ладони, которой он опирался об пол, и приоткрыл глаза, хотя и так знал, кто так осторожно, почти невесомо гладил его руку. Улыбнулся и перевел взгляд на Акаши, который чуть приподнял брови, смотря на Куроко. Акаши вдруг резко перевел взгляд сторону, а потом снова посмотрел на Куроко и повторил эту манипуляцию еще раз. Куроко моргнул и повернул голову в ту сторону, куда взглядом показывал Акаши, и кое-как подавил возглас умиления, увидев приятную для себя картину. Суть в том, что Рин привела свою подругу — Хару. Высоченную, под метр восемьдесят, девушку, спортсменку, баскетболистку, которой найти парня не предоставлялось возможным уже который год. Услышав про Мурасакибару, Хару сразу же вдохновилась и проявила желание пойти вместе с подругой на эту пьянку, а у Мурасакибары глаза загорелись, когда он увидел на пороге квартиры высокую, всего на полторы головы ниже его, девушку. Его мечта наконец-то сбылась, и сейчас Мурасакибара вместе с Хару сидели и болтали, как думал Куроко, о какой-то не особо важной ерунде, просто наслаждаясь обществом друг друга. Прелесть, да и только. Куроко перевел взгляд обратно на Акаши и одобрительно приподнял брови, посмотрев в блестящие от алкоголя глаза, подавляя в себе порыв поцеловать Сейджуро, а потом отвлекся на Рин, которая привлекла к себе внимание. — Между прочим, Мидорима проспорил Кисе, — вдруг выдала она, посмотрев на Мидориму, и тут Кисе встрепенулся, чуть ли не подпрыгнув на месте. — Точно! — воскликнул он, смотря в глаза недоумевающему Мидориме. — Это было еще недели две назад, но факт остается фактом. — Напомни-ка, а на что мы спорили? — спокойно спросил Мидорима, явно пытаясь понять, насколько пьяным он вообще был, раз решил поспорить с Кисе да еще и к тому же проспорил. Видимо, в тот день Раки были на последнем месте в гороскопе. — На паровозик, — ухмыльнулся Кисе, с прищуром посмотрев на вздрогнувшего Мидориму, — проигравший пьет шоты выигравшего. — Как так вообще получилось, что Мидорима-кун проиграл? — спросил Куроко, кинув быстрый взгляд в сторону помрачневшего Мидоримы. Паровозики Шинтаро не любил, тем более не любил, когда за приготовление шотов брался некто вроде Кисе. — А мы еще когда немного совсем выпили, решили поспорить, какую именно бутылку разобьет Аомине-чи, — на такую фразу Аомине только в возмущении приподнял брови и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как его колено сжала Момои, пытливо заглядывая в синие глаза. — Ну я и сказал, что сегодня пострадает ликер, ну, просто это единственный вид алкоголя, бутылку с которым еще никто не бил. Мидорима-чи же поставил на мартини. Куроко нахмурился, вспоминая, как буквально две недели назад пострадала бутылка с ликером, случайно оброненная Аомине прямо посередине зала. Ругались все, в особенности Мидорима, хотя, по идее, в ярости должен был быть Кисе, зато теперь Куроко понимал, почему тот так спокойно отреагировал. Пол в этом месте был жутко липкий, так как никто не потрудился вытереть его более-менее нормально, поэтому все просто обходили зал стороной, хоть это и получалось с трудом. А после этого Мидорима завалился спать, благополучно забыв про спор, зато вот Рин, которой даже не было на той пьянке, вдруг всем об этом напомнила. — Так что, — Кисе хлопнул в ладоши, из-за чего сидящая рядом с ним Рин вздрогнула, — сегодня я буду барменом. Мидорима закатил глаза и кинул убийственный взгляд в сторону откровенно угорающего с него Такао. Куроко такое их поведение показалось странным, хотя, по идее, оно должно было показаться ему странным сразу же, как только они перешагнули порог квартиры Кисе — Мидорима с Такао переглядывались очень… необычно, задерживаясь взглядами друг на друге дольше, чем стоило, особенно это прослеживалось со стороны Такао. Куроко подумал, подумал, залип на хлопающего по плечу Мидоримы Такао, а потом вдруг посмотрел на Акаши, будто бы спрашивая у него о правильности своей догадки, вдруг обрушившейся на его голову. Акаши вопросительно посмотрел на Куроко сразу же, как только тот повернул свою голову в его сторону, и, словно прочитав его мысли, медленно-медленно моргнул вместо кивка головой. Куроко подобной телепатии не удивился, только прыснул в кулак да придвинулся ближе к Акаши, шепнув ему на ухо: — А они смотрятся. Акаши вновь перевел взгляд на эту парочку и пожал плечами. Смотрятся, а как же. *** — Мы с тобой что, одни курящие в этой компании? Куроко пожал плечами и потянулся к красной пачке, что лежала на подоконнике, достал из нее сигарету и прикурил ее. Выдыхая дым в открытое окно, перевел взгляд на Рин, которая, зажимая ментоловую сигарету между губами, открывала и закрывала свою полупустую зелено-белую пачку. Держала дым в себе долго, примерно столько же, сколько и Куроко, и только потом выдохнула его в окно, залипнув на постепенно тлеющей сигарете. — Ужасы какие, как можно курить такую крепость, — вдруг выдала она, взяв пачку Куроко с подоконника, и, щурясь, начала высматривать на ней количество никотина и смол. — Божечки, здесь больше одного миллиграмма. — Вообще не колышет, откровенно говоря, — пожал плечами Куроко, смотря то на огни ночного Токио, то на Рин, которая теперь держала в своей ладони две пачки сигарет. — Все равно не вставляет. — А зачем куришь тогда? — Не знаю, просто хочется, — он скептически посмотрел на Рин и чуть задержал взгляд на ее пухлых губах. — А здесь должна быть фраза про то, что, если захочешь, бросишь, — усмехнулась она, стряхивая пепел прямо в открытое окно и выдыхая негустой дым туда же. Оба обернулись, когда из зала послышались возмущенные крики, смех и улюлюканье. Сейчас ребята играли в пьяную мафию, Куроко, услышав предложение об этой игре, одновременно с Рин поднялся с пола и ушел на балкон, оправдывая себя тем, что так играть совершенно неинтересно. Ребята только пожали плечами и против ничего не сказали, а Куроко вдруг с интересом посмотрел на Рин, которая сейчас стояла рядом с ним и залипала на пьяную компанию, несколько человек в которой сочувственно стукали Аомине по спине, а Акаши наливал ему в стакан какую-то ужасную смесь алкогольных напитков. Рин улыбнулась, когда Кисе помахал им рукой, а Куроко только хмыкнул и вновь отвернулся к окну, делая глубокую затяжку. — У меня нет зависимости, — вдруг выдал Куроко, затушив докуренную сигарету об пепельницу, а потом потянулся к своей пачке за новой. Рин, опирающаяся поясницей о подоконник и зажимающая почти целую сигарету между своих пальцев, посмотрела на него, приподняв одну бровь. — Я заметила. Куроко искоса посмотрел на Рин и прикурил новую сигарету, затягиваясь без особого наслаждения. Горький дым уже не так сильно резал горло, хорошо оседал на стенках легких, но Куроко никогда не хватало одной сигареты, чтобы накуриться, и он не понимал причины. — Ты вообще вроде как танцовщица, — Куроко переступил с ноги на ногу и облокотился на низкий подоконник, поворачивая голову в сторону Рин. — Не вижу смысла для тебя курить. — А ты вообще вроде как спортсмен, — парировала Рин, затянувшись через сладковатый фильтр. — Для тебя я тем более не вижу смысла курить. — Мне можно, — иронично выдал Куроко, выдохнув сизый дым в окно, — я все равно скоро подохну. Рин посмотрела на него безучастно, будто бы ей все равно на то, что человек, рядом с которым она сейчас курит, умрет всего-то через полтора года. Ну, конечно, он же ей никто, ей не должно быть до него никакого дела. Видимо, это только Куроко может сочувствовать людям и относиться к смерти человека, которого он почти не знал, так, как бы отнесся к смерти любимого родственника или друга. Со стороны зала вновь послышался галдеж, и в этот раз Аомине резко поднялся из-за низкого столика и резво ушел в сторону кухни, даже ни разу не покачнувшись. Все начали громко смеяться, чуть ли не перекрикивая музыку, а Куроко обернулся, чтобы понаблюдать, как Акаши начинает что-то мешать в высоком стакане вместе с пододвинувшимся к нему Мидоримой. Он определенно не завидовал Аомине, который в этот раз, видимо, снова проиграл. Правила в пьяной мафии были воистину ужасны. — Рёта тебя любит, — на выдохе произнесла Рин, с ожиданием уставившись на Куроко. Он отвернулся от стеклянной стены, в которой был виден зал, и пустым взглядом посмотрел на Рин. — Я знаю. К чему это? Куроко резкой затяжкой докурил сигарету, затушил ее об пепельницу и достал из красной пачки новую. Прикурил и посмотрел на Рин с наигранным интересом. Рин покачала головой, как-то горько улыбнувшись. — Да ни к чему. У тебя и без него все нормально. Стоит только посмотреть, как ты смотришь на этого Акаши, — хмыкнула Рин, не замечая удивленного и даже немного раздраженного взгляда в свою сторону. — И как же я на него смотрю? — уже со скрытым интересом спросил Куроко, выдыхая дым через нос. Противно. — С обожанием. Куроко фыркнул и почти подавился сигаретным дымом. Спорить как-то не хотелось, да и незачем — он ведь любит Акаши, так зачем скрывать свой взгляд, полный восхищения и, как сказала Рин, обожания, от других людей? Пусть видят, ему-то что. — Ну, пусть будет так, — пожал плечами он, игнорируя резкий жест со стороны Рин — она раздавила недокуренную сигарету об пепельницу, предварительно затушив ее, чтобы ненароком не обжечься. — Вот знаешь, ты вроде бы и конченый эгоист, а вроде бы и как-то стараешься заботиться о чувствах других, если судить по словам Рёты, — вдруг резко выдала она, на что Куроко только тихо и устало выдохнул. Он не любил разговоры, в которых так или иначе затрагивался его тщательно скрываемый эгоизм. — Давай не будем, — он отстранено стряхнул пепел в окно, наблюдая за тем, как его уносит вверх легкий ветерок. Рин смотрела на него с секунду, а потом поджала губы и быстро ушла с балкона обратно в зал. Очень жаль, Куроко она понравилась. Он думал, что они смогут немного хорошо пообщаться и даже подружиться, ведь с такими веселыми и активными людьми Куроко любил общение больше всего. Но ему стоило хотя бы предположить такой исход событий, ведь Рин с Кисе знают друг друга с пеленок, они продолжают дружить до сих пор, и дружба эта очень крепкая, настолько, что вряд ли ее можно разрушить легко и быстро. И, разумеется, Рин не нравится то, что ее друг так безответно влюблен в парня, который любит вообще другого парня, с которым они сейчас встречаются. Куроко от этой ситуации стало не по себе, но что поделать — сердцу не прикажешь. Он спокойно докурил сигарету и потушил ее об пепельницу, долго держал дым в себе, прикрыв глаза. Зная Акаши как дикого собственника, Куроко даже и не думал говорить ему о чувствах Кисе к нему. Про их первый и последний поцелуй Куроко вообще пытался забыть, и ему становилось нехорошо, когда он думал о том, что Акаши может обо всем этом узнать. Нет, он точно не дурак — понимает, что Кисе воспринимает Куроко совсем иначе, не так, как должен воспринимать человек своего друга. И Кисе тоже не дурак, чтобы трепаться об этом направо и налево, тем более говорить об этом Акаши, он только Рин рассказал о своих чувствах, и то из-за того, что они лучшие друзья и обязаны знать обо всем, что их тревожит. Куроко было искренне жаль Кисе. Он, понимая, что постепенно начинает трезветь, потому что снова может рассуждать об этой ситуации вполне здраво, тяжело выдохнул и вышел с балкона в зал, где умудрился натянуть улыбку и попросить Акаши плеснуть ему в рюмку водки. Хотелось улететь подальше от этих мыслей. *** В этот раз Аомине очень сильно отличился — они с Такао вместе заперлись в ванной Кисе, вводя остальных ребят в недоумение. Мидорима злился, Момои негодовала, а Кисе все стучался в закрытую дверь и просил ребят наконец открыть ее, потому что он не хотел сносить собственную дверь с петель. За дверью, кстати, слышались какие-то хрипы, от которых всем троим вдруг стало плохо. Момои покраснела как вареный рак и, чуть не упав, подбежала к двери и начала дубасить по ней с такой силой, что Кисе попросил ее стучать тише, ибо соседи. — Да они откровенно угорают над вами, — вставил свои пять копеек Куроко, который, как оказалось, стоял в коридоре, привалившись к стене и наблюдая за всей этой сценой, уже минут пять. Момои резко обернулась вместе с Мидоримой, а Кисе, воспользовавшись тем, что свободного места стало больше, прижался ухом к двери, хмурясь и начиная вслушиваться в то, что происходит в ванной. — Я не понимаю, чем они там занимаются! — воскликнула Момои, мотнув своей головой и задев длинными светлыми волосами руки Мидоримы, который даже шикнул от неожиданности. Куроко посмотрел на взбешенных ребят с легкой улыбкой на губах и оттолкнулся от стенки. Со странным выражением лица он отодрал Кисе от двери, заставляя его встать чуть поодаль, а сам достал из кармана своих джинсов шпильку для волос. — Откуда? — удивленно спросила Момои, с интересом наблюдая за тем, как Куроко вставляет шпильку в отверстие в ручке двери. Куроко пожал плечами и чуть присел перед дверью, почти завалившись набок, но поломать комедию можно было. Вообще, любую дверь в комнату с подобным замком можно было открыть с наружной стороны, достаточно было вооружиться каким-нибудь тонким предметом и всего лишь повернуть защелку в сторону. А можно было сделать такое и пальцами — Куроко, когда был маленьким, много раз практиковал подобную штуку, и сейчас только усмехался, с легкостью поворачивая защелку и открывая дверь. Он отошел в сторону, пропуская разъяренных Мидориму и Момои в распахнутую ими же дверь, и с интересом зашел следом за Кисе, глядя на то, как вытянулись лица ребят. Картина маслом: в ванной перед джакузи валялись полностью опустошенные баночки с гелями, шампунями и бальзамами, а сами Аомине с Такао сидели в этом самом джакузи и хрипло смеялись. Видимо, уже успели сорвать голос. Джакузи, кстати, не было наполненным, так что эти двое просто сидели в луже из шампуней и гелей для душа и стреляли глазами в потревоживших их людей. — Мне очень жаль, Кисе-кун, — Куроко подошел к Кисе и сильно хлопнул того по плечу так, что Рёта даже вздрогнул. — То чувство, когда твои друзья — долбоебы. И да, — сказал он, уже выходя из ванной комнаты и выглядывая в коридор, — советую следить за своими вещами. Это был настолько непрозрачный намек, что Кисе сорвался с места, чудом не задев Куроко, дверной косяк и стены, и пробежал в свою комнату, дверь в которую, разумеется, была распахнута. Куроко в последний раз посмотрел на возмущенных донельзя Момои и Мидориму и не разделяющих этого возмущения Аомине с Такао и проследовал за Кисе, стукнувшись плечом о косяк. Момои на этот глухой звук обернулась, но и так же резко отвернулась, так что Куроко просто вышел из ванной и, пройдя немного по коридору, с интересом стал разглядывать Рин, на которой сейчас была надета черная бесформенным мешком висящая на ней футболка и примерно такой же формы светлые джинсы. Держались они на ее бедрах, наверное, за счет одного только ремня, Рин глупо хихикала, продолжая открывать шкафы и вытаскивать из них разные вещи, вручая их… Акаши. Тот уже стоял в не по размеру ему зимней куртке и шляпе с широкими полями, каждую вещь, что протягивала ему Рин, он критичным взглядом осматривал, не понравившуюся ему кидал на пол, а приглянувшуюся — на кровать. Кисе не знал, как реагировать, замерев возле двери, и просто смотрел на всю эту картину. — Буйно сегодня, да, Кисе-кун? — спросил Куроко, привалившись плечом к косяку двери, и Кисе обернулся к нему, посмотрев совсем отчаянно. Ни Акаши, ни Рин не обращали на них внимания. — Хорошо хоть, что на улицу никто не собрался. — Не каркай, — выдохнул Рёта и кинул быстрый взгляд на двоих юных законодателей моды. — Поможешь тут? — Да без проблем, — Куроко прошел в просторную спальню и подошел к Акаши, поля шляпы у которого уже успели закрыть его глаза так, что, когда Куроко снял с него шляпу, тот проморгался с такой частотой, будто в первый раз увидел свет и тот успел его ослепить. — Приветик, — улыбнулся он нахмурившемуся Акаши и отбросил шляпу на кровать. Та, не долетев, упала на пол, на что Куроко только цыкнул. — Раздевайся. — Тецуя, ну не в гостях же. Пока до Куроко доходила суть этой фразы, Кисе уже успел стянуть с совершенно не сопротивляющейся Рин футболку, под которой, слава богу, оказалась ее майка, в которой она была с самого начала. А когда до Куроко дошло, он в возмущении вздернул свои брови и вцепился в куртку, надетую на Акаши, руками, начиная снимать ее с него. — Пьяный гребаный извращенец, — пробубнил он, уже держа достаточно тяжелую зимнюю куртку в руках, и развернулся, обнаружив Рин, сидящую на полу и прислоняющуюся к стенке спиной, и Кисе, который с самым недовольным в мире лицом начинал собирать свои вещи с пола. — Что вообще с вами сегодня такое? — А это я вам еще травку не подогнала! — весело воскликнула Рин, философски поднимая указательный палец и сразу же после этого заливаясь смехом, да таким смешным, что даже серьезный Кисе вдруг улыбнулся. Куроко бросил взгляд на Акаши, который присел рядом с Рин возле стенки, и продолжил помогать Кисе собирать его вещи. — У тебя есть травка? — спросил Куроко, чуть поведя вдруг занывшим плечом, которым он все-таки смачно ударился об косяк двери. — Пиздит, — выдал Кисе, неаккуратно запихивая свои вещи в шкаф, видимо, надеясь на то, что утром разберет их и положит по-человечески. Рин фыркнула, взяв рядом лежащие штаны с пола и закинув их прямо в лицо Кисе. — Вот тебе, малыш, я не дам травку, даже не проси, — спокойно, но с ноткой обиды сказала она и попробовала подняться с пола, упираясь руками в стенку. — Посмотрим, — усмехнулся Кисе, закинув те самые брюки, что только что побывали у него на лице, в шкаф и, оглядев комнату вместе с Куроко, закрыл дверцы шкафа, понимая, что убирать больше нечего. Он вышел из комнаты сразу за Рин, которая, качаясь и громко о чем-то говоря, направилась в сторону гостиной, где обещала достать из своей сумочки заветную траву. Куроко, вздохнув, подошел к Акаши, который до сих пор сидел, привалившись спиной к стене и глядя на него, и протянул ему руку, тем самым помогая встать на ноги. — Я слышал вопли Шинтаро, — неожиданно сказал Акаши, чем заставил Куроко нахмурить брови. — Он редко орет, у меня даже сердце остановилось. Что произошло? — Аомине-кун с Такао-куном ушли «мыться», а выглядело это в глазах Мидоримы-куна и Момои-сан слишком двусмысленно, — пожал плечами Тецуя, пытаясь надеть на свое лицо маску отрешения. — Что за маскарад вы здесь вместе с ней устроили? — спросил он немного строго и удивился, когда Акаши сначала улыбнулся, а потом вдруг рассмеялся и, отодвинув Куроко с дороги, вышел из комнаты, немного пошатываясь и чуть не стукнувшись об дверной косяк. Куроко проморгался, ничего не понял и просто пошел следом за Акаши, искренне надеясь, что хуже уже некуда. *** Куроко осторожно, насколько это было вообще возможно, повел ногами да умудрился это сделать так, что Акаши, вроде как, не проснулся. Или эта тварь только делала вид, что спит, а на самом деле наслаждалась тем, как Куроко одной рукой перебирал его топорщащиеся волосы на голове. Он поудобнее перехватил чужой телефон в своей ладони, закусил губу, посмотрев на чуть улыбающегося Акаши, и вперил свой взгляд в экран. Кисе вместе с Рин о чем-то тихо болтали на балконе, курили и целовались (Куроко видел). Он искренне надеялся, что на этой квартире никто трахаться не будет, хотя его уже очень насторожил томный взгляд Мидоримы, как бы невзначай брошенный на Такао. А сейчас эти двое еще и в спальне Кисе заперлись, хоть он бы и не позволил им потрахаться на своей кровати. Ввалился бы прямо в разгар процесса и оттащил их, голых и возбужденных, друг от друга, выбрасывая из комнаты. Ибо нехуй, как говорится. Мурасакибара вместе с Хару, как самые трезвые из всей компании (на двоих они выпили одну бутылку виски, что на Мурасакибару было не похоже вообще), пошли гулять на улицу; и, как Куроко думал, обратно они уже не вернутся, потому что на часах был третий час ночи и скоро вообще наступит рассвет — можно пойти по домам, тем более что алкоголь из них наверняка уже почти выветрился. Момои с Аомине чем-то занимались на кухне, Момои, кажется, пыталась разобраться с электрическим чайником, хотя с этим у нее не должно было быть проблем. Аомине обещал сделать так, чтобы Сацуки научилась готовить, потому что когда в паре ни одни человек готовить не умеет — это просто ад. По крайней мере, именно так он выразился, Момои пожала плечами, но обещала подумать над всей этой идеей. Вообще, после того, как они начали встречаться, Сацуки как-то подобралась, что ли. Не была такой шумной и доставучей, Куроко почему-то сваливал это на то, что они трахались, а секс по-любому меняет людей в паре, особенно девушек. Хотя черт его знает, но факт оставался фактом — Момои преобразилась, и теперь Куроко доставляло удовольствие общение с ней. Куроко попытался отвлечься от своих мыслей и вчитаться в большой текст про его нового лечащего врача с фамилией Итсубэ, который, оказывается, смог заслужить уважение многих врачей мира за очень короткий срок. Причиной являлось то, что он наладил контакт с Израилем, и теперь, после тщательного осмотра какого-либо смертельно больного пациента, мог отправить его на лечение именно туда. Все это стоило недешево, конечно, но к нему в основном обращались люди, которые могли обеспечить себе лечение в Израиле, а также дети, которые находились под опекой государства. Куроко немного смущал тот факт, что Итсубэ являлся детским врачом. А еще его смущало то, что информация хоть и была, но ему она казалась недостаточной. Этого врача просто боготворили. Еще ни один ребенок, посланный им в Израиль, не возвращался… мертвым, если можно так выразиться. — Ага, повезут они труп из Израиля в Японию, — фыркнул Куроко, чуть сжав волосы на голове Акаши, от чего тот нахмурился и, завозившись, повернулся к нему спиной, все так же лежа на его коленях. Куроко продолжил перебирать мягкие пряди, отчего-то улыбаясь. А потом попытался вновь поймать свою мысль, так не вовремя ускользнувшую от него. Акаши чуть ли не мурлыкал от приятных ощущений, видимо, все-таки не спал, а просто дремал. Куроко продолжил читать, цепляясь в тексте за новое сочетание слов. Было сказано, что в Израиле особой популярностью среди хирургов пользуются «операции вслепую». Куроко с его пьяным в хлам мозгом воспринял это словосочетание в прямом смысле и представил, как какому-нибудь еврею в его национальной одежде завязывают глаза белой тканью, надевают на голову шляпу и вручают в руки скальпель, и тот в таком виде принимается скальпелем срезать волосы с чьей-нибудь головы. А, расчистив себе путь, он начинает резать кожу на черепе, при этом кусая свои губы и постоянно спрашивая с ужасным акцентом: «Я правильно все делаю?» Куроко было не смешно, и он очень надеялся, что ему эту операцию вслепую делать не будут и что у него вообще другой случай. Также Израилю были интересны генетические заболевания и их последствия, а еще операции на мозг. И снова это же словосочетание. Куроко искренне надеялся, что его пронесет. Видимо, врач будет полагаться именно на израильских хирургов, потому что ничего больше Куроко помочь уже не сможет. Можно сказать, что он обречен, и если даже лучшие хирурги мира не захотят браться за него… то все, это конец. Можно будет истерически ржать в лицо тем, кто уже на что-то понадеялся. А о том, что через две недели Куроко ляжет в больницу на осмотр и именно там определится его дальнейшая судьба, знали все. И у всех глаза стали гореть ярче от неожиданно вспыхнувшей надежды. Мама хоть и была вне себя от радости, но старалась этого не показывать, ведь Тецуя ее радости особо не разделял. Так же, как и не разделял радость отца и Акаши. Последний — это вообще отдельная тема. Куроко упорно гнал мысли о больнице дальше от себя и немного жалел, что не курил траву вместе со всеми, оправдываясь тем, что ему через две недели опять-таки ложиться в больницу и с травой лучше не экспериментировать. Зато сигареты и алкоголь — совсем другой случай, здесь можно как накуриться, так и набухаться как следует, чтобы потом это желание не одолело его в больнице. Неожиданно, с криком «хэй!» мимо Куроко промчался странный ураганчик, от которого очень сильно несло сигаретным дымом. Ураганчик преобразовался в Кисе Рёту, который плюхнулся на диван, точнее, на ноги Акаши, что лежали на диване. Акаши возмутился и даже проснулся, приговаривая что-то про «костлявую задницу», пиная Кисе и заставляя того с криком дикой мартышки убежать из гостиной куда-то в сторону кухни. Рёта, заливаясь смехом, проговорил: — Прости, Акаши-чи, я не специально! — Рёта, я тебя когда-нибудь убью! — громко, так, чтобы его даже на кухне было слышно, и зловеще сказал Акаши, а потом, потерев лицо ладонями, добавил: — Каким-нибудь очень изощренным методом, уж ты-то мне поверь. — А потом можно расчленить труп и бросить его в океан, — вдруг выдал Куроко, наблюдая за прищуренными глазами Акаши, — я помогу, если что. — Спасибо, — усмехнулся Сейджуро, чуть покосившись на подозрительно похожий на свой телефон в руке Куроко, — но я работаю один. — Я думал, что тебе больше не чуждо понятие «командная работа», — наигранно обиженно сказал Куроко и отдал Акаши его телефон, когда тот за ним потянулся. Он разблокировал его и быстро пробежался глазами по тексту, который Куроко не успел закрыть из-за неожиданно нагрянувшего Кисе, а потом чуть надул губы и, посмотрев на Куроко, спросил: — Мне казалось, что ты уже весь интернет перерыл, читая про достижения этого врача, — сказал Сейджуро, все так же, кстати, лежа на коленях у Куроко, только теперь смотря ему в глаза и улыбаясь самыми уголками губ. — А ты перерыл? — поинтересовался он, примерно зная ответ. Акаши же неопределенно приподнял брови и поджал губы, убрал телефон в свой карман и взял ладонь Куроко в свою, осторожно ее поглаживая. Зрачки у Акаши все еще были очень расширены, прямо как у кота в темноте. Куроко никогда не перестанет сравнивать его с этим хитрым и, однако же, изящным животным. И, разумеется, Акаши был заинтересован в выздоровлении Куроко больше, чем он сам. Сейджуро наверняка узнал об этом враче все что только было можно, и Куроко это немного понимал своим пьяным мозгом. Куроко чувствовал, что он в последний раз бухает так мощно и весело. Это все интуиция, а Куроко привык ей доверять, основываясь на том, что она никогда его не подводила. Возможно, в больнице и правда что-нибудь произойдет — например, его отправят на операцию (хотя он даже и не знал, что ему там оперировать будут), и на ней он умрет. События могут развиваться по-разному, но факт оставался фактом — что-то определенно точно пойдет не так. Совсем не так, как Куроко мог предполагать. *** — Чем занимаешься? — спросил Куроко, с интересом заглядывая в кухню, куда ушел Акаши сразу после того, как открыл дверь неожиданному гостю. — Готовлю, — ответил он, и Куроко подошел ближе, только сейчас замечая несколько кастрюль на плите, овощи на кухонных тумбах и еще кое-какие продукты на столе. — Не знал, что ты умеешь готовить, — удивленно выдал он, обходя кухонный стол и подходя к Акаши, который сейчас встал у плиты с явным намерением что-то приготовить. — Тецуя, я с начала старшей школы живу один. Разумеется, я умею готовить. А сказано это было так безэмоционально и в такой привычной Куроко манере, что он даже легко улыбнулся. Акаши достал сковородку и поставил ее на плиту, а сам отошел к шкафчикам, что были ближе к холодильнику. — А как же повара и горничные? Я думал, что они за тебя все делают, — сказал Куроко, только сейчас понимая, что, когда бы он ни пришел к Акаши, никогда не заставал у него какую-либо прислугу. Это должно было хотя бы на что-нибудь да намекнуть. — Ну, убираться и готовить не так уж и сложно, а иногда даже весело, — пожал плечам Акаши, когда достал из шкафчика лук. Куроко усмехнулся — очень странно, что он никогда не видел Акаши таким… домашним. Сейчас он в своей растянутой футболке и спортивных штанах смотрелся настолько уютно, что у Куроко даже на душе потеплело. Он, придавая голосу драматичных ноток, произнес: — Боже, мы встречаемся больше полугода, а я только сейчас узнаю, что ты умеешь готовить. — Акаши повелся — посмотрел на Куроко, чуть изогнув бровь. — Даже не знаю, какие именно эмоции у меня вызывает этот простой факт. — Присоединяйся, готовка отвлекает от всего того дерьма, которое происходит в жизни. — Я не умею готовить. — А матери своей помогаешь на кухне с ужином? — спросил Акаши, проходя к барной стойке и начиная чистить помытую морковь. Куроко смотрел с интересом — Акаши очищал овощ очень быстро, так, будто единственное, чем он занимался на протяжении всей жизни — это чистка моркови и прочих овощей. Он хмыкнул такой мысли, а Акаши бросил короткий взгляд на него. — Ну, да, — ответил он, подходя к мультиварке, что стояла рядом с плитой. Вероятнее всего, Акаши готовил рис. А может, и не рис. Хотя, если он не готовил рис сейчас, то он приготовит его потом. — Вот и мне помоги. Куроко поджал губы и прошел к раковине. Закатал рукава тонкой светлой кофты и помыл руки под проточной водой, используя вместо мыла моющее средство. Вытирая руки кухонным полотенцем, спросил: — Что делать? Акаши буквально на секунду отвлекся от своего дела и посмотрел на Куроко, а потом вновь вернулся уже к шинкованию моркови. — Нарежь и пожарь лук, — сказал Сейджуро, мотнув головой в сторону названного овоща. Куроко подошел к шкафчику, на котором лежало несколько луковиц, и посмотрел на них так, будто видел в первый раз. — Но сначала помой. Куроко заграбастал весь лук себе в руки и прошел к раковине, начиная промывать каждый овощ. С этим он справился быстро и положил луковицы рядом с раковиной на шкафчик, взглядом начиная выискивать доску для нарезки. — Я буду реветь, — сказал он, когда уже положил перед собой доску и взял в руки остро заточенный нож. И как Акаши только умудрялся себя не порезать во время готовки? Куроко даже для проверки остроты ножа решил не проводить острием по ладони — и с первого взгляда было понятно, что таким можно и человека зарезать. — Все ревут, когда режут лук, — как-то совсем по-философски выдал Акаши, оставляя нарезанную морковь в покое и подходя к мультиварке возле плиты. Недолго повозившись с ней, Сейджуро открыл крышку и достал из нее исходящий паром белый рис. Куроко не прогадал. — Наверное, круто уметь готовить, — сказал он, счищая шелуху с очередной луковицы. Слез пока не было, но Куроко уверен почти на сто процентов, что это ненадолго. Скоро будет реветь как сука. — Как видишь, — пожал плечами Акаши, отходя от шкафчиков опять к барной стойке, откуда забрал нашинкованную морковь и отнес ее к плите. Если Акаши пожарит морковь — это будет самый настоящий кайф. — По жизни пригодится. Куроко фыркнул: — Мне не пригодится, так что… — Не стоит быть таким категоричным, мало ли что может случиться… Куроко вдруг перестал резать лук и перевел взгляд на Акаши, который спокойно так сейчас наливал на сковородку масло и ставил ее на огонь. У Тецуи начали слезиться глаза от лука. Не вовремя. А еще Тецуя постепенно начинал негодовать — ему дико не понравилась фраза, сказанная Акаши, а еще ему не нравилось его сосредоточенное выражение лица, которое было вызвано явно не тем, что он сейчас собирался пожарить морковь. — Сейджуро, мне не нравится эта пауза, — наконец сказал Куроко. Лук дико щипал глаза, их очень хотелось протереть, но у Куроко все руки были в соке от лука, так он сделает только хуже. — Я слышу, как крутятся шестеренки в твоей голове. Сейджуро сначала никак не отреагировал, Тецуя бы даже сказал, что он его проигнорировал. Однако Акаши, после того как провел рукой над сковородой с налитым в нее маслом, вдруг ровно ответил, посмотрев в сторону выжидающе смотрящего на него Куроко: — Я иногда грешу тем, что представляю нашу совместную жизнь. Куроко кое-как удержал нож в руках, а потом заставил себя спокойно выдохнуть и положить его на доску рядом с нарезанным луком. Глаза слезились, и Куроко очень сильно злился из-за этого. Однако Акаши даже не обращал внимания на покрасневшие белки, потому что знал, что это из-за лука. Стремная ситуация, Куроко в одно мгновение стало дико неуютно, и он захотел протереть свои глаза ладонями, чтобы специально ухудшить ситуацию. — Зачем? — устало спросил он, уже даже не зная, как реагировать на подобные закидоны. — Это же… глупо. Не надо больше мне о таком говорить. — Мечтать не вредно, Тецуя. Эта фраза подействовала на Куроко как красная тряпка на быка. — В том то и дело, что в данном случае… — он эмоционально всплеснул руками, а потом заставил себя успокоиться и скрестить их на груди — в конце концов, они на кухне находятся. — Сейджуро, — он медленно и очень неодобрительно покачал головой, на что Акаши лишь прищурился и, поджав свои губы, положил морковь в сковородку с разогретым маслом, из-за чего раздалось характерное шипение, и Куроко как-то обреченно поджал губы, — не делай себе больно этим. Акаши оторвался от шипящей сковородки и посмотрел на Куроко, нахмурив брови. А затем спокойно, почти с расстановкой сказал: — Мне не больно, мне становится тепло от этих мыслей, — чуть улыбнулся Сейджуро, каким-то странным взглядом изучая раздражение на лице Куроко. — Тецуя, у меня появилась надежда на твое выздоровление, и она греет мне душу. Куроко был уже не просто раздражен, взбешен или разозлен. Теперь он категорически не понимал, что происходит, и какого, собственно говоря, черта Акаши вдруг решил позволить себе надежду? Как вообще было возможно в его безнадежном случае думать о том, что все еще может быть хорошо, и Куроко выздоровеет, выживет и будет жить дальше полноценной жизнью, как обычный человек? Видимо, Акаши случайно где-то приложился головой, стоит отвести его к врачу, вдруг сотрясение. — Сейджуро, это сумасшествие… Зачем так издеваться над собой? Ты хоть понимаешь, что мечтаешь о совместной жизни с человеком, которому осталось максимум полтора года шататься по этой земле? — с каждым его словом голос становился жестче, а взгляд — ледянее. Как в старые добрые, мать вашу. — Я верю и надеюсь, и мне все равно, что ты скажешь по этому поводу, — спокойно ответил Акаши, казалось бы, даже не обращая внимания на то, как резко упала температура в комнате. Сейджуро спокойно себе перемешивал овощи в шипящей сковороде и иногда поглядывал на Куроко, который сжимал в кулаки скрещенные на груди руки все сильнее и сильнее. — Вы все становитесь такими категоричными, когда касаетесь этой темы, — в слово «все» он смог вложить, кажется, всех общих с Акаши знакомых — сюда он приписал и свою маму, и Поколение Чудес в целом, а еще Кагами и немного Сейрин. — Видимо, я один больше ни во что не верю и ничего не жду. — Врешь, — жестко и резко сказал Акаши, вглядываясь в потемневшие глаза Куроко. — Ждешь, еще как ждешь. Я говорил, что мне врать не стоит, но себе врать — так подавно. — Через две недели все встанет на свои места, — будто безразлично пожал плечами он и буквально на секунду прикусил свои губы. А потом сказал тихо и очень холодно — так, что Акаши хоть и незаметно, но передернуло: — И всем вам будет чертовски больно из-за надежды, которую вы себе позволили. Акаши усмехнулся, пытаясь вернуть себе безразличное выражение лица, а потом, вкладывая в слова как можно больше яда, произнес: — А ты, видимо, будешь над всеми нами злорадствовать и говорить, что ты был прав и нам стоило засунуть свою гребаную надежду в жопу. — Нет, я буду реветь как сука, потому что не смогу по-другому отреагировать на печальные выражения на ваших лицах. А потом спокойно доживу до двадцати лет — а может, и неспокойно — и умру в муках. — Заткнись, Тецуя, и прекрати нагнетать. Куроко вскинул брови, думая о том, что если они сейчас не остановятся в этой хоть и такой нужной, но все-таки в каком-то смысле бесполезной словесной перепалке, то либо поссорятся, либо он потом будет жестко огребать в спальне. Однако ему дико хотелось выпустить яд хотя бы на того же Акаши — Сейджуро же как каменная стена, все выдержит. — Просто я реалист, — пожал плечами он и начал наблюдать за тем, как Акаши, вздохнув и еще чуть помешав овощи в сковородке, накрыл ее крышкой и обернулся к нему, подходя ближе и опираясь бедром о шкафчик. — Ты конченый пессимист, — жестко отрезал Акаши, неотрывно смотря в потемневшие от непонятных эмоций глаза. — Думай в другом направлении. — Не умею. — Не огрызайся. — А то что? — Куроко с вызовом вздернул подбородок, на что Акаши только ухмыльнулся и подошел чуть ближе. — Ну, вот что ты можешь мне сделать? — О, я умею удивлять, ты сам неоднократно мне в этом признавался. Хищная улыбка на красивом лице заставила Куроко чуть нахмуриться, а потом, выпрямившись, он тихо и медленно произнес: — У тебя совершенно нет чувства юмора, однако любой серьезный разговор ты можешь перевести в менее напряженный, но обратное тоже верно. Вот этим ты меня удивляешь. — Ты как всегда прямолинеен, Тецуя. Хорошо, что это остается неизменным из года в год. В мире, в котором постоянно происходят какие-то изменения — да, это хорошо. — Может быть. Кинул на Акаши недовольный взгляд, шмыгнул носом и вновь отвернулся резать лук. Акаши смотрел на него с мгновение, а потом отошел к плите и вновь начал помешивать морковь. Разумеется, Куроко была противна эта тема, как и противен тот факт, что Акаши на что-то там надеется. Еще и пессимистом его обозвал. Боже, да лучше быть пессимистом, если честно, и не хвататься за любую мало-мальскую надежду, как это сейчас делал Акаши и, вообще, все его знакомые, которые знают о том, что скоро его положат на обследование. И на этом самом обследовании решится, будет он жить или нет. Куроко уже, кажется, было все равно, хотя он не мог в этом разобраться. — С плохими мыслями на кухне не готовят, — как бы невзначай отметил Акаши, заметив, что Куроко прекратил вдруг нарезать овощ. Тот сморгнул застилающую взор слезу, утер ее закатанным рукавом кофты, чуть приподняв очки, и продолжил реветь из-за резки лука дальше. Поздно вечером Куроко, развалившись на чужом диване и пялившись в натяжной потолок, слушал, как на кухне Акаши убирал посуду и, прикрывая глаза, массировал свои виски, пытаясь заставить боль освободить его от этого ужаса всего на пару мгновений. Сегодня он выпил много таблеток, больше уже пить явно не стоит, хоть и очень хотелось. Он раздраженно выдохнул, пытаясь переключить свои мысли на нечто иное, и тут ему в голову пришла такая потрясающая идея, что он даже с удивлением распахнул глаза. Куроко с воодушевлением поднялся с дивана, проигнорировав потемнение в глазах, кинул взгляд на окно — уже достаточно сильно стемнело — и заглянул на кухню, где Акаши что-то убирал в кухонный шкафчик. Куроко, прислонившись плечом к косяку двери, громко и даже весело сказал: — Сейджуро, пошли гулять. Акаши, который сидел на корточках перед раскрытым кухонным шкафом, поднялся и, закрыв его дверцы, обернулся к Куроко, слегка нахмурившись. — А ты время видел? — спросил Сейджуро и, пройдя к плите, взял с нее одну кастрюлю с явным намерением поставить ее в холодильник. Куроко оглянулся на кухню в поисках часов, а потом вспомнил, что Акаши какого-то черта решил их снять, поэтому просто прошел к кухонному столу и посмотрел на заблокированном экране телефона Акаши время. — Видел, — довольно усмехнувшись цифре, что приближалась к двенадцати вечера, ответил он. — Пошли. Помнится, мы прошлым летом из Киото в это время возвращались. Акаши закрыл дверцу холодильника и оглянулся посмотреть в окно. Что-то Куроко подсказывало, что он не согласится, если на него не надавить. — Подышать свежим воздухом перед сном очень даже полезно, — привел неплохой аргумент Куроко, щурясь и наблюдая за тем, как Акаши медленно развернулся к нему, подошел к барной стойке и облокотился на нее. — Токио и свежий воздух — несовместимые понятия. — Мы все равно уснем в третьем часу, — Куроко вздернул свою бровь, начиная быстро соображать — как уговорить Сейджуро пойти на ночную прогулку? Что такого сказать, чтобы он точно согласился? — И кому из нас не спится, Тецуя? — Акаши явно намекал на то, что Куроко вечно ворочается до самого утра, тем самым не давая заснуть и ему. — Мне не спится, — пошел на уступки Куроко, не замечая смешинки в глазах Акаши. — Пойдем, — вдруг улыбнулся он, переводя взгляд на окно и на сгущающуюся темноту за ним, — тебе понравится… или, — он вздернул брови и вновь посмотрел на Акаши, который потихоньку отлипал от барной стойки и начинал подходить к выходу из кухни, — я пойду один. — Будто бы я тебя пущу, — легко усмехнулся Акаши, и Куроко оттолкнулся от косяка двери, выпрямляясь. — Вот я ни разу не гулял по ночному Токио. Та поездка из Киото не считается, прогулка осенью — тоже, — резко произнес он последнее предложение, не давая Акаши перебить его. — Поэтому… ты со мной? Может, Акаши бы и не согласился, если бы не услышал в голосе Куроко кое-какие странные нотки. Куроко определенно что-то чувствовал. Чувствовал в том смысле, что после больницы уже ничего не будет прежним, чувствовал, что он обязан хотя бы насладиться видом ночного Токио, пока было время. Прыгать с парашютом и делать татуировки, пирсинг и ирокез было уже поздно, да и как-то не хотелось. А вот погулять поздно ночью — даже очень. Поэтому Куроко подпинывал Акаши громкими «переодевайся скорее, а то я уйду один», а сам сидел на диване в чужом телефоне и листал ленту в одной социальной сети, чтобы хоть как-то скоротать время. Темно-бордовый цвет в гардеробе Акаши Куроко любил больше всего. Вообще, темные цвета очень ему шли, ибо красиво оттеняли аристократически бледную кожу. А черные джинсы были фаворитом Куроко — хотя бы из-за того, что они отлично подчеркивали упругую задницу. Когда Куроко оказался на улице, огляделся с таким довольным видом, будто бы он тут кот, а не Акаши, а потом взял того за руку и, поймав вопросительный взгляд, просто сказал: — Никто же не видит. — Все-таки боишься реакции общества, — хмыкнул Акаши, переплетая свои теплые пальцы с ледяными. — Родителям-то хоть рассказал? На дворе двадцать первый век, а гомосексуальные пары все еще боятся осуждения со стороны общества. Куроко не любил направленные на него недовольные взгляды, тем более что он как-то привык к тому, что его никто не замечает, но когда он прогуливался рядом с Акаши, то отчего-то становился очень заметным. Иногда Куроко даже жалел, что не родился девочкой. Ну, во-первых, традиционные отношения воспринимаются людьми нормально, а во-вторых, он бы не страдал от головных болей каждую секунду. — Я собирался рассказать матери, — вдруг поделился Куроко, не замечая, как удивленно посмотрел в его сторону Акаши. — И сделаю это, но чуть позже. А вот ты своему отцу рассказал? — Его поведение как-то не располагает к тому, чтобы я мог говорить с ним о моей нетрадиционной сексуальной ориентации. Куроко постарался придать себе невозмутимый вид, хотя и на ответ Акаши отреагировал достаточно странно. Ну, с одной стороны, какой смысл Сейджуро рассказывать о своей любви отцу, если не мог быть уверен на все сто процентов, что Куроко останется в живых? Перестраховывался. Или Куроко просто накручивал. В любом случае было немного неприятно от осознания этого простого факта. Жизнь в Токио кипела даже ночью, разница лишь в том, что в это время суток практически ничего не было видно, даже несмотря на горящие на улице фонари. Было совсем немного прохладно, и Куроко грел совсем ледяные ладони то в рукавах кофты, то в руках Акаши, который так заботливо обдавал его ладони горячим дыханием. Прогулка получилась очень насыщенной: сначала они зашли в круглосуточный магазин и купили по мороженому (у Куроко только ладони были холодными, а так ему особо холодно никогда не бывало), а потом на свой страх и риск пошли гулять по центру. Пару раз нарвались на пьяные компании, были приглашены на сомнительные мероприятия и почти попались на глаза полиции. Последнего, конечно, было очень желательно избежать, но хорошо хоть, что они вовремя поменяли свое направление и свернули в какой-то закоулок. Акаши хмурился, скрещивал руки на груди и слегка недовольно поглядывал на Куроко. Тот делал вид, что не замечал направленных на него взглядов, и лишь вздыхал, а потом взял Сейджуро за руку, с возмутительным «нет, мы что, на двадцать не выглядим?» потянул его за собой и пошел прямо по направлению к сотрудникам полиции. Сейджуро пытался создать вокруг себя какую-нибудь иллюзию спокойствия, а Тецуя только усмехался и спокойно шел вперед, таща за собой Акаши, который плелся позади. А после того, как они прошли мимо полиции незамеченными, Куроко кинул на Акаши победоносный взгляд, на что Сейджуро только фыркнул и зашагал, наконец, рядом. Зато теперь Тецуя точно знал, кого боялся Сейджуро, и теперь мог его подкалывать по этому поводу. Но побегать все-таки пришлось. И даже не от полиции, а от каких-то очень странных молодых — или не очень — людей, которые умудрились к ним привязаться да еще и отпускать их не хотели. В итоге, совершив забег на несколько километров, они остановились отдышаться в безлюдном парке и на всякий случай затаились за одним из деревьев. Понимая, что погоня отстала и теперь им ничего не угрожает, Куроко уже хотел выйти из временного укрытия, как понял, что на той части руки, где он задрал рукав кофты, что-то сидит. В темноте вообще ни черта не было видно, поэтому Куроко, пытаясь сдержать истошный крик, попросил Акаши посмотреть, что за херня у него на руке. — Только не ори, пожалуйста, — этот тон очень не понравился Куроко, и он, подавляя брезгливость, вышел из-за дерева на освещенную улочку в парке, а потом, увидев нечто шевелящееся и дышащее на своей руке, как бешеный начал мотать ее из стороны в сторону, пытаясь скинуть с себя непонятное животное или насекомое, больше похожее на какую-то какашку, а еще громко ругаться и почти верещать от мерзости. Когда нечто со странным хлюпающим звуком плюхнулось на асфальтированную дорожку, Куроко поморщился и отошел подальше, а потом заметил и Акаши, который почти задыхался от смеха. — Смейся-смейся, — злобно фыркнул Куроко, садясь на скамеечку, — я тоже буду смеяться, когда какая-нибудь хрень будет пожирать тебя заживо. — Ты слишком преувеличиваешь, — отсмеявшись, выдал Акаши и подошел к Куроко, который сидел, скрестив руки на груди и недовольно поджав губы, пытаясь унять свое негодование. — Оно испугалось не меньше тебя. — Просто заткнись и сядь, не стой над душой. Акаши опустился рядом на освещенную светом фонаря скамеечку, говоря что-то вроде: «Жаль, что я это не заснял», — из-за чего чуть не отхватил подзатыльник от Куроко. Было действительно мерзко. Это животное, кажется, убралось с дорожки восвояси и больше не мозолило глаза Куроко. — Как впечатления от знакомства с животным миром? — подал голос Акаши, когда Куроко более-менее успокоился и придал своему лицу расслабленное выражение. — Тебя в последнее время на сарказм тянет, ты, случаем, не заболел? — участливо поинтересовался Куроко, разворачивая голову в сторону растягивающего в улыбке губы Акаши. — Я давно болею, — чуть прищурившись, тихо шепнул Акаши и начал осторожно, потихоньку приближаться к Куроко, замечая, как он легко улыбается. — Правда? И чем же? — Тобой, — выдохнул в самые губы и посмотрел в голубые, чуть прищуренные глаза. А потом поцеловал осторожно, пробуя пухлые обветренные губы на вкус так, словно в первый раз. Куроко дразнил чужой горячий язык своим, иногда оттягивал нижнюю губу Акаши, специально приоткрывая глаза, чтобы посмотреть на его реакцию. По блаженно зажмуренным глазам он бы мог сказать, что Акаши это чертовски нравилось. А еще нравилось вот так просто целоваться на скамеечке в парке, где при дневном свете они бы никогда на такое не осмелились. Да они порою и за руки друг друга взять не могли, какое там целоваться при всех? Правда, парк пришлось вскоре покинуть. В конце концов, на улице была уже теплая весна, и на них начали постепенно слетаться комары. Не желая быть полностью искусанными, они все-таки пошли обратно к Акаши, но до этого Куроко точно убедился, что время уже давно перевалило за полночь. Куроко получал не сравненное ни с чем удовольствие, когда держал Акаши за руку и шел рядом с ним мимо поредевших компаний людей. До них никому не было дела, поэтому Тецуя даже улыбался почти счастливо, вдыхая ночной свежий воздух и иногда поглядывая на любимого Акаши, который даже не мог подозревать о причине такого счастья у Куроко. Улыбка еще долго не стиралась с его лица, даже дома у Акаши он улыбаясь целовал мягкие губы и бледную кожу, не в силах ничего поделать с тем легким чувством, что хоть и временно, но поселилось в его груди. Даже заснул на удивление очень быстро, а Акаши пообещал, что если Куроко еще захочет как-нибудь прогуляться перед сном, то он ничего не будет иметь против, как сегодня, например. Было бы очень неплохо это повторить. *** Куроко собирал вещи в свой черный рюкзак, изредка вздыхал и тер ноющие виски, чуть поморщился, когда перед глазами потемнело от того, что он резко встал с пола. Пока что ему хватит и трех комплектов сменной одежды. В одном будет бодрствовать, в другом — спать, а третий так, на всякий случай. Понимая, что в подобной тишине он собираться совершенно не может, а музыку слушать отчего-то не хочется (что на него совершенно не похоже — очень сильно волнуется), он взял со стола свой мобильный и пролистал записную книжку. Сначала хотел позвонить Акаши и поболтать с ним, но передумал, вспомнив, как тот дал ему настояние собираться обдуманно и ни на что не отвлекаться. На глаза Куроко попалось имя Момои, и он, не особо задумываясь, набрал ее. В последнее время с Сацуки было очень интересно общаться. Она подняла трубку где-то после пятого гудка, и Куроко, убедившись, что ничем не мешает Момои, начал спрашивать у той, как у нее дела и что случилось нового. Она рассказала какую-то не особо грузящую мозг ерунду, чем здорово его отвлекла от нагнетающей обстановки и самого факта того, что он уже завтра будет лежать в больнице. У Момои был очень приятный голос — странно, что Куроко никогда не замечал этого ранее. Сацуки говорила легко, почти щебетала, и Куроко очень нравилось замечать в девичьей интонации возмущенные нотки, когда она говорила об Аомине, который даже в выпускном классе все еще имел привычку дремать на крыше школы, нравилось вслушиваться в какие-то мечтательные нотки, когда она рассказывала о какой-либо поездке с баскетбольной командой в будущем. Куроко действительно расслаблялся, голос Сацуки действовал на него успокаивающе, и собирать рюкзак стало как-то легче и почему-то быстрее. В основном, конечно, говорила Момои — это даже было похоже на монолог, но Сацуки знала, как важно было для Куроко послушать такую ничем не нагружающую мозг речь. Куроко был ей благодарен за то, что у нее всегда есть, чем поделиться. А еще за то, что она делится этим с ним, понимая, как ему это нужно. Всем бы таких друзей. *** Снова больница. Тецуя шел по территории вместе со своей матерью, поправил отчего-то тяжелый рюкзак на плече, осторожно мотнул головой, осматриваясь. На улице стоял уже май, воздух был теплый, а на небе не было ни единого облачка, и солнце согревало своим теплом бледную мальчишескую кожу. У Тецуи были холодные влажные ладони. Он с отвращением обтер их об штанины джинсов, а потом перевел взгляд на свою мать. Территория больницы была воистину огромна — она являлась межнациональной. Сумико все рассматривала указатели, чтобы найти нужный корпус. На улице пока никого не было — еще только раннее утро, так что, вероятнее всего, все пациенты сейчас просыпались, шли на процедуры, делали уколы, завтракали — кто как. Наконец, нужный корпус был найден. Тецуя ощущал себя очень странно — на улице очень тепло, а руки у него ледяные до противного. Они вместе вошли в терминал, и Тецуя, чуть прищурившись, хоть он и был в очках, пытался осмотреться. Возле длинной стойки регистрации стояли несколько людей в белых халатах и о чем-то разговаривали, мимо них же в сторону кабинетов, рядом с которыми сидели родители вместе со своими детьми — видимо, процедурные, — пробежал маленький мальчик, ни на кого особого внимания не обращая. Тецуя немного поежился и вместе с матерью сел на длинные скамеечки, что располагались рядом с панорамными окнами возле входа в терминал. Их здесь должна встретить женщина, которая и отведет их к его новому лечащему врачу. У него запись на месяцы вперед — Тецуя бы точно не дожил, поэтому отец Мидоримы решил немного смухлевать. В больницах, подобных этой, вообще редко пахло больницами — на уборку и поддержание чистоты выделялись большие средства. Тецуя не чувствовал себя неуютно из-за запахов медикаментов или, что еще хуже, запахов моющих средств. Здесь ничем не пахло. — Сколько там времени, Тецуя? — спросила Сумико и поднялась со своего места, оглядываясь в поисках часов. Тецуя большие белые часы с расплывающимися для него стрелками увидел еще при входе, поэтому просто сказал матери их месторасположение. — Четверть девятого… Рано еще. Да не особо. Их просили подойти к половине, а они пришли всего на несколько минут раньше, чтобы ненароком не опоздать. А то некрасиво — тебе тут такую услугу оказывают, а ты еще приходишь не вовремя. Тецуя вновь обтер влажные ладони об штанины джинсов, а потом, понимая, что в ближайшее время ему точно нечем будет заняться, стал осматриваться дальше. Еще несколько людей зашли в терминал сразу после них, некоторые были явно не японской национальности. В отличие от них с матерью, те сразу прошли к стойке регистрации, но их все равно отправили сидеть на скамейку. Мимо них пару раз прошел охранник, не особо задерживая взгляд на лицах, потом — два спорящих о чем-то врача, пробежали самые разношерстные дети, а женщина за стойкой регистрации как-то странно поглядывала на Тецую с Сумико. Куроко повел плечом, начиная раздражаться от такого взгляда. Время растягивалось, Тецуя невольно косился на девочку с короткими черными волосами и бледной кожей — она, как и всегда, была одета в черную одежду, и Тецуя всегда подмечал, насколько худой была эта девчонка. Она стояла прямо перед ним, перекатывалась с пятки на носок и смотрела то ли на него, то ли в него. Глаза были все такими же пустыми, улыбка все такой же по-детски милой и убийственно устрашающей, что Тецуя невольно вздрогнул. — Тецуя? — позвала его Сумико, и он несколько раз моргнул и перевел взгляд на нее. — Это вроде она? Тецуя сначала не понял и просто проследил за взглядом своей матери. К ним навстречу шла женщина, одетая в самое обычное летнее платье. Она сильно расплывалась перед глазами Тецуи, но с каждым шагом становилась все четче и четче. Она была без халата — Мидорима говорил, что она самый обычный бухгалтер, не врач, но помочь им сможет. — Куроко-сан? — она подошла к ним и посмотрела сначала на Сумико, а потом бросила взгляд на Тецую, который к этому времени успел подняться со своего места. Во внешности этой женщины не было ничего примечательного — самая обычная японка с темными волосами и почти черными глазами. — Аймато-сан, — Сумико улыбнулась, а Аймато, поздоровавшись с Тецуей тоже, посмотрела на стойку регистрации и вновь перевела взгляд на Сумико. — Следуйте за мной, — сказала она и пошла мимо стойки регистрации в коридор, в котором стояли люди и ждали лифт. Лестничный пролет тоже был, но в этой больнице семь этажей, так что они присоединились к общему ожиданию. Женщины о чем-то разговаривали, а Тецуя поджимал губы и с прищуром разглядывал таблички рядом с лифтом, с интересом отметил, что на шестом находится сразу неврология и нефрология, усмехнулся, увидев, что на третьем — травматология. Очень весело. Лифт ждали долго — за это время многие люди, что стояли рядом с ними, громко возмущались, а потом и вовсе пошли в сторону лестницы. А еще лифт, когда останавливался, вечно объявлял этаж и свое дальнейшее направление — вверх или вниз. Это раздражало, и Тецуя мысленно отметил, что на процедуры по этажам он будет ходить пешком. Наконец лифт приехал и без остановок доставил их на шестой этаж, и они все вместе вошли в большую тяжелую дверь, на которой висела табличка с надписью на трех языках — «Неврология». По коридору шли дети разных возрастов, и никто особо не замечал появления трех новых человек. Коридор был очень длинным, по обеим его сторонам были больничные палаты, а вот кабинет врача находился сразу возле входа в отделение. — Мы первые, — кивнула Аймато, а Тецуя поздоровался с одной из медсестер, что сейчас шла в сестринскую комнату. — Сейчас скажу ему, что вы пришли, а потом дождусь вас здесь, и по ходу дела разберемся. И, постучав, женщина вошла в кабинет врача. Сумико вздохнула и вручила Тецуе его увесистую историю болезни. У Тайги, с которым Тецуе посчастливилось пройти осмотр в поликлинике, история болезни была, наверное, толщиной с тетрадь в девяносто шесть листов. И не дописанная до конца. Тайга тогда присвистнул и с интересом взял огромную папку в руки, начиная листать ее. Тецуя знал, что у Кагами с иероглифами все очень плохо, а с почерком врачей разобраться вообще не предоставлялось возможным, поэтому отбирать папку не стал, тем более что Тайга вернул ее через несколько минут с тихим «твою мать, неужели так сложно писать разборчиво?». Аймато вышла из кабинета и улыбнулась Сумико с Тецуей, рукой указывая им на дверь. Сумико поблагодарила женщину и первая вошла в кабинет, поздоровавшись с врачом, Тецуя, тоже поблагодарив Аймато, зашел следом, прикрыв дверь. Кабинет был небольшой и оттого какой-то даже уютный. Прямо напротив двери стоял белый диванчик у стенки, на спинке дивана были разные мягкие игрушки, видимо, для самых маленьких пациентов. Хотя Тецуя был бы не прочь схватить небольшого плюшевого зайца и прижать его к себе. Напротив дивана — стол, заваленный кипами бумаг, дальше, за столом — несколько шкафов, которые заставлены явно не книгами. В кабинет лился свет из открытого окна, и Тецуя чуть нахмурился, начиная разглядывать врача, который сидел за столом. Совсем молодой, может, даже ровесник его матери, может, чуть старше — во всяком случае, ему точно нет пятидесяти; очень приятный по внешности — загорелый. Его темные глаза с легким интересом смотрели на Тецую, а его улыбка казалась очень даже доброжелательной. Тецуя почему-то уверен, что дети его очень любят. — Присаживайтесь, — голос тоже очень приятный — слегка хрипловатый и словно тягучий. — Куроко-сан, вот на этот стульчик, — он показал рукой на стул, что стоял возле его стола. — Куроко-кун, садись на диван. Тецуя сел на оказавшийся достаточно комфортным диван и снял свой громадный черный рюкзак с плеч, поставив его на пол рядом со своими ногами. Сумико села на стул, поправив свое светлое платье, и, улыбнувшись врачу, положила к себе на колени кое-какие бумаги. Тецуя моргнул, быстро встал с дивана, на секунду прикрыв глаза от резко накатившейся боли, и протянул врачу историю болезни. — Насколько я знаю, — начал Итсубэ, с улыбкой взяв историю болезни из рук Тецуи, — вы жалуетесь на головные боли… с пяти лет? — уточнил он, обращаясь к Сумико, на что та только кивнула. — Хорошо. Тецуя прищурился. А вот насколько он знал, врач был достаточно заинтересован им, значит, должен был уже изучить его историю болезни вдоль и поперек. Тогда почему он косился в ее сторону так, будто в первый раз видит? — Врач, у которого вы наблюдались с пяти лет, Сэтоши Исихара… знаете, я не думал, что выпросить пациента на обследование будет так тяжело, — хмыкнул он и положил историю болезни перед собой. — Это… не самый приятный человек, и забрать вас к себе для меня уже было делом принципа. Я не хотел браться за этот случай, скажу откровенно, но, во-первых, меня попросил человек, которому мне не посчастливилось задолжать, а во-вторых, как я уже сказал, дело принципа. Он посмотрел на подобравшуюся Сумико и постепенно нахмурившегося Тецую, а потом чуть склонил голову набок, спрашивая: — Хотите узнать, что я обо всем этом думаю? Боль не появляется просто так. Причина есть всегда, дело в том, что ее не всегда удается найти. — Сэтоши говорил, что это генетическое, — Сумико посмотрела в глаза врачу, а тот вдруг свел брови к переносице. — Вполне возможно. Причина может быть в генах. У вас есть генетический анализ крови вашего сына и остальных членов семьи? Сумико покачала головой. — Родословной тоже нет? — увидев, как женщина вновь покачала головой, он нахмурился еще сильнее. — Совсем плохо. Он поджал губы и принялся листать историю болезни Тецуи, начиная с конца. — МРТ в том году не делали, — скорее утвердительно сказал Итсубэ. Во всяком случае, ответа он не ожидал. — Психолога не приставляли… только психиатр, — он вдруг вздернул свои темные брови, бросив быстрый взгляд на Тецую. — Пункция головного мозга? Нет? Я лишу этого ублюдка лицензии, — вдруг резко сказал он, от чего Тецуя даже вздрогнул. Сумико сидела не в силах что-либо на это сказать, Тецуя вообще, кажется, выпал из реальности. — Так, Куроко-кун, подойди, — сказал врач, взяв стетоскоп со стола и вставая со своего места. Тецуя отвис и тоже поднялся со своего дивана. — Вставай здесь. Послушаю тебя. Тецуя послушно задрал футболку, когда его попросили, Сумико со скептицизмом посмотрела на то ли синяк, то ли засос под ребрами и закатила глаза. Врач был выше Тецуи всего на полголовы, и Тецуя с интересом глядел в его глаза, пока он смотрел, нахмурившись, куда-то в сторону. Он попросил задержать дыхание, и тогда теплой кожи на груди коснулась холодная часть стетоскопа. — Можешь дышать как обычно, — сказал врач, продолжая слушать Тецую, и складка между его бровями постепенно разгладилась. — Шумы в сердце, — сказал он, повесив стетоскоп себе на шею, и отошел в сторону стола. Тецуя опустил футболку и вновь сел на свое место. — Наверное, даже аритмия… Значит, сегодня ты, Куроко-кун, ложишься в больницу. Пока вы будете регистрироваться, я посмотрю историю болезни. Тецую немного смутил новый диагноз, ага, еще проблем с сердцем ему не хватало. Пусть ему все равно умирать, хоть и все его окружение думает о том, что он будет жить. Наверное, поэтому мама отреагировала на слова врача вполне себе нормально — закусила губу и что-то тихо спросила, на что врач только склонил голову и спокойно ответил, глядя в глаза. Тецуя не слышал — выпал всего-то на пару мгновений, но уже, кажется, пропустил кое-что важное. Сумико поднялась с насиженного места и выразительно посмотрела на Тецую. Тот, чуть замешкавшись, вновь надел свой рюкзак на плечи и вышел из кабинета врача, кинув на того взгляд — Итсубэ начал листать огромную историю болезни. Когда они вышли из кабинета, Сумико сообщила все еще стоящей рядом с кабинетом Аймато о том, что врач сказал идти регистрироваться. Она кивнула и пошла к выходу из отделения, и Сумико с Тецуей оставалось только следовать за ней. Снова долго ждали лифт, как Тецуя понял, им нужно было на второй этаж. В принципе, они могли прогуляться и по лестнице, хоть у него за спиной и висел достаточно тяжелый рюкзак. Женщины о чем-то разговаривали, Тецуя особо не вслушивался, он, кажется, был с ними только краем сознания. На самом деле, ему дико не хотелось здесь находиться, но он делал все это лишь по просьбе его родных и близких. Знали бы они, как он от этого устал. На нужном этаже Тецуя только поджимал губы, все так же не слушая, о чем разговаривают женщины, и шел рядом со своей матерью. На втором этаже тоже была стойка регистрации, только не настолько большая, как на первом, а также процедурные кабинеты, которые начинались практически сразу. Маленькие дети носились по коридорам с пеленками, а некоторые подростки делали им замечания и занимались кто чем. А еще тут тоже был выход на улицу. Тецуя решил не заморачиваться о том, как такое возможно, тем более что мыслями он вообще пытался улететь отсюда. На этой самой стойке регистрации Сумико пришлось заполнять кое-какие листы, сверяясь с паспортом Тецуи и еще с какими-то документами, хотя она сделала это достаточно быстро. А потом девушка за стойкой спросила Тецую, на какую руку ему надеть браслет. Он недолго думая вытянул вперед левую руку, и на его запястье сомкнулась белая полоска с его именем на кандзи и расшифровкой, а еще с сегодняшней датой. Он сделал вид, что не заметил, как девушка покосилась на шрам на его руке. Хотя тот стал уже практически незаметным — спасибо маме с ее мазью, которая стоила половину ее зарплаты. Ну, все. Отчего-то Куроко поджал губы, когда начал разглядывать гладкий браслет на своей руке. Обычно он всегда их снимал, все равно в той больнице его все знали, но здесь, наверное, не стоит. Он немного покрутил белую полоску на запястье и чуть подцепил серебряный браслет, немного грустно улыбнувшись. Он снимал его всего пару раз, а так, он даже спит и моется с ним вместе. Аймато проводила Сумико с Тецуей до лифтов и попрощалась с ними, сказав, что дальше они и сами справятся. Они поблагодарили женщину, и та пошла на лестницу, чтобы без каких-либо проблем спуститься на первый этаж. А путь Сумико с Тецуей лежал на шестой этаж, где Тецуя проведет в своеобразном заточении несколько дней. Минимум десять — если врач не найдет ничего особенного. Максимум — где-то полтора года. До смерти то бишь. Тецуя устало вздохнул, когда они вновь оказались в отделении, вымученно улыбнулся доктору, когда тот с прищуром посмотрел на него. Поставил рюкзак рядом с ногами, повел плечами с целью хоть немного расслабиться, но врач со своим прожигающим насквозь взглядом этого не давал сделать. — Я не в первый раз встречаюсь с настолько… запущенным случаем, — начал Итсубэ, приподнимая исписанную непонятным почерком страницу истории болезни, и на секунду поджал губы. — Но, в принципе, этого вполне можно было бы избежать, просто врач у вас такой… безответственный. Во-первых, — резко сказал он, отпустив страницу и тяжко вздыхая, — легко предположить, что резкое снижение зрения связано именно с затылочной долей коры больших полушарий, ведь именно там находится центр, отвечающий за зрение. Думаю, проблема именно с этой частью мозга, этот вывод также можно сделать из того, что боль начинает распространяться именно оттуда. Но. Меня смущает твое сердце, — проговорил он, резко перелистывая несколько страниц обратно. — И твой гемоглобин. Восемьдесят единиц, анемия средней тяжести… если класть тебя под нож, то это может оказаться очень рискованно именно из-за гемоглобина. Также сердце тоже может подвести, надо сделать кардиограмму… УЗИ сердца тоже не помешает, хоть узнаем, в чем именно проблема, — он взял больничные листы, которые принесла Сумико, и замолчал, начиная выводить иероглифы, иногда заглядывая в историю болезни и изредка ее перелистывая. Тецуя прикрыл глаза. Все. Очень. Плохо. Сердце ли у него шалит из-за панических атак, или же панические атаки у него возникли на фоне болезней сердца — черт знает, врач разберется. Он наверняка прочел в истории болезни про панические атаки и зрительные галлюцинации, только почему-то сейчас это не затронул. Тецуя открыл глаза и посмотрел на Сумико вопросительно, а та ободряюще улыбнулась ему и подмигнула. Он тоже улыбнулся, но очень вяло и совсем обезнадеживающе. — Во-вторых, — нарушил тишину врач, начиная крутить ручку в своих пальцах, — МРТ головного мозга, это точно. Пункцию тоже можно попробовать сделать, но только после МРТ и только если Израиль все-таки заинтересуется, — нахмурился он, начиная глядеть куда-то за плечо Тецуи. — В последнее время они очень избирательны. Если мы ничего не найдем, — он серьезно посмотрел в глаза Тецуи, и тот закусил губу, — то сможем только сказать точные сроки. В-третьих, я перевожу тебя на морфий. Тецуя выдохнул. Конечная? — Я не представляю, как ты терпишь эту боль, но те обезболивающие, которые ты принимал до этого, ничто в сравнении с морфием. Тебе сразу станет проще, я обещаю. Ты еще и в школе учишься с такой болью, — поджал губы Итсубэ, посмотрел в последний раз на Тецую и вновь начал что-то писать в больничном листе. — Просто не у всех получается усидеть на месте из-за нее. Тецуя только открыл рот, чтобы что-то произнести, но резко закусил губу и перевел взгляд на бледную девочку, что стояла рядом. Боли сейчас не было, она стояла рядом и пялилась на него, откровенно разглядывала и почти сканировала своим пустым взглядом безжизненных серых глаз. Пугала до мурашек. — И панические атаки, кстати, пройдут, ведь тебе не придется превышать дневную дозу обезболивающего, — добавил врач, на секунду подняв голову, чтобы посмотреть на Тецую, а потом вновь начал что-то старательно выводить. Стоит ли говорить врачу про то, что у него прямо сейчас не только зрительная, но и слуховая галлюцинация? Это может быть как-то связано именно с мозгом, а не с психикой как таковой? Девочка покачала головой, тяжелым взглядом пригвоздив Тецую к месту, и тот кое-как удержался, чтобы не фыркнуть. Сука. — Палата номер двенадцать, — сказал врач, перелистав больничные листы и вручив их Сумико. — Листы отдайте на сестринском посту, он дальше по коридору, не заблудитесь. *** Сумико начала заполнять еще какие-то бумаги, а Тецуя ставил свою подпись в журнале, где полностью признавал свою ответственность за сохранность казенного имущества — постельного белья. Он оставил свою мать дописывать документы и прошел мимо ребят разных возрастов в свою палату, что находилась чуть дальше сестринского поста. Подметил, что нумерация на палатах трехзначная. Палата оказалась достаточно просторной для двух человек — больничных кроватей всего две, значит, сосед у него только один. Он часто лежал в больнице, и порой в одной палате их бывало и по четыре человека, но это когда его клали на плановый осмотр, в последнее же время палаты у него в основном были одноместными, потому что он попадал в больницу незапланированно и в критическом состоянии. Соседа не было. Точнее, он был, просто сейчас, скорее всего, на процедурах. Тецуя окинул взглядом наспех заправленную больничную кровать и подошел к своей, еще раз оглядев палату. Дверь в туалет — рядом с входом, у каждой кровати — по тумбочке, возле большого окна на всю длину стены стоял стол с двумя стульями, а напротив его кровати — два шкафчика. И все такое разноцветное. Его тумбочка, например, насыщенно-зеленая, а вот у соседа — малиновая. Тецуя усмехнулся, открыл свой рюкзак, выудил оттуда комплект вещей и бросил на пол тапки. Быстро переодевшись в темную футболку и спортивные штаны, он подошел к шкафчикам и наугад открыл один. И открыл пустой. Кивнув себе, он положил свои вещи в шкаф и пока что убрал туда и свой рюкзак. Быстро натянув постельное белье на все, кроме теплого одеяла, он вышел из палаты, с интересом оглядываясь по сторонам. Мимо него прошла девочка, без особого интереса посмотрев в его сторону, и он быстро дошел до поста, благо что его палата была не прямо напротив — а то кому-то на такие случаи дико везет. Ночью в соседнюю палату выбраться не предоставляется возможным. Сумико закончила подписывать все бумаги и подошла к сыну. У процедурной, где сейчас медсестра делала уколы, стояло несколько человек, которые изредка косились в их сторону. — Уже переоделся, — улыбнулась она, на что Тецуя только пожал плечами. — Сегодня вечером я, похоже, к тебе не приду — нет возможности, — грустно сказала она, — но обязательно позвоню. И ты звони, если что. В любое время. — Хорошо, — с улыбкой ответил он, и они вместе прошли мимо поста в его новую палату. Мама огляделась с интересом, задержавшись взглядом на плохо заправленной кровати соседа, потом закусила губу и зашла в ванную комнату. — Убираются каждый день, — сказала она задумчиво, а Тецуя с интересом взглянул на ванную комнату через ее плечо. — Может, даже тараканов нет. — Конечно, со всеми теми средствами, что им выделяют. — Это заслуга главврача, — сказала Сумико, повернувшись лицом к Тецуе. — Эти деньги могли пойти совершенно не на благоустройство больницы. Тецуя только пожал плечами. Он знал от Мидоримы, что несколько недель назад этой больнице выделили крупную сумму денег, чем главврач воспользовался и закупился всем нужным по полной. Тецуя немного не понимал, что больница эта платная, и его родителям пришлось потратить немалую сумму для того, чтобы устроить его здесь. Еще и палата двухместная. — Ладно, Тецуя, я пошла, — ласково проговорила Сумико и осторожно обняла Тецую. — На связи, — она чуть отпрянула от него и подмигнула, на что Тецуя улыбнулся немного устало — боль давала о себе знать, — но вышло более-менее нормально. Они попрощались, и Сумико ушла, чмокнув Тецую в щеку и случайно огрев его по щеке своими длинными волосами во время поворота головой. Тецуя недолго смотрел в закрытую дверь, прислушивался к звукам за ней — детские голоса, плач из процедурной, шаги, разговоры и иногда смех. Тецуя зябко поежился и перевел взгляд на не закрытое жалюзи окно, подмечая, что во время капельниц и тихого часа их все же придется закрывать, чтобы солнце не слепило в глаза — в конце концов, скоро уже лето. Он тихо вздохнул и запустил ладони в свои волосы на голове, несильно сжимая их. Боль получала какое-то садистское удовольствие, мучая больного Тецую, жаль вот только, что он не был мазохистом. Он чуть помотал головой и вышел наконец из палаты, направляясь к сестринскому посту. Медсестра сказала, что первым у него на очереди — офтальмолог, и она отведет Куроко к нему, но в следующий раз он, если что, пойдет туда сам, так что дорогу должен запомнить. Куроко надеялся, что уже сегодня успеет подружиться со своим соседом, с которым в будущем и будет ходить на большинство процедур. В общем-то, офтальмолог ему ничего нового не сказал, только вот зрение у него очень сильно упало. Как-то заумно назвал его близорукость, обозвал ее прогрессирующей, говорил про скорую слепоту. Куроко передернуло — без зрения он точно не хотел остаться, а врач сделал неутешительный вывод — оно продолжит падать, и проблема не в самом глазном яблоке. В чем тогда — ответа не дал. Сказал только, что в своих очках Куроко еще что-то видит из-за того, что они довольно-таки мощные, в другом же случае он бы просто продолжил видеть расплывчатые пятна, прямо как без очков. С плохим настроением Куроко вернулся в свое отделение, где медсестра отправила его на ЭКГ. Он зашел в палату только за пеленкой, отметив, что сосед так и не вернулся. К кардиологу даже очереди не было, в отличие от того же окулиста. Куроко разделся в кабинете, мысленно хваля себя за то, что в последний раз попросил Акаши не оставлять засосов, иначе ему бы было дико неловко и дискомфортно. При воспоминании об Акаши Куроко вдруг почувствовал, как у него заалели щеки. Блядь, серьезно? Кардиолог вообще ему ничего не сказал, только после процедуры, когда Куроко с отвращением вытирал с груди специальный раствор, который по нему размазали, отдал ему результаты кардиограммы и еще какие-то бумажки, и Куроко, все больше не втыкая, что происходит, поплелся обратно в отделение, где отдал эти самые бумажки медсестре, а она отправила его в палату. На сегодня что, все? А вот в палате Куроко, наконец, встретил своего нового соседа. Невысокий, немного загорелый (оттого, наверное, его неестественная бледность не бросалась в глаза), с темными волосами и одетый в обыкновенный спортивный костюм, он стоял возле своей кровати лицом к двери и что-то быстро строчил на своем телефоне. На Куроко же, однако, внимание обратил сразу, как только он появился на пороге с пеленкой в руке. — Приветик, — улыбнулся парень, приподняв темные брови и с интересом посмотрев на Куроко, а потом пронаблюдал, как тот неаккуратно кинул пеленку на свою кровать. — Как звать? Куроко подошел к парню, отметив, что выглядит тот лет на тринадцать-четырнадцать — совсем еще мальчишка, заглянул в глаза обычного карего цвета, но из-за того, как падал свет из окна, цвет этот казался светлее и будто намного глубже. На виски в стакане смахивал. — Куроко Тецуя, — представился он, и парень сразу же бросил телефон на кровать и, пожав Тецуе руку, с интересом в глазах сказал: — Мэйтаку Рей, — и, сильнее сжимая его ладонь в своей, чуть хитро прищурился. — Я где-то слышал твое имя. — Все может быть, — Куроко, конечно, уже ничем нельзя было удивить, даже тем, что его, такого незаметного и тихого, мог кто-то знать. А ведь должно было удивить. И даже насторожить. — Ты ведь из старшей школы? — спросил Мэйтаку, наблюдая за тем, как Куроко прошел к своему шкафчику и выудил оттуда рюкзак. — На студента вуза не тянешь. — Старшая школа Сейрин, — Куроко сделал вид, что не заметил шпильку, и спокойно уже начал разгружать свой рюкзак, складывая кое-какие вещи в тумбочку. — Последний год. — О, я помню ее, — вдруг радостно выдал Рей, из-а чего заставил Куроко обернуться и посмотреть на него, чуть приподняв бровь. — Ну, как… баскетбольный матч, все дела. В прошлом году она, вроде, первое место на соревнованиях заняла… — Да, так и было, — немного расстроено сказал он, выуживая с самого дна свой сотовый телефон, не понимая, как он вообще там оказался. — Я ведь хотел поступить в Сейрин, хорошо, что передумал. Сейчас у них команда сильная, но не настолько, чтобы тягаться с другими школами. Ну нихрена себе. Сейрин-то? С Кагами? Это он с какими школами сравнивает? Если с Ракузан, то, да, там совсем другой уровень, но… Секундочку. — В какую ты школу поступил, говоришь? — спокойно спросил Куроко, садясь на больничной кровати и присматриваясь к Рею внимательнее. Ответ, в принципе, не должен был его особо удивить. — Ракузан. Ну, приехали. Первогодка Ракузан завуалировано поливал грязью его школу с достаточно сильной командой. Заслуженно, кстати, поливал. От Мэйтаку он узнал, что тому очень нравилось в баскетбольном клубе, правда, капитан его не особо-то до игр допускал по состоянию здоровья. Зато капитана, Акаши то есть, расхвалил так, что Куроко кое-как сдерживал улыбку, будто бы это его хвалят. И сильный, и умный, и заботливый, и вообще пример для подражания. Куроко, ухмыляясь, думал о том, что Акаши он об этом не расскажет. А вообще, Куроко очень даже повезло с соседом. Такие люди, как он, часто вели себя вызывающе, но на самом деле оказывались очень приятными собеседниками. Потом Куроко еще посмотрит, как будет проявлять себя Мэйтаку, в конце концов, им предстоит еще долго лежать в одной палате. *** — Я передумал насчет морфия, — вдруг ввалился в палату Итсубэ, чем сильно удивил Куроко. Мэйтаку уже спал, потому что был тихий час, а врач, как увидел это, серьезно кивнул Куроко и приложил палец к губам, будто показывая, что больше он говорить громко не будет. — В смысле? — тихо спросил Тецуя и чуть поднялся на подушке, а потом врач присел на край его постели. — Твои обезболивающие были все-таки достаточно сильными. Я изучил историю болезни дальше и понял, что Сэтоши зачем-то хотел сделать плавный переход от оксикодона к морфию, а это, как показывает практика, совершенно бесполезное занятие, именно с такой болью, как у тебя, по крайней мере. В общем-то, перед тем, как я переведу тебя на морфий, мне нужно прокапать тебе кое-какое средство, — Итсубэ говорил тихо и размеренно, так, чтобы Куроко все слышал и понимал. Затем открыл какую-то папочку и достал оттуда белые листы, исписанные иероглифами. — Оно поможет избавиться от эффекта обезболивания этих таблеток, но… всегда есть это «но», — как-то совсем безнадежно сказал врач и на секунду поджал губы. — Я думаю, ты и так понял, что мне здесь не нравится. Эффект от обезболивания пройдет совсем, даже остаточного не будет, то есть… — Мне будет больно, — просто сделал вывод Куроко, сильно нахмурившись. Врач кивнул, на секунду грустно улыбнувшись. Хоть объяснять ничего не надо. — Может, лучше не надо? — Это средство… оно обладает наркотическим действием и сильно опьяняет, поэтому боль не будет сильно просачиваться через него, но это только во время капельницы, а так… — Впрочем, как и с этими таблетками, — пожал плечами Куроко, на что врач посмотрел на него выжидающе. — Но если вы мне его прокапаете, то с морфием я не буду ощущать боль? — Да, если я сделаю тебе небольшой курс этого средства, то морфий будет иметь очень большое действие и, да, ты практически не будешь ощущать боль. — И сколько нужно капать? — поинтересовался Куроко, и ответ его очень сильно удивил. — На протяжении двух дней утром и вечером. Куроко приподнял одну бровь и посмотрел даже неверяще, и врач поспешил пояснить: — Это как перерыв, Куроко-кун, только с опьяняющим эффектом, чтобы не так сильно ощущать боль. Дело в том, что это средство не является обезболивающим, оно создает лишь иллюзию обезболивания, работает совсем по-другому, и оттого его принято применять именно в таких случаях, как твой. — А могу я узнать, что за… опьяняющий эффект? — По принципу действия похоже на наркотики, но привыкания, как ни странно, не вызывает, — пожал плечами врач, из-за чего Куроко очень сильно нахмурился. — Но в перерывах между капельницами ты будешь чувствовать боль так, как если бы никогда не принимал таблетки. Разумеется, если ты согласишься, то эти два дня выпускать тебя из отделения не будут, да и впускать кого-то к тебе тоже не особо. Но нужно также согласие родителей, — серьезно сказал Итсубэ, вновь начиная просматривать бумаги у себя на коленях. — Я решил сначала поговорить с тобой, вдруг ты бы не согласился. — Я даже не знаю, — произнес Куроко, растерянно посмотрев на врача. — Если вы считаете, что так будет лучше… наверное, стоит? — Стоит, — кивнул Итсубэ, отдавая папочку в руки Куроко. — Можешь почитать про побочные эффекты, но самые неприятные и заметные я тебе уже назвал — это наркотическое опьянение. И, разумеется, чем быстрее я тебе его прокапаю, тем быстрее мы можем приступить к обследованию. Мама сможет сегодня заехать и подписать бумаги, чтобы завтра утром уже начать? — Она говорила, что не сможет прийти, — задумчиво сказал Куроко, вспоминая слова матери. — Но если я ей позвоню, то она приедет. — Ну, хорошо, тогда после тихого часа зайдешь ко мне, отдашь папочку и заодно скажешь, когда приедет мама, — врач, выдохнув, поднялся с края постели Куроко и, кинув на того быстрый взгляд, вышел из палаты, закрыв за собой дверь. Куроко низко опустил голову, посматривая на папку у себя на руках. Нужно открыть и прочесть хотя бы пару слов об этом странном препарате, о котором он слышал в первый раз. Подобные средства вообще законны в больницах? Куроко помотал головой. Его лечит лучший врач в Японии, известный по всему миру и заслуживший признание многих других врачей. Он бы не стал рисковать своей репутацией, используя какой-то странной природы наркотические, похожие эффектом на обезболивающее средства. Это если логически подумать, что Куроко чаще всего и делал. Он закусил губу и открыл папку, начиная быстро пробегаться глазами по иероглифам. Принцип действия его не особо-то и интересовал, поэтому Тецуя пролистал первые страницы, практически дойдя до конца папки, пока ему на глаза не попалось словосочетание «побочные эффекты». Тяжело вздохнув, он внимательно вчитался в текст, подмечая, что, вообще-то, побочных эффектов тут много настолько, что лучше бы он не соглашался на подобную затею. Куроко, почувствовав вибрацию, захлопнул папку и положил ее на тумбочку, с горечью понимая, что он не чувствует никакой опасности. Этот человек располагал к себе, и ему хотелось довериться. Он выудил из-под подушки планшет, вчитываясь в сообщение от Кисе, и, быстро настрочив ему ответ, перешел к диалогу с Акаши, который сейчас сидел на уроках, впрочем, как и остальные его друзья. Акаши уже говорил ему о том, что навестить его именно сегодня не получится, и теперь Куроко с досадой поджимал губы, пока писал ему сообщение о том, что в следующие два дня к нему никого не будут пускать. На вполне логичную просьбу пояснить, Куроко ответил, чтобы тот перезвонил ему, как будет возможность, а сам взял с тумбочки телефон и позвонил матери. Та взяла трубку почти сразу, и Тецуя постарался ей кратко описать ситуацию. Услышав, что ее сын согласен на подобную авантюру, она сказала, что заедет сразу после работы и подпишет нужные документы. Круто, еще одна точка невозврата. Куроко цыкнул, убрал планшет с телефоном подальше и лег на кровати, снимая с лица очки. Лежать под капельницами очень тяжело, это дико выматывает, а тут еще какой-то наркотический эффект… нет, ему точно стоило в тот раз попробовать траву, чтобы хотя бы примерно представлять, что это такое. Если судить по словам того же Акаши, который, в отличие от него, все-таки решился за компанию покурить, то в траве нет ничего особенного — просто полное расслабление и потеря ощущения собственного тела, ну, и еще вечно хочется улыбаться и ржать как конь. Но ведь трава — это наркотик природного происхождения, а то, что будут капать ему — химического. Именно этот факт немного смущал Куроко. Акаши перезвонил ему через пятнадцать минут, и Куроко, пока разговаривал с ним об эффекте от травы, все время посматривал на мирно сопящего Мэйтаку, который даже ни разу не проснулся за все то время, что он разговаривал с врачом, матерью и, вот, с Акаши. — У меня правда сегодня не получится прийти, Тецуя, — говорил он, и в его голосе Куроко замечал почти безысходные нотки. Акаши говорил про важную тренировку, на которой он просто не может не присутствовать. Однако Акаши не любил оправдываться лишний раз, впрочем, как и Куроко, поэтому сейчас просто ставил того перед фактом. — Я понимаю, Сей-кун, все нормально, — тихо заверил его Куроко, все же недовольно поджав губы, чему сам удивился. — Получается, мы увидимся только через… дня три-четыре? — Так и получается, — устало выдохнул он в трубку. Немного неприятно — в конце концов, Куроко очень хотел находиться рядом с Акаши, чувствовать его поддержку где-то рядом, а не за километры по телефонной связи. Он немного удивился собственным мыслям и даже тихо фыркнул, а после окончания разговора попробовал поспать до конца тихого часа. Голова болела размеренно, но от этого не менее сильно, таблеток Куроко пока что не лишили, да и если лишат… он будет под кайфом. Наверное, все-таки стоило уточнить этот момент у врача, когда он относил ему папку после тихого часа и говорил, во сколько примерно подъедет мама. Сумико убежала почти сразу после того, как подписала бумаги. Правда, поцеловала Куроко в лоб, сказала, что все будет хорошо, и даже если они не будут видеться целых два дня, они все равно будут друг с другом на связи. Куроко кивал, когда было надо, но фраза про «все будет хорошо» вечно смущала его настолько, что даже приводила в уныние. Зато к нему после тихого часа пришел Кисе, один, но Куроко было достаточно и этого. Он смог объяснить Кисе про странное средство, которое выписал ему врач, и тот очень сильно нахмурился и немного возмутился. — У меня плохое предчувствие, — вдруг выдал Кисе после того, как с минуту жевал свою нижнюю губу и смотрел в землю. — Та же фигня, — фыркнул Куроко, прекрасно понимая, что чувствует Кисе. У него и у самого было не очень спокойно на душе. Вечно с этими больницами все не так просто, как кажется. На территории больницы гуляло много людей, в основном, конечно, дети-пациенты и их друзья, было вполне себе достаточно ровесников Кисе и Куроко, и оба только поджимали губы, когда ловили на себе заинтересованные взгляды. В основном девчачьи, конечно, но их это мало волновало. Кисе не окружила стайка фанаток, и он впервые за всю жизнь был рад этому факту, ведь без них он мог поговорить с Куроко спокойно и никуда не торопясь. В последнее время Куроко очень нравилось общение с Кисе — оно было каким-то размеренным и спокойным, не то, что раньше, а Куроко, который уже устал от вечного балагана вокруг себя (пьянки не считаются), очень ценил подобные разговоры. Прощались тогда, когда время посещения было закончено, и прощались долго и даже неохотно, Куроко словно пытался зацепиться за Кисе, не отпускать ту единственную ниточку, которая, как он думал на данный момент, связывала его с реальным миром, не давая окунуться, еще толком не влившись, в серые больничные будни. В палате его встретил улыбчивый Мэйтаку, с которым они потом вместе сходили на ужин, где Куроко наконец познакомился еще с парочкой людей, с которыми в будущем на тихом часу обязательно будет весело проводить время. А уснул Куроко, как всегда, за полночь, убаюканный греющим душу диалогом с Акаши. Рано утром Куроко разбудила медсестра, заставляя идти его в процедурный кабинет даже толком не проснувшись. Там у него взяли кровь из вены, но предварительно Куроко отстоял небольшую очередь, и отправили восвояси, то есть обратно в палату. Спать больше не хотелось, голова заныла очень неприятной болью, и Куроко, посмотрев на Мэйтаку, который после забора крови повалился обратно на кровать, поджал губы и взял из своей тумбочки рыльно-мыльный набор, намереваясь занять ванную и привести себя в порядок. А после того, как он умылся и переоделся в обычную свою одежду, пришла медсестра, пока что без капельницы, и участливо спросила, не хочет ли он позавтракать. Куроко покачал головой — больничную еду он не особо любил, особенно каши на завтрак, но медсестра сказала обязательно поесть, поэтому Тецуе пришлось ее заверить в том, что у него есть кое-какая еда и сейчас он покушает. Медсестра, удовлетворенная таким ответом, покинула палату, а Куроко пришлось переться в столовую, чтобы взять из общего холодильника предварительно подписанное его именем бенто. До завтрака был еще целый час, а, как Куроко понял, чем быстрее ему поставят капельницу, тем лучше. Неохотно ковыряясь в рисе, он гнал от себя такие ненужные сейчас мысли и пытался хоть немного расслабиться. Когда в палату вошла медсестра вместе с капельницей в одной руке, Куроко уже был напряжен до предела и пытался невозмутимо выключить планшет, чтобы его никто не беспокоил. Иглу женщина, на радость Тецуе, ввела нормально и сразу попала в вену, из-за чего он даже немного расслабился. Еще один пунктик, который Куроко не любил в больницах — криворукие медсестры. Она отрегулировала скорость падения капель и бросила взгляд на Мэйтаку, который наконец-то поднялся с кровати и недовольным взглядом осмотрел своего соседа по палате. В том, что у Куроко есть сосед, были определенные плюсы — например, если капельница закончится, он всегда сможет быстро позвать медсестру. Ну, а еще развлечь его, сидя на постели Куроко и рассказывая какую-нибудь интересную вещь. Мэйтаку чем-то был похож на Кисе — шумный, любящий общение и такой же не до конца понятый даже тем же Куроко. Сначала в капельнице не было ничего особенного — левая рука, в которую была введена игла, постепенно переставала ощущаться, ладони становились ледяными и влажными — Куроко даже для интереса попросил Мэйтаку потрогать его ладонь, к чему Рей сначала отнесся скептически, а потом, когда взял чужую ладонь в свою, в удивлении расширил глаза и выдал охрипшим голосом: «Ну нихрена себе». — Как у мертвеца, — вздрогнув и убрав свою ладонь, обтирая ее о штанину, сказал Рей, и Куроко даже не обиделся. На правду не обижаются. Да, сначала все было как обычно. Зато потом. Когда капельницу убрали спустя полтора часа, медсестра прижала пропитанную в спирте ватку к поврежденной иглой коже на руке Куроко и сказала немного полежать, а не сразу же отправляться в туалет. А туда, кстати, хотелось очень сильно. Куроко просто лежал, прижимая ватку к руке, пялился в потолок и все думал о том, а когда же появится тот самый опьяняющий эффект, о котором говорил врач? Затем, когда уже не было сил терпеть, Куроко осторожно сел на кровати, подмечая любое изменение в своем состоянии, а потом опустил ноги на пол, постепенно принимая вертикальное положение. Перед глазами не потемнело, только вот когда он пошел по направлению к уборной, ему казалось, что шел он совсем неуклюже, но это явно было не то. А еще боль будто притупилась, не так сильно давя на его многострадальную голову. Куроко дошел до туалета без всяких приключений, справил нужду тоже без них да и у зеркала стоял, промывая руки с мылом, без особого интереса разглядывая бледную кожу и синяки под глазами. И как Акаши только все еще любит вот это? Зато у него глаза красивые. Или нет. На вкус и цвет. Куроко проморгался и вышел из туалета, замечая, что движения его стали действительно какими-то мало контролируемыми. Но это явно не то, но с легким опьянением все-таки сравнить можно, да и боль хоть и притупилась, но не пропала полностью. Мэйтаку уже ушел на завтрак, поэтому Куроко просто завалился на свою кровать и вновь достал планшет, просматривая сообщения от знакомых и друзей, но отвечая только Акаши. На вопрос «ну и как оно?» написал, что пока никак, но еще не вечер, и вышел из сети. А вообще, Куроко немного боялся вечера. Точнее, ночи. Перед глазами все странно расплывалось, хотя Тецуя и был в очках. Ничего не понимая, он тер глаза кулаками, пытаясь сфокусировать зрение хотя бы на чем-нибудь, но после нескольких неудачных попыток просто снял очки, положив их на тумбочку, и завалился обратно на кровать. В груди было неприятное чувство беспокойства, но Куроко почему-то не боялся, что оно перерастет в страх. Мэйтаку, вернувшийся с завтрака, увидев, в каком состоянии он находится, позвал медсестру, чтобы она взглянула на него. Куроко уже чуть заметно трясся, будто от холода. Так и должно быть, сказала женщина. И Тецуя на эту фразу с ненавистью поджал губы, пытаясь расслабиться. Все тело постепенно становилось ватным, боль, кажется, была в полном ахуе от происходящего — хотя, может, Куроко казалось, что она стояла рядом с ним и хмурилась так по-детски, будто маленький ребенок, — ведь Куроко никогда не пробовал наркотики. Он провалялся в каком-то подобии беспамятства примерно до тихого часа, за это время к нему несколько раз зашла медсестра и два раза врач — никто ничего особо не говорил, а вот Мэйтаку как-то странно поглядывал на него. Кажется, жалостливо. А потом началась такая боль, что Куроко просто тихо выл, сжимая волосы на голове и чудом не выдергивая их клочками. Он скрутился на кровати, поджимая ноги к груди и будто убаюкивая самого себя. Боль накатывала адскими волнами, обрушивалась так, что Куроко невольно вздрагивал, дышал, будто задыхался, и с силой надавливал на свою голову в попытках раздавить боль изнутри. Легче не становилось, а это все из-за того, что он просто-напросто не выпил гребаные таблетки. Всего-то. Это и есть наркотическое опьянение? Значит, так себя ощущают наркоманы — им доставляет огромное удовольствие то, как от ужасного давления в затылке голова будто трещит по швам и готова в любой момент взорваться? Поэтому они постоянно колются? Это и есть кайф? Теперь понятно, почему курс рассчитан лишь на два дня. Вопрос только, почему не несколько раз в день, а только утром и вечером? Куроко не доживет до вечера. Он несколько раз отключался от дикой боли, заливался слезами, тихо поскуливал и выл, точно дикий зверь, пойманный в капкан, задыхался, пытался баюкать себя, чтобы провалиться в глубокий сон, а не просто отрубиться на несколько мгновений, но этого не получалось. Видимо, кто-то сверху все же решил пожалеть его, раз медсестра принесла капельницу вместе со второй медсестрой, которая, пока одна пыталась вставить иглу в вену, прижимала Куроко к кровати, чтобы он не возился и случайно не сместил иглу куда-то не туда. Только когда Тецуя, наконец, смог расслабиться, почувствовав, как боль постепенно перекрывается, женщина отпустила его и оставила одного — Мэйтаку целый день провел в чужой палате, не в силах слушать, как загибается и скулит от боли другой человек. Почему Куроко не умер от этой боли? И, вообще, какая тогда боль будет перед смертью? Бывает хуже? Он, утирая слезы на заплаканном лице, провалился в глубокий беспокойный сон, надеясь, что хуже не бывает. Утро встретило его яркими солнечными лучами, новой порцией боли и медсестрой с капельницей. Еще один день предстояло провести в точно таких же метаниях? А он выдержит? Женщина поджала губы, когда вставила иглу уже в третий раз в одну и ту же вену, потому что Куроко вряд ли захотел бы менять руку, да и не объяснишь ему, зачем это нужно, в его нынешнем состоянии. Пока в его организм поступало это странное средство, необычно притупляющее боль и заодно все ощущения в теле, он мог спокойно дремать, наслаждаясь своеобразным затишьем перед бурей. Потому что дальше все началось сначала. Точнее, не сначала, а с того момента, на котором они остановились вчера вечером. С громадной волны боли то есть, которая заставила Куроко согнуться в три погибели, чувствуя, как кто-то внутри его головы царапал стенки черепа длинными острыми когтями, явно стараясь проделать себе путь наружу. Он даже не мог сейчас ни с чем сравнить эти ощущения, эту незабываемую, пытающуюся раздавить боль, он не мог даже соображать нормально — все мысли будто пропали из его головы, освобождая все место для боли, чтобы она заполнила каждую клеточку, мягко перешла на лицо и шею и так дальше, до самых ног. И не было никакой темноволосой девочки с пустым взглядом рядом с его кроватью, была самая настоящая боль и странный голос, который, казалось, слышался из-под воды и оттого казался очень неразборчивым. Но после того как он повторил одно и то же слово несколько раз, Куроко понял, что он говорил ему. «Сдохни». От очередной вспышки боли, больше похожей на оглушающий и изнутри режущий глаза фейерверк, Куроко отключился особенно надолго, даже перестал дышать на какое-то время, получая некое подобие удовольствия от того, что боль теперь ощущалась не так остро, как за пару секунд до этого. Даже не так, боль будто отошла на второй план, перекрылась, а потом и вовсе не чувствовалась. Как и все тело в целом. Все-таки умер? — Куроко-кун, проснись, — просил его смутно знакомый голос, но Куроко не особо горел желанием открывать глаза. Тьма, что окутала его мягким коконом, была слишком уютной, и из нее совершенно не хотелось выбираться. — Это последняя. Пожалуйста, открой глаза. Кто-то бесцеремонно потряс его плечо, заставляя все-таки выпутаться из такой приятной тьмы и нехотя открыть глаза. В следующее мгновение на его взмокший лоб легла большая ладонь, а потом откуда-то послышалось цыканье. — Ты проспишь всю ночь, а сразу утром тебе поставят капельницу с морфием. Куроко-кун, ты слышишь? Да черт. Он же только что умер. А вообще, это было приятно. Зато теперь понятно, почему ему так понравилось это чувство в первый раз. Он пытался сфокусировать взгляд на своем враче, а это был он, вероятнее всего. Когда Итсубэ поймал более-менее осмысленный взгляд, то отрегулировал частоту падения капель в капельнице и ушел, а Куроко мгновенно провалился в сон без сновидений, все же чувствуя боль где-то на периферии сознания. Он только-только раскрыл глаза, а уже видел перед собой медсестру с такой заветной капельницей, которая спасет его от ужасной боли хотя бы на пару часов. Не просто притупит, а уберет ее, пусть она и вернется, но зато какое-то время ее не будет совсем. Это радовало до такой степени, что его даже не волновали слова медсестры о том, что капельница будет всего на полчаса, потому что даже такого времени вполне себе хватит. И действительно хватило. Куроко не помнил, что он делал эти полчаса, но, вероятнее всего, спал, зато, когда капельницу убрали, в голове стало кристально чисто. И Тецуя, тяжело вздохнув, смог наконец подняться с кровати и на негнущихся ногах дотопать до ванной, проведя там целый час, пытаясь прийти в себя и вернуться в реальный мир. Он будто через ад прошел. В зеркало было страшно смотреться, и Куроко долго игнорировал его, простояв под струями теплой воды около часа, смывая с себя пот и слезы и понимая, что никто из близких не должен увидеть его в таком состоянии. К зеркалу было страшно подойти, но Куроко переборол себя, заглядывая в него и тихо охая, сразу же отводя глаза. Они были красные, как у наркомана, лицо было зареванное и до ужаса бледное, синяки под глазами стали такого насыщенного синего цвета — ну прямо как глаза у Аомине. Куроко был совершенно без понятия, как он будет устранять последствия этого безумия, и долго умывался, прожигая взглядом собственное отражение в зеркале и проклиная все на свете. Его одежда была насквозь мокрой от пота, поэтому он, кутаясь в прихваченное по дороге полотенце, вышел из ванной с одеждой в одной руке, не обращая внимания на Мэйтаку, который изредка поглядывал на него со своей кровати. Переодевшись в чистую одежду, Куроко заметил на своей кровати стопочку нового постельного белья и перевел вопросительный взгляд на Рея. — Медсестры сказали, чтобы ты перестелил белье и отнес старое в корзину, — ответил Рей, на что Куроко тихо вздохнул и принялся перестилать смятое, мокрое от пота и слез постельное белье, а после, на чуть шатающихся ногах, вышел из палаты, чтобы отнести его в специальное помещение, о месторасположении которого ему сказал Мэйтаку. Мэйтаку же решил, что говорить Тецуе о том, что за час, проведенный им в ванной, медсестры заходили больше пяти раз, напряженно вслушиваясь в звуки воды за закрытой на замок дверью, не будет. Боялись, что тот может грохнуться в обморок. В принципе, Куроко переживал и не такое, но это все же было самым ужасным в его жизни. Куроко, вернувшись в палату, уселся на чистую постель и начал прожигать взглядом непонимающего Мэйтаку. — Ты меня таким не видел, — спокойно сказал он, смотря, как Мэйтаку показалось, в самую душу. Даже сейчас, когда Куроко был таким бледным и с зареванным лицом, его взгляд, хоть и усталый, оставался таким же пронзительным и холодным, будто бы это не он корчился от боли два дня подряд. — Мне это не нужно, — Рей пожал плечами будто безразлично, хоть и на самом деле его почти передергивало от этого взгляда. — Прости за доставленные неудобства. Голос Куроко звучал настолько спокойно, что он и сам верил в то, что все сложилось хорошо. Он потер глаза руками, не обращая никакого внимания на чуть шокированного таким диалогом соседа, и взял с тумбочки свой телефон, начиная набирать маму, а другой рукой включил планшет. Спокойно рассказал ей, что все хорошо, ни о чем беспокоиться не стоит, что капельницу с обезболивающим ему уже поставили, и, да, женщина, конечно же, может зайти к нему сегодня вечером и посмотреть на него. Только теперь Куроко будто в задумчивости надул губы и размышлял о том, успеет ли его лицо прийти в нормальное состояние до вечера. В интернете он написал ребятам одно простое предложение. «Я живой». Акаши позвонил ему минут через пятнадцать, когда Куроко лежал с закрытыми глазами и наслаждался тишиной в голове и странной усталостью во всем теле. Когда боли не было, жизнь будто обретала смысл. А разговаривал он с Акаши так, будто ничего не случилось. Да нет же, это не он рвал волосы на голове, стонал, ревел и хотел сдохнуть от дикой боли, вам просто показалось. Куроко будет придерживаться такой позиции — в конце концов, его близким не обязательно знать о том, какой силы боль может разрывать его голову. Куроко услышал, как медсестры ходят по палатам и зовут всех детей на завтрак, и только сейчас понял, что он ни черта не ел целых два дня. Мэйтаку поднялся с кровати и выжидающе посмотрел на Тецую, и тот попрощался с Акаши и прихватил свою кружку с тумбочки, направляясь вместе с Реем в столовую. Поесть было надо, хоть и не особо хотелось. В столовой дети бросали на него странные взгляды, и Куроко искренне надеялся, что это лишь из-за состояния его лица. За столом он осторожно поинтересовался у своего соседа: — Я ведь не орал как резаный, да? Рей покачал головой, но сказал, что о состоянии Куроко знали все пациенты в отделении, но при всем при этом никто, кроме него, медсестер и врача не видел, как сильно ему было больно. — Всем было просто-напросто страшно заглянуть в палату, даже маленьким детям, — сказал Мэйтаку, начиная улыбаться своему другу, у которого он, кстати, и проводил дни, пока Куроко метался по кровати. Тецуя тоже улыбнулся знакомому парню, который присел к ним за стол, и продолжил дальше ковыряться ложкой в вполне съедобной каше. Только вот аппетита не было, что странно в его нынешнем состоянии. А после завтрака был обход. Врач сначала осмотрел Мэйтаку, говоря ему что-то о вполне себе хороших анализах и о том, что нужно пропить еще один курс таблеток, и Рей может отправляться домой до следующего года. А потом врач посмотрел на Куроко. — Как себя чувствуешь? — Спасибо, после двух дней адской боли — просто прекрасно. Врач поджал губы на такую пропитанную ядом речь, а Куроко попытался спокойно выдохнуть, уговаривая себя не раздражаться. Эта боль была нужна, чтобы его тело нормально реагировало на морфий, зато теперь ему не будет так сильно больно, зато теперь он сможет нормально соображать, зато теперь… Это же стоило того, да? — Завтра у тебя МРТ головного мозга, — сказал врач, перелистывая больничные листы, — а сегодня — ничего, так что отдыхай. Смысл этих слов дошел до Куроко только тогда, когда врач уже покинул его палату. Завтра ему наконец-то скажут, сдохнет он, как и ожидалось, не дожив до двадцати, или что-то все-таки можно сделать. Куроко все еще надеялся на первое и не видел ничего хорошего во втором. Он уже привык жить с мыслью о том, что скоро умрет, у него даже не было никаких конкретных планов на жизнь, все его раздумья вечно обрывались на том, как он в будущем окончит школу и будет целый год сидеть дома, потому что идти в университет смысла нет. Да и в какой университет-то податься? Он бы, конечно, с удовольствием пошел в медицинский на того же психиатра, тем более, что такой вид работы ему очень доставлял. Но. О таком нельзя было думать. Мэйтаку ушел на процедуры, а Куроко остался в палате один, понимая, что до обеда еще около четырех часов, а он дико хочет спать, поэтому не придумывал ничего лучше, кроме как завалиться на бок, укрывшись одеялом и положив очки где-то рядом, и уснуть. Он проспал обед, а проснулся под конец тихого часа, вяло улыбнулся двум ребятам, которые сидели за столом и играли с Реем в карты, и потянулся за планшетом. Акаши сильно обрадовал Куроко сообщением о том, что он обязательно придет сегодня навестить его сразу после тихого часа, и теперь Тецуя с позабытым трепетом в груди ждал, когда его, наконец, выпустят из отделения на улицу. Куроко долго смотрел на себя в зеркало в туалете, оттягивал бледные щеки и сначала с недоумением рассматривал кровоточащие губы, приближаясь к зеркалу ближе и начиная тянуть их пальцами. Больно, но не смертельно. Да господи, ему теперь никакая боль не страшна. Кстати, да, морфий — все-таки действительно очень мощное средство, потому что Куроко за все то время, что провел без капельницы с обезболивающим, еще ни разу не почувствовал ни отголоска боли. В принципе, он выглядел под стать смертельно больному человеку, поэтому Акаши не должен был ничего особенного заподозрить. Пусть думает, что он два дня пролежал под кайфом. Пусть все так думают. Ему неприкрытая жалость совершенно не нужна. Когда Куроко вышел на улицу, он около пяти минут стоял возле входа в терминал, просто запрокинув голову и наслаждаясь лучами солнца, что так ласково грели его бледную кожу на лице. Стоял, наслаждаясь пустотой в голове, улыбался чуть заметно, понимая, что самое страшное сегодня осталось позади. А позже, встретив Акаши возле входа на территорию больницы, расплылся в такой довольной лыбе, будто бы все хорошо, будто бы все замечательно. Но, боже, как же он был рад видеть Акаши, радостная улыбка которого предназначалась ему и только ему. Куроко просто повис на Сейджуро, крепко обнимая, без всяких приветствий и прочих слов, шумно выдохнул ему в шею, проведя по ней самым кончиком носа, и прикрыл глаза, чувствуя, как его обнимают в ответ. Так же искренне, осторожно прижимая к себе, а потом, чуть повернув голову, Сейджуро невесомо поцеловал Куроко в висок. Акаши сразу же подметил слишком бледную кожу, слишком неестественно блестящие глаза, даже немного отекшее лицо, будто Куроко только недавно плакал. А после, заключив Тецую в осторожные объятия, понял, что, просто проведя ладонями по чужим бокам, можно с легкостью пересчитать ребра. Настолько сильно Тецуя похудел всего-то за два дня. У Куроко все было в порядке. Все было потрясающе. Самовнушение, вообще, сильная вещь, и чем чаще Куроко будет твердить себе о том, что все отлично, тем быстрее он в это поверит. Ничего ведь особенного не произошло, так? Подумаешь, голова болит. Ну, ладно, адски болит, болит так, что хочется биться ею об стену, но с кем не бывает? Куроко осторожно вдохнул такой знакомый и родной запах, наслаждаясь такой нужной ему сейчас близостью. И даже все равно на то, что они стояли обнявшись на постепенно наполняющейся людьми территории — это же больница, Куроко не удивится, если на них никто не обратит внимания. Они даже словом не обмолвились — прикосновения всегда скажут больше, чем пустые речи. Куроко, будто несмело, прикоснулся к мягким волосам Акаши, ближе к загривку, и осторожно провел ладонью, и Акаши обнял его крепче — так, что складывалось впечатление, что он совершенно не собирается его отпускать. У Куроко было такое чувство, будто они не виделись вечность, хотя раньше и разлучались на куда больший промежуток времени, чем три дня. — Надеюсь, что ты весишь хотя бы килограмм пятьдесят, — усмехаясь, сказал Акаши, и Куроко приоткрыл глаза, сводя брови к переносице. — А даже если не вешу, то что? — Тебя сдует ветер. Куроко на такое коротко рассмеялся и чуть отстранился, смотря в ласково глядящие глаза и приподнимая бровь. — Значит, худеющих девочек, которые весят чуть больше сорока килограммов, ветер не сдувает, а меня сдует? — поинтересовался он, ладонями оглаживая широкие плечи Акаши. — Эти худеющие девочки носят с собой десятикилограммовые сумки, а у тебя за спиной вечно только рюкзак с ключами. Куроко улыбнулся, окончательно отлипая от Акаши, и повел головой, оглядываясь. Всем действительно было на них до лампочки. А вообще, Куроко хотел бы задать Акаши один провокационный вопрос, из ответа на который он бы мог сделать много выводов, как хороших, так и не очень. А вся фишка в том, что, даже если Акаши ответит неправду, Куроко все равно это узнает — по глазам все видно. Но он не спросит, потому что не хочет услышать или увидеть ответ, который ему не понравится. Боится. «Тебя ведь не волнует состояние моего тела, да?» Куроко улыбнулся, чуть поджимая губы, и пригласил Акаши прогуляться по территории больницы, говоря о том, что она просто гигантская и густо озелененная. И да, если они побродят здесь достаточно, то точно должны найти безлюдную тропинку. Они шли неторопливым шагом, Акаши спрашивал о том, почему Куроко целых два дня не выходил на связь, и ему пришлось изворачиваться и откровенно врать о том, что под кайфом у него перед глазами все расплывалось и он даже видеть-то толком не мог. Ложь во спасение, так это, кажется, называется? В таком случае, Куроко всю свою сознательную жизнь лгал во спасение. И, видимо, лгал очень профессионально, если Акаши поверил. Смотрел чуть искоса, слушал очень внимательно, запоминал, наверняка анализировал. Тогда Куроко пришлось запомнить свою ложь, чтобы и остальным ребятам, если те спросят, рассказывать ту же самую историю, а иначе получится очень неловко. В свою очередь, Куроко поинтересовался у Акаши, знает ли он парня по имени Мэйтаку. Акаши, задумавшись буквально на секунду, ответил, что, да, знаком, и Мэйтаку Рей — очень способный первогодка, который не может показать всю свою силу в баскетболе из-за состояния здоровья, и потому вряд ли попадет в основной состав. В общем-то, Акаши отзывался о Рее очень даже положительно, говорил, что Мэйтаку — добрый и отзывчивый парень, правда немного заносчивый в плане общения, но это должно пройти с возрастом, что случилось с Кисе. Не один только Куроко все-таки заметил схожесть этих двух ребят. Безлюдная тропинка была найдена быстро, Куроко с Акаши сами не заметили, как зашли на нее. Вернее, это была даже не тропинка — узкая улочка с парой скамеечек, а с обеих ее сторон — деревья. Странно, что никого не было ни позади, ни спереди —место-то очень красивое, тихое. Романтичное даже. Куроко остановился, с интересом оглядываясь, а потом обернулся к Акаши, улыбаясь самыми уголками губ. Подошел ближе, протянул правую ладонь к его лицу и, будто боясь, что от прикосновения Акаши исчезнет, медленно очертил его скулу, неотрывно смотря в глаза. Повел руку ниже, к шее, касаясь самыми подушечками пальцев, подошел еще ближе, практически не оставляя места между собой и Акаши. Куроко медленно положил другую ладонь на чужую талию, плавно перемещая руку на поясницу, и следил за любыми изменениями в поведении Акаши. Вот дыхание сбилось, когда Куроко потянулся к пухлым губам, вот Акаши сам прижал его ближе к себе, оглаживая бока слишком медленно и эротично, будто в первый раз. Вот он прикрыл глаза, когда Куроко коснулся его губ совсем невинно, и не спешил отвечать — так поцелуй растянется надолго, а это было жизненно необходимо Куроко. Он целовал осторожно, все-таки прикрыл глаза и получал удовольствие от того, что Акаши понял, что он от него хотел. Чувствуй. Насколько это медленно и оттого мучительно, нежно, оттого бросало в дрожь, оттого сбивалось дыхание. Это был просто поцелуй, который дальше не зайдет, да и об этом можно благополучно забыть. Близость, подобная этой, и чувственные поцелуи казались куда более интимными вещами, чем тот же секс. Осознай. Жизнь — лишь мгновение. То, что происходит сейчас, произойдет лишь один раз, и как бы сильно ты ни захотел повторить, у тебя ничего не получится. Каждое событие уникально, каждая секунда, которую ты действительно проживаешь, ценна. Каждый вдох может стать последним. Как много можно понять, когда любишь смертельно больного человека? Помни. Жизнь скоротечна. Как бы сильно тебе ни хотелось, ты не сможешь замедлить ее, но ты можешь растянуть мгновение. Только, пожалуйста, убедись перед этим, что ты действительно хочешь растянуть его, что ты не будешь жалеть об этом когда-нибудь, когда уже будет поздно. Время не вернуть — оно утекает сквозь пальцы, но делает это как-то совсем незаметно. Настолько незаметно, что ты даже не поймешь, что наступил конец. Если Куроко и хотел передать все свои мысли через поцелуй, то у него это получилось. Потому что Акаши вдруг перестал ему отвечать, из-за чего Куроко приоткрыл глаза, непонимающе отодвигаясь, но тот только обнял его, переместив одну свою руку с талии на голову и зарываясь в мягкие светлые волосы, и Куроко пришлось тяжело вздохнуть и уткнуться Сейджуро в плечо, вновь закрывая глаза. Прикосновения всегда скажут больше, чем слова. *** — Куроко, не хочешь принять участие в теории заговора? Куроко отвлекся от планшета и перевел взгляд на Мэйтаку, который с блеском в глазах присел на край его кровати и начал смотреть выжидающе. Куроко осторожно поинтересовался: — Что еще за теория заговора? — О, знаешь, два дня назад к нам положили одного пацана, — начал горячо рассказывать Рей, иногда отводя взгляд и жестикулируя, — так он уже успел всех достать! Слишком назойливый, болтает без умолку, лезет не в свое дело… — Прямо как ты, — бесцеремонно оборвал его Куроко, ровно смотря на Мэйтаку. Тот возмущенно задержал дыхание, свел брови к переносице и сел, мгновенно нахохлившись. Сделал вид, что обижается — Куроко еще в первый день понял, что этому парню глубоко по барабану на то, что о нем думают или говорят. — И все же, — пробубнил Мэйтаку, будто нехотя косясь в сторону усмехающегося Куроко, — мы сегодня ночью хотим ему отомстить. — Намазать зубной пастой пятки? — Оно самое! — обрадовавшись, сказал Рей, разворачиваясь к Тецуе всем корпусом. — Так ты в теме? Куроко на секунду задумался, вспоминая времена летних лагерей и издевок над Аомине. Тот, кстати, до сих пор не знает, кто именно из его нерадивых сокомандников потратил на его пятки, грудь и лицо целый тюбик зубной пасты. А еще и постельное белье испачкал. Разумеется, Куроко с Кисе молчали в тряпочку и незаметно переглядывались между собой, когда речь заходила о подколах Аомине. Поизмываться над Дайки они любили. — Все настолько плохо с этим парнем? Сколько ему лет вообще? — спросил он, откладывая планшет рядом с подушкой и садясь на кровати. Кинул быстрый взгляд на окно — темнело. Скоро ему поставят капельницу. — А какая разница? — непонимающе спросил Мэйтаку, чуть щуря свои карие глаза. — Большая. Детям свойственно раздражать других. Издержки возраста и все такое прочее, — смутно пояснил он, имея в виду, что издеваться над десятилетним ребенком, пусть и назойливым, он не будет. — Двенадцать ему, а ведет себя… как отсталый какой-то. Куроко в негодовании вздернул тонкие брови и посмотрел на Мэйтаку во все глаза. — Мы, вообще-то, в неврологии лежим. Тебе название отделения как бы не намекает? — спокойно спросил он, но где-то в груди у него зарождалось неприятное чувство. Куроко, конечно, знал, что дети сейчас не самые понимающие пошли, да и жестокие больно… Господи, да Мэйтаку же всего-то на два года младше него! — Да нет же, я не об этом! — замахал руками Рей, будто бы почувствовав, как мгновенно поменялся настрой Куроко. — Он нормальный. Относительно… короче, не хочешь, не надо. Куроко смотрел на подобравшегося Мэйтаку снисходительно, сжал одну свою ладонь в другой, с силой надавливая на пальцы. Почувствовал вибрацию от планшета, но проверять вероятное сообщение не спешил, чуть склонил голову, когда Мэйтаку начал расчесывать свои густые черные волосы ладонью, пропуская пряди сквозь пальцы, и Куроко показалось, будто этим жестом он пытался отгородиться от его пристального взгляда и создать иллюзию призрачной уверенности в себе. Куроко чуть улыбнулся, понял, что неприятное чувство в груди отошло на второй план, зато теперь ощущал не ясно откуда взявшийся азарт. — Относительно чего, Мэйтаку-кун? — скрывая усмешку, спросил он, и Рей мгновенно поднял на него свой взгляд. — Относительно тебя, меня… — Мэйтаку повел плечом, неприятно морщась, на что Куроко вздернул свою бровь. Это еще что такое? — С позвоночником у него что-то, короче. Ничего серьезного, — Рей уставился на Куроко, ожидая, когда он все же ответит хоть что-нибудь на его предложение. Банального «да» или «нет» будет вполне достаточно. — Человек лежит в неврологии из-за позвоночника, но ты говоришь, что у него нет ничего серьезного? Как интересно. — Боже, Куроко! — воскликнул Рей, вскакивая с чужой кровати. Куроко улыбнулся — еще немного, и этот Мэйтаку будет рвать и метать. — Просто скажи уже, будешь ты помогать нам или нет! — А нам — это кому? — все так же спокойно поинтересовался он, наблюдая, как постепенно закипает Мэйтаку. Эмоциональный ребенок ему попался в соседи. Рей тяжело вздохнул, явно заставляя взять себя в руки. Куроко подметил подрагивающие ресницы и дрожащие руки. Наверное, лучше не доводить его до бешеного состояния. В конце концов, во всем надо знать меру, хоть и Куроко дико хотелось кого-нибудь взбесить и вывести из себя. — Если согласишься, скажу. Рей смотрел, скрестив руки на груди, таким простым жестом сразу же отгораживаясь от Куроко и его влияния. И Куроко усмехнулся, осторожно лег на кровати, взял планшет в руки и сказал: — Я, в принципе, не против. Мэйтаку сразу же убрал руки с груди и резво сел на кровать Куроко, начиная рассказывать ему о том, что он и еще двое ребят уже надумали. Один парень — хороший друг Мэйтаку, с которым он лежит в больнице не в первый раз, в общении Куроко он не особо привлек, но как человек был неплох, по крайней мере, Куроко так показалось. И девушка, как Куроко понял, с ней Мэйтаку тоже лежал не в первый раз, и, что самое интересное, ей было восемнадцать лет. Он пообщался с ней пару раз, оставшись в приятном расположении духа — в конце концов, девушка была не особо навязчивой и говорила только по делу. А еще Куроко привлекли ее руки. Он чисто случайно посмотрел на них и просто подвис. Тонкие запястья и длинные изящные пальцы с короткими ногтями. Руки музыканта, с легкостью берущие целую октаву на пианино. Куроко заметил, что у него какой-то фетиш на музыкантов. — У меня будильник на три часа ночи, но ты тоже поставь, а то вдруг я не проснусь, — пояснял Мэйтаку после того, как рассказал основную часть плана. Было удобно то, что палаты двух других ребят находились в одной с их палатой стороне от поста, но неудобно то, что палата нужного им мальчика — была практически возле входа в отделение. Но сегодня дежурила та ночная медсестра, которая обычно имела привычку засыпать на посту, поэтому они решили пакостить именно сегодня. Куроко согласно кивнул, и Мэйтаку, радостный, встал с чужой кровати и пересел на свою, сразу же взяв телефон в руки и начиная что-то быстро строчить. Куроко неслышно вздохнул и разблокировал планшет, который успел оповестить его уже о пяти новых сообщениях. Писал стандартно один и тот же набор людей, да и еще кое-какая стайка его интернет-друзей иногда подключалась. Акаши напоминал о себе постоянно, но Куроко все равно было мало. Настолько мало, что казалось, будто они и не виделись сегодня после тихого часа, и не гуляли по территории больницы, мило ведя беседу. Ставить его перед таким простым фактом не позволяло чувство, смутно похожее на гордость, поэтому Куроко просто кусал губы, отвечая на сообщения и изредка поглядывая на Мэйтаку, стараясь таким образом отвлекаться от беседы, которая погружала с головой. Главное теперь не свихнуться в этой больнице без Акаши. Куроко оторвал взгляд от планшета, когда в палату зашла медсестра с капельницей, и убрал его подальше. Плеер с наушниками был уже наготове, осталось лишь лечь так, чтобы было более-менее удобно, и дождаться, пока медсестра введет иглу в вену. У этой женщины был большой опыт, поэтому она не промахивалась и не оставляла синяков от неправильного введения. Куроко все-таки поражался силе морфия. Головная боль, конечно, всегда напоминала о том, что она всегда рядом, здесь, в нем, но морфий делал ее похожей на самую обычную боль, такую, как у других людей. У людей, которые часто работают и напрягаются, и после тяжелого трудового дня у них несильно, но заметно раскалывается голова от усталости. Для Куроко была радостью даже такая боль, куда уж лучше, чем та, что он испытал… буквально ночь назад. Его передернуло, и он, сжав зубы, потянулся свободной рукой за плеером, не спеша надевая наушники и включая музыку. Вряд ли он забудет эту боль, хоть и очень хотелось. *** Ночью было весело. Сначала Мэйтаку и его друг сильно поцапались из-за того, что последний вел себя очень шумно. Куроко закатывал глаза, девушка, которая собиралась пойти вместе с ними, в итоге никуда не пошла — они даже специально зашли в ее палату, чтобы разбудить, но та послала их далеко и надолго не в самом приличном виде, из-за чего Куроко чуть не заржал на все отделение. Лампы в коридоре реагировали на движение и постоянно загорались сами, и если бы медсестра на посту не спала, то уже давно их спалила. Куроко безнадежно вздыхал и почти отобрал у Мэйтаку наполовину пустой тюбик зубной пасты, уверяя, что он все сделает сам, быстро и без шума. Так оно и было. Куроко намазал оказавшиеся открытыми пятки двенадцатилетнего мальчика, а потом, решив прикончить зубную пасту до конца, перешел на лицо, рисуя парню монобровь и усы. Тот смешно улыбался во сне, и Куроко старался закончить как можно быстрее, потому что если мальчишка вдруг почешет лицо прямо сейчас, то может резко проснуться, и тогда все. Конец. Однако Куроко не волновался, потому что часто практиковал подобное «творчество» в летних лагерях на собственной команде (Аомине в Тейко не был единственным), игроки которой все еще не знали, кто так измывался над ними. И Куроко надеялся, что никогда не узнают. Мэйтаку вместе с тем парнем все это время стояли рядом, в чужой палате, и глотали смех и слезы — видимо, видели даже в темноте, какое сосредоточенное выражение лица у Куроко. Но он получал от этого занятия откровенный кайф, точно зная, что на следующее утро никто даже не подумает на взрослого парня с дикой болью в голове. Ну, правда, ему что, заняться нечем? Прикол в том, что нечем. Подозрения, скорее всего, падут на Мэйтаку, ну, а Куроко просто скажет, что тот спал как убитый и никуда не вставал, а оправдает подобное знание тем, что очень чутко спит и любое хождение по палате разбудило бы его. В принципе, все продумано до мелочей, да и даже если Куроко что-то недодумает сейчас, то сделает это позже. Главное, чтобы Мэйтаку не мешал врать, если вдруг что. *** Куроко щурился от яркого света на улице и старался идти если не рядом, то хотя бы в непосредственной близости от медсестры, которая через всю территорию больницы вела его к нужному корпусу. У Куроко немного тряслись руки от волнения и даже дергался глаз, и он то и дело потирал его, поджимая губы и понимая, что глаз так и будет дергаться, если он не успокоится. Очереди на МРТ не было, и это дико радовало. Серебряный браслет его заставили снять еще в отделении, поэтому особой подготовки, кроме введения контраста, ему не требовалось. А вообще, он бы попросил у врача успокоительное и беруши, потому что боялся, что сильно перенервничает во время процедуры. Шум определенно точно будет давить, ожидание того, пока контраст будет видно на мониторе, будет муторным и изматывающим. Да и в самой процедуре не было ничего хорошего, но и плохого, в принципе, тоже. Подумаешь, облучение. Куроко разрешили остаться в своей одежде, и медсестра начала осторожно, никуда не торопясь, вводить контрастное вещество ему в вену. Больно не было, на общем состоянии это тоже никак не отражалось, но женщина время от времени спрашивала, не кружится ли у него голова. Потом врач вручил Куроко в руки специальную грушу, нажав на которую можно было сообщить, что ему стало не очень хорошо и процедуру лучше прекратить. Хотя сколько Куроко себя помнил, плохо ему никогда не становилось, но ему было спокойно от того факта, что рядом лежит эта гребаная груша и он может нажать ее в любой момент. У Куроко не было клаустрофобии, но в этот раз, когда врач вышел из узкой комнаты, отставив его лежать внутри постоянно шумящего прибора, он громко сглотнул, чувствуя, как закрытое пространство давит на него. А когда аппаратуру еще и включили, она зашумела еще громче, и Куроко досадно поджал губы. Шум не особо давил, во всяком случае, час он здесь продержится. Хотя он уже ни в чем не был уверен. *** Куроко сидел в кабинете своего врача на мягком диванчике и тер свои виски, шумно дыша. Врач стоял прямо напротив, опираясь спиной об угол стола и рассматривая черно-белые фотографии. Хмурился, иногда поворачивал руку в разные стороны, чтобы свет падал нормально и давал разглядеть изображения мозга под разным углом. Куроко думал, что это просто пиздец, и врач, тяжело вздыхая, сел рядом с ним на диван, все так же рассматривая фотографии. — Скажи мне, что ты здесь видишь, — спокойно попросил врач, протягивая громадный лист с кучей фотографий его мозга, и Куроко посмотрел искоса, сразу же задерживаясь на второй фотографии. На белом пятне в его мозгу, которого быть не должно. — Это опухоль, да? — тихо спросил он, и врач вновь начал рассматривать фотографии, тихо и совсем безнадежно вздыхая. — Она самая. Опухоль в затылочной доле. Только начинает расти — отсюда усилившиеся головные боли и резкое падение зрения. Даже если и имело место быть генетическое заболевание… я не понимаю. Он встал с дивана и очень резво сел за свой рабочий стол, все еще разглядывая фотографии. Куроко пиздец как устал, у него кружилась голова и его порядком тошнило, из-за этого он прикрыл глаза. А потом почувствовал, как к горлу подкатил ком и начал давить. — Причина… причина всегда должна быть, — тихо говорил врач скорее сам с собой, чем с Куроко, который уже так заебался, что хоть реви прямо здесь. — Головные боли спровоцировали рост опухоли? Тогда откуда головные боли, если опухоли не было изначально? Что это еще за генетическое заболевание такое? Ладно, даже если предположить, что опухоль доброкачественная… если ее вырезать… где гарантия, что боли не вернутся? Где доказательства того, что смерть наступит из-за нее? Куроко кусал губы и не слушал тихие рассуждения врача. Он пошлет в жопу операцию, если ему ее предложат, он пошлет в жопу всех, кто будет его на нее уговаривать. Пусть только попробуют. — Ясно, что ничего не ясно, — раздраженно сказал врач и положил лист с фотографиями перед собой, откидываясь на спинку стула и переводя взгляд на Куроко, будто только сейчас заметил, что тот сидит в его кабинете. — Ладно, иди отдыхай. Я поговорю с другими врачами. Куроко поджал губы и вышел, даже ничего не сказав. Голова начинала ощутимо болеть, с утра ему не ставили капельницу, но должны поставить сейчас. Он, зайдя в палату, сдержанно кивнул Мэйтаку, который сразу же сел на своей больничной кровати и посмотрел на него. — Ну, как? — осторожно спросил Рей, когда Куроко прошел к своей кровати и закрыл жалюзи, чтобы раздражающее солнце не слепило в глаза. — Никак, — бесцветным голосом ответил Тецуя и лег на свою кровать, начиная с силой надавливать на закрытые глаза. Ну, теперь хоть понятно, почему у него так сильно раскалывается башка. Теперь понятно, из-за чего у него галлюцинации в виде говорящей девочки. Теперь все встало на свои места. Как жаль, что ему уже глубоко похуй. Опухоль затылочной доли головного мозга — заебатый диагноз. С таким и помирать не стремно, куда уж лучше, чем от хронических головных болей. — У меня теперь диагноз есть, — тихо произнес он, но Мэйтаку услышал. Даже со своей кровати встал, подошел к Куроко, присаживаясь рядом, на самый край, и посмотрел, нахмурившись. — Даже не знаю, что сказать. — Скажи диагноз, — попросил Мэйтаку, чуть склоняя голову, и Куроко взял одну свою ладонь в другую, начиная рассматривать родинку на тыльной стороне, а потом пытаясь соскрести ее ногтем, как какую-то грязь. — Опухоль у меня в затылке, — сказал, а у самого вновь к горлу подкатил ком. Родинка не соскребалась, кожа начала краснеть и болеть, и он прекратил заниматься этим бессмысленным делом. — Опухоли вырезают, — приподнимая брови, медленно проговорил Мэйтаку, внимательно наблюдая за выражением лица Куроко. Которое, разумеется, было бесстрастным. Уж что он там хотел увидеть — непонятно. Куроко качнул головой, кусал нижнюю губу и смотрел на Мэйтаку безразлично. — Это мне как раз и не нужно, — звучало жестко, хотя Куроко вообще не вкладывал какой-либо интонации в это предложение. — Ты просто пойми сейчас меня, — он резко сел на кровати, подаваясь вперед, и посмотрел во внимательные карие глаза. — Мне всегда вдалбливали, что я помру от головных болей, не дожив до совершеннолетия. Позже я и сам себе это вдолбил, я смирился с мыслью, что умру, что у меня нет будущего, что о нем лучше даже и не мечтать. Теперь, когда я знаю, что у меня есть что-то в мозгу, что-то, удаление чего может продлить мне жизнь на многие годы, мне страшно. Я боюсь, что кто-то из близких может надавить, — он сказал это слово, сразу же вспоминая Акаши, — уговаривая меня на операцию. Я боюсь, что они начнут давить на жалость, я боюсь, что они будут подсовывать мне радужные перспективы будущего без боли. А я, — он медленно качнул головой и горько улыбнулся, — я уже ничего не хочу. Но им всем будет все равно на то, что я хочу, а что нет. И, если они узнают о том, что операция может принести свои плоды, надежда на мое выздоровление разгорится в них гребаным пламенем, — сравнил он, на мгновение отводя взгляд от потемневших карих глаз. — И, черт, им же наплевать, что я просто хочу прожить оставшееся время, именно прожить, не просуществовать, что они заставляют меня делать, — он почувствовал настойчивую вибрацию под подушкой и выудил из-под нее телефон. — Вот и что мне ей сейчас ответить? — приподнимая брови, он вновь посмотрел на Рея, который все еще внимательно слушал его. — Мам, у меня нашли опухоль в мозгу, только вот врач не знает, она это мешает мне жить или все-таки нет, но, пожалуйста, не уговаривай меня на возможную операцию, потому что мне это нахрен не надо? Так, что ли? — он сжал телефон в ладони, и через пару секунд вибрация прекратилась. Куроко покачал головой и положил телефон на тумбочку, вновь ложась на кровати и не обращая внимания на Рея. — Спасибо, я выговорился, — сказал он и скрестил руки на груди, уставившись в белоснежный потолок. — Ты даже без боли жить не хочешь? — тихо спросил Мэйтаку, и Куроко устало вздохнул. — Я не знаю. Извини, что нагрузил тебя, пожалуйста, не думай об этом. Просто… не думай, — произнес он и медленно прикрыл глаза. — Сложно это все, очень сложно. Ему просто нужно было выговориться, жаль, что Мэйтаку попал под раздачу. Рей еще пару секунд сидел рядом с ним, потом осторожно встал и подошел к своей кровати, забрал телефон и тихо вышел из палаты. Куроко наблюдал за ним из-под ресниц и начал жалеть о том, что свалил свои проблемы на постороннего человека. Вдруг Мэйтаку окажется таким же, как и он. Очень восприимчивым к чужой боли. Куроко не хотел отвечать на разрывающийся вибрацией телефон, он просто к чертям вырубил звук и достал из тумбочки плеер, вставляя наушники в уши и решая окончательно добить себя музыкой. Главное, когда будут говорить об операции (если вообще будут, если не будут — то круто), решительно стоять на своем. И не обращать внимания на ничего не понимающую мать, на злющего отца, на вопросительно поднимающего брови Акаши. Не поддаваться на уговоры, на жалостливые речи, на умоляющие взгляды, на прекрасные перспективы. Куроко для себя уже все решил, осталось лишь донести до других или хотя бы сделать так, чтобы перестали уже решать за него. Боже, только дай сил продержаться до конца.