Баррикады

Тецуя вообще не понимал, что он здесь делает. Он уже минут пять буравил взглядом своего нового психолога, а тот, в свою очередь, смотрел на него с интересом и со смешинками в глазах. — Кажется, ты озадачен, — улыбнулся мужчина и положил локоть на подлокотник кожаного кресла, в котором он сидел, а затем подпер ладонью подбородок. — Совсем немного, — это были первые слова Тецуи после сконфуженного «здрасьте», когда он зашел в просторный светлый кабинет. — Я совершенно не знаю, что нужно делать, — произнес он, начиная с силой надавливать одной своей ладонью на другую. Они были влажные и ледяные, дотрагиваться ими до каких-либо оголенных участков собственной кожи было очень неприятно. — Никогда не был на приеме у психолога? — участливо поинтересовался мужчина, уже в который раз окидывая взглядом растерянного пациента. Тецуя только покачал головой, стараясь не припоминать свои визиты к психиатру, которого ему когда-то навязал Сэтоши. А при болезненном воспоминании о своем бывшем лечащем враче Тецуя сжал зубы. — Что мне… — сказал Тецуя и закусил губу, посмотрел в глаза психологу, который в интересе приподнял брови, — делать? — Расскажи то, что ты чувствуешь, — снисходительно пояснил мужчина, чуть улыбаясь, когда Тецуя непонятливо вздернул свои тонкие брови, — о том, что ты думаешь. Что такого случилось за ту неделю после постановки твоего диагноза, что твой лечащий врач вдруг решил отправить тебя ко мне? Тецуя тяжело вздохнул и опустил взгляд на свои мертвенно-бледные руки, ненавистно посмотрел на белоснежную повязку на левом запястье, снова прикусил искусанные до крови за прошедшую неделю губы, чуть повозился в кожаном кресле. Долго и размеренно сосчитал про себя до десяти, пытаясь привести вдруг сбившееся дыхание в норму. Сознание уплывало от Тецуи — одна бессонная ночь хорошо дала знать о себе. Он обтер неприятно влажные ладони о штанины и, наконец, поднял на мужчину взгляд, полный наигранного равнодушия. — Тогда, я начну… сначала? — зачем-то спросил он у психолога, и тот только легко ему кивнул. Тецуе никогда не было так неловко в присутствии постороннего человека, к которому его отправили лишь с одной целью — разобраться в себе. — После постановки диагноза мой новый лечащий врач собрал целый консилиум, врачи долго обсуждали мой запущенный случай и в итоге пришли к выводу, что нужно обращаться к Израилю. Итсубэ-сан, кстати, ничего не говорил моей матери, как и я, только вот он ничего не говорил потому, что не хотел ее потом случайно обезнадежить, а я не говорил потому, что не хотел ее радовать, — он пожал плечами и отвел взгляд в сторону, а потом прикрыл глаза, уносясь в неприятные воспоминания на целую неделю назад. — После того, как я узнал, что у меня опухоль в мозгу, мне стало очень плохо. Каждый день на протяжении этой недели меня сильно рвало, хотя раньше такое бывало очень редко. Я думал, что это так мой организм реагирует на переутомление и боль, но теперь… ни боли, ни переутомления нет, — Тецуя пожал плечами, снова обтер влажные ладони о спортивные штаны и тихо вздохнул. — Нет, боль есть, но чаще всего по утрам, — такая бывает у людей, которые спят по много часов. Неприятная, из-за нее сложно повернуть голову в нужную сторону. Вы, наверное, с ней знакомы, — он вновь перевел взгляд на психолога, и тот коротко ему кивнул. — Я не могу есть, — он устало потер лоб ледяными ладонями, игнорируя тот факт, что это дико противно. — Меня начинает тошнить только от одного вида еды, но внутренне-то я понимаю, что без нее просто скопычусь… Меня практически насильно заставляют питаться. Мой сосед по палате за руку ведет меня в столовую и прожигает меня взглядом, пока я все не съем, — он, не удержавшись, фыркнул. Мэйтаку в этом плане оказался очень ответственным парнем. — Но это все цветочки, — Тецуя качнул головой и, горько усмехаясь, прикрыл глаза. — Весь ужас начался через два дня, когда Итсубэ-сан пришел ко мне в палату и сказал, что Израиль заинтересован в операции. И мне хотели сделать пункцию головного мозга. Разумеется, — он приподнял брови, вновь переводя взгляд на внимательно слушающего психолога, — я им не дался. Мужчина растерянно моргнул, убирая руку от своего лица, а потом начал смотреть на Тецую совершенно по-другому. Тецуя же только кусал губы, дышал часто и сминал влажными ладонями спортивные штаны на коленках. Восстановив дыхание после такого длинного монолога, он начал рассказывать дальше: — Отдельного внимания заслуживает мой бывший лечащий врач, — на этих словах он презрительно скривил губы, и его глаза постепенно потемнели. — Начались самые настоящие разборки по поводу того, почему Сэтоши так безответственно относился к смертельно больному пациенту. Итсубэ-сан сказал, что, вероятнее всего, изначально была именно опухоль, и только потом появились головные боли. У меня есть результаты МРТ тех лет, и на них все кристально чисто. Мозг как мозг. Никакого намека на опухоль. Но Итсубэ-сан сказал мне, что именно головные боли спровоцировали ее рост, и Сэтоши должен был хотя бы предположить это. Я до сих пор ни черта не понимаю, честно, но, кажется, я просто стал неудачным экспериментом. Предметом для опытов душевнобольного человека, — он вздохнул и откинулся на спинку мягкого кресла, скрещивая руки на груди. — Сэтоши оказался самым настоящим психопатом. Позже уже полиция сказала, что, хоть у него и есть медицинское образование, на самом деле, он потрясающий психолог. Знаете, я уже больше не хотел это слушать. И без их отчета было понятно, что Сэтоши хотел написать что-то типа диссертации на тему «Влияние смертельной болезни на психику человека». На моем примере, — он резко вскинул голову и зажмурился, когда перед глазами все потемнело. От осознания всей этой ситуации ему становилось очень дискомфортно, и зарождалось какое-то странное, непонятное чувство в его груди. Его он испытывал в первый раз, потому точного определения дать не мог. — Суд, вроде как, в следующем месяце. Сэтоши лишили лицензии и его отправят либо в тюрьму, либо в клинику. Ну, последнее, конечно, если признают его больным, — он пожал плечами. — Вы извините, что рассказываю об этом как какой-то сухарь. Просто я уже перебесился по этому поводу. Он помнил, как после этой новости долго ходил по зеленой территории больницы в одиночестве, сжимая кулаки и почти что рыча; как остервенелым взглядом смотрел на дерево, из последних сил сдерживая себя, чтобы не ударить по нему кулаком — на грани сознания, что не было заволочено пеленой ярости, понимал — смещение костяшек ему обеспечено; как, случайно поцарапав левое запястье, неудачно зацепившись за какую-то корягу, начал постоянно расчесывать его до крови, при этом получая какое-то мазохистское успокоение. И вот, пожалуйста, как результат — до мяса расчесанное запястье, сейчас перебинтованное белоснежной повязкой, которую Тецуя обязательно снимет и продолжит чесать пострадавшую кожу. Люди расчесывают кожу на голове до крови, обкусывают до основания ногти, кусают изнутри щеки, а он чешет запястье. — Когда я рассказал об этом своему парню, — продолжил он, переводя взгляд на врача и подмечая, что тот ни капли не удивился, — мне показалось, что он впервые подумал о настоящем убийстве. Сейджуро действительно был зол, он сжимал зубы и отстукивал пальцами по своему колену какой-то сумасшедший ритм, молчал, вперив взгляд в сидящего на своей больничной кровати Тецую. А потом вдруг сказал так тихо и спокойно, что у Тецуи даже на душе похолодело: «Я засажу его в одну из самых "лучших" лечебниц Японии, где о нем точно позаботятся». — Итсубэ-сан настаивал на операции, пока опухоль не начала расти очень быстро, — резко перевел тему Тецуя, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, которое вновь накатило на него. Видеть Сейджуро таким злым и спокойным одновременно стало очень непривычно. — Я отказывался. И потом… началась самая настоящая жесть. Скажите, у вас включен диктофон? — поинтересовался он, чуть склоняя голову. — Нет, все, что будет сказано, останется в стенах этого кабинета. — Замечательно, — улыбнулся Тецуя, — потому что у меня уже не хватает сил, чтобы говорить обо всем этом так… Черт, я с трудом подбираю слова, хоть по мне и не скажешь. Я близок к нервному срыву, — улыбка стала вымученной, а скоро совсем стерлась с лица. — На меня оказывают давление со всех сторон. Мои родители, мои друзья, мой парень — все близкие мне люди буквально ополчились на меня, уговаривая на операцию. Я пытался выстроить вокруг себя что-то типа психологического барьера, но мой парень… в плане давления он всегда был сильнее меня, — он поджал губы, подаваясь на кресле вперед, и уперся локтями в свои колени, сцепил пальцы в замок и поставил на них свой подбородок. — Когда я сказал ему, что не хочу делать операцию, он разозлился. Мне казалось, что он меня просто побьет, — он покачал головой, вспоминая тяжелый, пригвоздивший его тогда к полу взгляд, и незаметно вздрогнул, — но он сдержался. И сменил тактику. Все сменили. В итоге я послал их всех буквально вчера. Итсубэ-сан, когда узнал, что случилось, посмотрел на меня как на полоумного — действительно, мне же предлагают операцию в Израиле, а я отказываюсь, еще и со всеми родными поругался, — и отправил к вам. Собственно, теперь я сижу перед вами. Тецуя замолчал, прикрывая глаза и переводя дыхание. Ладони снова вспотели, и это начинало порядком раздражать. Он повел плечами и открыл глаза, начиная просто смотреть на мужчину, который сидел, одобрительно поджав губы. — У тебя хорошо поставлена речь… — вдруг выдал он, улыбнувшись уголками губ. — Да, — он замялся, кое-как удержавшись, чтобы не выдать глубокомысленное «эм». — Спасибо? — Но, — резко сказал психолог, чем заставил Тецую нахмуриться. — Тебе, как я смотрю, легче не стало? Не стало. Тецуя осторожно покачал головой из стороны в сторону, не сводя взгляда с глаз мужчины. — Человеку становится легче, когда он высказывает свое мнение по какому-либо поводу, — пояснил мужчина и положил свои ладони на подлокотники, очерчивая пальцами материал кресла, — или когда он делится своими чувствами, которые испытывает. Я поставил перед тобой первостепенную задачу — рассказать то, что ты чувствуешь, как ты относишься ко всей этой ситуации. Ты же сделал хоть и красочный, но сухой пересказ. Ввел меня в курс дела, не переплетая события с эмоциями и чувствами, Куроко-кун. Тецуя тяжело вздохнул, когда мужчина посмотрел на него, и ледяными ладонями с силой потер глаза, приподнимая очки. — Значит, заново? — выдохнул он, устало взглянув на психолога, и тот только по-доброму улыбнулся и посмотрел очень даже понимающе. — Тогда… я просто скажу, что я думаю обо всем этом. Тецуя прикрыл глаза, задерживая дыхание. Пару раз сжал и разжал кулаки — накатило безумное желание сорвать повязку с запястья и вновь расчесать образовавшуюся корочку, — а потом уже открыл глаза и посмотрел на мужчину тяжелым взглядом. — Эта неделя заставила меня сделать столько выводов, сколько я не делал за все свои восемнадцать лет жизни. Я всегда считал себя гребаным эгоистом, не способным понять чужие чувства, а тут вдруг оказалось, что это меня окружают одни эгоисты. Они все не то чтобы не понимают, они банально не хотят понять меня, — Тецуя говорил тихо, но жестко, и взгляд его с каждым словом становился все тяжелее и тяжелее. — Никто из них не ставит себя на мое место, а я, между прочим, занимаюсь этим постоянно. Они говорят: «Нам будет больно, если ты умрешь». А мне не больно? — он приподнял брови, вопросительно смотря на психолога. — Почему я вечно должен думать о чужих чувствах, когда никто не думает о моих? Почему я должен жить только из чувства гребаного долга, который они мне приписывают каждый день? Они волнуются только о себе, они волнуются, что им будет больно, когда я умру. Им все равно, что происходит со мной сейчас; им все равно, что внутри я разрываюсь на части; им все равно, что я не сплю до самого утра, потому что ощущаю это идиотское, убивающее меня чувство в груди. Оно давит, давит так сильно, что иногда мне сложно говорить, я сдерживаю слезы лишь потому, что дал себе обещание больше не реветь. Но что они видят? — Тецуя усмехнулся, опуская голову и придерживая лоб ладонями. — Тело. Мои синяки под глазами, мою бледную кожу, мою неестественную худобу, мои шрамы. Почему никто не видит ничего, кроме тела? Кое-кто из них, видимо, только делал вид, что хочет заглянуть глубже, в самую душу. Зачем так врать? Я не хочу делать операцию, — с нажимом сказал он, поднимая голову. — Вы знаете, какие там риски? Ладно еще, если бы было просто разделение пятьдесят на пятьдесят — либо умру, либо выживу. Но. Там есть кое-какой процент того, что я просто останусь овощем. Мне говорят, что риск минимальный, вероятность успеха операции аж девяносто процентов. Но я не дурак, — он усмехнулся, поджимая губы, и качнул головой. — Любая операция на мозг — это как бросить монетку и попробовать угадать, что выпадет. Вы же понимаете меня, да? — он выжидающе посмотрел на мужчину, и тот медленно-медленно кивнул ему. — Я боюсь риска. Я, честно, лучше умру, чем буду всю жизнь калекой. Мужчина молчал и качнул головой, на что Тецуя в непонимании вздернул брови. — Скажи, Куроко-кун, — он смотрел на Тецую очень внимательно, следя за любыми изменениями в поведении, — ты думал о рисках до того, как тебе предложили операцию? — Не особо, — пожал плечами Тецуя, и ему показалось, что мужчина посмотрел на него более осмысленно. — Ты отказываешься от операции потому, что не хочешь жить? — Абсолютно верно. Мнение Тецуи относительно всего на этом свете менялось очень быстро и стремительно. Только недавно, казалось бы, он думал о том, что совершенно не хочет умирать, что не хочет, чтобы кто-то проливал горячие слезы на его могиле, но теперь, после тех неутешительных выводов, которые он смог сделать за прошедшую неделю, мысли его кардинально изменились. Есть много вещей, которые, к сожалению, не обошли Тецую стороной. Смертельная болезнь и ужасная боль вообще оставляют хороший такой след в жизни людей. Боль сделала его раздражительным и нервным, резким, от былой бесстрастности не осталось ни следа, и даже сейчас, когда той самой боли нет уже почти неделю, он не мог вернуть себе качества, которые имел раньше. Правда, к нему вернулась трезвость мышления, но это единственное, что боль не смогла забрать с концами. — Куроко-кун, как ты считаешь, — мужчина отвлек Тецую от своих мыслей, заставляя перевести свой взгляд на него, — у тебя есть проблема? — А я думал, когда вы спросите, — фыркнул он, не замечая, как легко улыбался психолог. — У меня нет проблемы. — Или ты просто ее не видишь. А может, — мужчина склонил голову, и Тецуя нахмурился, — не хочешь ее видеть. — А вы видите? — Ты только что сам ее обозначил, пока говорил, что думаешь обо всей этой ситуации. Психолог-то не промах — смог увидеть то, чего Тецуя в упор не видит. Не хочет видеть? Тецуя задумался, пытаясь припомнить, в какой именно момент он сказал, что у него есть проблема, но не заметил этого. — Читай между строк, Куроко-кун, — подсказал мужчина, и Тецуя зло поджал губы. Слишком сложно разглядеть то, что ты не собирался вкладывать в свои слова. — Ты не обозначил ее прямо, лишь мельком. — Что вы видите, когда смотрите на меня? — неожиданно для самого себя спросил Тецуя, безнадежно посмотрев на психолога, и тот только совсем тепло улыбнулся и откинулся на спинку своего кресла. — Я вижу маленького потерянного мальчика, который, несмотря на свой интересный образ мышления, совершенно не знает, что делать со своей жизнью дальше. На этих словах Тецуя вздрогнул, вспоминая собственные слова и пренебрежение, с которым они были сказаны. Боже, как он глух. — И вы когда-нибудь помогали таким мальчикам? — поинтересовался он, начиная тереть свой лоб рукой и глупо улыбаться. Желание вновь расчесать запястье росло очень стремительно. — Конкретно таким, как ты — нет. Каждый случай уникален, и ты, Куроко-кун, тоже уникален. Я помогу тебе, — осторожно кивнул мужчина. — Но сначала, скажи, ты понял, что у тебя есть проблема? — Да, — говорил тихо, все так же глупо улыбался и теперь легко качнул головой. — А понял, какая? Тецуя выпрямился в кресле, посмотрел прямо в глаза мужчине, тихо вздохнул и глухо произнес, удивляясь, насколько просто звучит фраза: — Я боюсь жить дальше. Странно, что он не понял этого раньше. Странно, что за банальным «не хочу» он не смог разглядеть такое простое «боюсь». Он — маленький мальчик, которому с самого начала твердили о том, что у него нет будущего. Он — маленький мальчик, который привык думать о том, что за цифрой двадцать не будет никакого продолжения. Он — маленький мальчик, который думал, что слишком рано повзрослел. Немного неприятно, когда один недлинный разговор рушит все твои жизненные устои. *** Тецуя шагал по лестнице через ступеньку и с улыбкой на губах думал о том, как сейчас он завалится в свою палату, снимет ослепляющую своей белизной повязку с запястья и начнет яростно его чесать, чувствуя, как потихоньку отходит образовавшаяся корочка, как вместе с кровью появляется сукровица, а потом начнет размазывать выступающую жидкость по ледяным ладоням и всему предплечью в целом, понимая, как сильно травмирование собственного тела его успокаивает. Это почти не больно, по крайней мере, трудно сравнить эту боль с той, которая преследует его всю жизнь. Если бы не осознание того, что может быть куда больнее, он бы, возможно, не продолжал с ненормальным упоением вредить собственной коже. Да и вообще, если бы не эта боль… его бы здесь не было. Все его планы мгновенно разрушились, когда он увидел Мэйтаку возле входа в отделение. Он стоял, прислонившись к стене, и, как всегда, строчил что-то в своем сотовом телефоне. Тецуя выдохнул и подошел к Рею, участливо спрашивая: — Почему не в палате? Мэйтаку поднял на него свои карие глаза, посмотрев как-то совсем безразлично — видимо, все то, что произошло за эту неделю, его порядком заебало, — и спокойно ответил: — Акаши-сэмпай пришел — я, как всегда, вышел. Тецуя кое-как удержался, чтобы не вздохнуть настолько раздраженно. Его дико выбешивал тот факт, что Сейджуро успел за эту неделю найти подход ко всем медсестрам, которые были в отделении — а их, к слову, было всего-то четыре, — про лечащего врача Тецуи лучше вообще промолчать — тот был только рад тому, что кто-то пытается уговорить его пациента на такую операцию. И с охранником в зале для встреч он, видимо, тоже договорился. Потому что абы кого в отделение бы хрен пустили. Он может не возвращаться в палату? Пожалуйста? — Он тебя ждет, — Мэйтаку будто грустно поджал губы и легко пожал плечами. — Меня все это тоже задрало, если честно, но мне с ним еще в одной команде играть. — Не оправдывайся, — бросил ему Тецуя и открыл пластиковую дверь, проходя в отделение, улыбнулся знакомой маленькой девочке, которая шла мимо сестринского поста, и тяжело вздохнул, останавливаясь напротив двери в палату. Самое главное сейчас в общении с Сейджуро — это чтобы он не углядел в словах Тецуи тактику «лучшая защита — это нападение». Иначе все, Тецуе конец. Он придал своему лицу безмятежное выражение и спокойно прошел в палату, в легком наигранном удивлении приподнял брови, когда заметил Сейджуро за столом, и тихо выдал: — Ничего удивительного. — Да, я так и понял по твоему «удивленному» лицу. Ты плохой актер, Тецуя. «Спасибо, блядь», — чуть не сорвалось с его языка, но он успел вовремя его прикусить. — Хорошо, — кивнул он, сдерживая яд, что так и норовил просочиться в его слова, — у тебя есть ровно три попытки, чтобы застать меня врасплох. Что такого нового ты сможешь сказать мне сегодня, Сейджуро? — последнее предложение он произнес очень тихо и медленно, приближаясь к сидящему за столом Сейджуро и кладя левую ладонь на стол, склоняясь над Сейджуро. — Я в предвкушении, — он заглянул ему в глаза, надеясь увидеть там хотя бы какой-то намек на раздражение, но увидел в них только железное терпение. Удержался, чтобы не цыкнуть, убрал ладонь со стола и направился к своей кровати, кусая губы. Черт бы побрал это дурацкое непробиваемое спокойствие Сейджуро. — Сейджуро, — Тецуя уже в который раз играл с огнем, постоянно применяя свою полюбившуюся за эту неделю тактику, — тот, по идее, должен был давно уже раскусить его, — помнишь, я тебе говорил, что ты волен уйти в любой момент? Я думаю, что это — идеальное время, лучше не придумаешь. — Ты совсем идиот или как? Сейджуро смотрел на него слишком тяжелым взглядом, однако слова его были сказаны так спокойно и сдержанно, будто в этом помещении перед Тецуей сидело два совершенно разных человека. Один говорил, второй прожигал взглядом. — А мне еще помнится, что я тебя вчера послал, — Тецуя посмотрел в сторону, будто задумавшись, а потом вновь на в мгновение напрягшегося Сейджуро. — Неужели это нисколько не ударило по твоему самолюбию? Какого черта ты продолжаешь таскаться сюда как на работу? Слишком резко, слишком цинично, настолько сильно пропитано странной ненавистью, что Тецуя невольно кусал губы, когда произносил все это. Сейджуро качал головой очень медленно и совсем неодобрительно, Тецуя умудрился разглядеть какой-то неестественный блеск в его глазах. Разумеется, такие слова очень обидно и неприятно слышать, и Тецуя изо всех сил гнал от себя вдруг накатившее чувство вины, ведь он не должен его испытывать. Он не должен думать о том, что словами может сильно задеть Сейджуро, он ведь не думает о его чувствах, так? Здесь все должно быть взаимно, и если Сейджуро сейчас просто поднимется и, даже не посмотрев на него, уйдет, то Тецуя будет только рад. Желание снять повязку с запястья никуда не делось. Сейджуро легко встал со своего места, не спеша, следя за глазами Тецуи, который из-за такого простого действия сильно напрягся, подошел к его кровати и спокойно так опустился рядом с ним. — Лучшая защита — это нападение, да, Тецуя? — он слишком медленно моргнул и задержал дыхание, когда Сейджуро это спросил, и подобная реакция, разумеется, заставила Сейджуро сделать вывод о том, что он все-таки прав. — Я давно уже это понял, честно. Но мне надоело. Сейджуро схватил Тецую за левую руку, и тот сразу же протестующе замычал, пытаясь вырвать ее из захвата, Сейджуро на это только хмыкнул и парой резких движений сорвал белоснежную повязку с руки. Им обоим открылся замечательный вид на изодранную в кровь руку с уже образовавшимися корочками, которые мгновенно зачесались из-за контакта с воздухом. В некоторых местах была то ли желтовая сукровица, то ли того же цвета заживляющая мазь, которую ему прописал лечащий врач и которую теперь постоянно размазывает ему медсестра, потом обматывая запястье новой повязкой. Сейджуро держал руку чуть выше запястья и держал очень крепко — Тецуя боролся с диким желанием начать раздирать свою руку в кровь дальше, прямо при Сейджуро, но тот, словно предугадав его мысли, почему-то очень осторожно взял другой своей рукой правую руку Тецуи, сжимая ее на запястье, а раненую держал так, чтобы Тецуя прекрасно видел труды своих ужасных стараний. — Вот это, — он чуть склонил голову, смотря Тецуе, который старательно смотрел куда угодно, только не на Сейджуро и не на свою изодранную руку, в глаза, — самое настоящее доказательство того, как сильно ты волнуешься. Нервничаешь. Переживаешь. И даже не смей заикаться про давление, слышишь меня? — Сейджуро отпустил правую руку Тецуи и взял его за подбородок, вынуждая смотреть в глаза. И Тецуя смотрел, кусая свои щеки изнутри, смотрел, заставляя себя усидеть на месте и не сорваться, выбежав из палаты. — Тецуя, — чуть мягче сказал Сейджуро, когда понял, что перегнул — у Тецуи сбилось дыхание, он задышал слишком часто, будто сейчас заплачет, — не делай такой глупой ошибки, пожалуйста. — Какой ошибки, Сейджуро? — спросил он дрогнувшим голосом. Сам вздрогнул от осознания того, что может сейчас разреветься, моргнул очень быстро, заставляя непрошеные слезы уйти. Сейджуро снова давил, и либо он делал это специально, либо у него действительно это в крови. — Я тебя не понимаю. — Отказываться от такой операции — сродни самоубийству, понимаешь? — еще мягче спросил Сейджуро, отпуская чужой подбородок, и Тецуя шумно сглотнул, качая головой. — Нет, — коротко протянул он, продолжая качать головой. — Я не хочу. Ты меня не понимаешь, — он постарался высвободить свою руку из нисколько не ослабевшего захвата. — Не хочешь понять, боже. Отпусти меня. Пожалуйста, Сейджуро, отпусти, — просил Тецуя голосом, в котором проскальзывали панические нотки, и Сейджуро отпустил без каких-либо вопросов. Тецуя прижал свою руку, которая невыносимо чесалась, к животу, прикусил губы, сдирая с них ороговевшие частички, и смотрел прямо. То, что Сейджуро даже не пытался хоть как-нибудь принять его позицию, делало настолько больно, что хотелось расцарапать и второе запястье. Сейджуро еще чуть больше минуты смотрел на него каким-то нечитаемым взглядом, под конец нахмурил брови и мелко вздрогнул, а потом встал с больничной кровати, подошел к столу, взял свою школьную сумку и вышел из палаты, даже не кинув на Тецую взгляд. Сам же Тецуя только сейчас понял, что Сейджуро был в школьной форме, сером костюме то есть, и еще позднее до него дошло, что времени только одиннадцатый час утра. Сейджуро прогуливает? Теперь, когда Тецуя остался один, он с непонятным нормальному человеку удовлетворением начал сдирать с раненого запястья подсохшие кровавые корочки, чесал мокрую и липкую кожу, спокойно вздыхая, иногда рассматривал свои пальцы, красные и липкие от новой крови, и продолжал наслаждаться дальше. Он, в принципе, мог перетерпеть это навязчивое желание почесать кожу — суть в том, что ему банально не хотелось терпеть. Ему хотелось чесать, расчесывать кожу до крови, ждать, пока она подсохнет до толстых корок, а потом аккуратно сдирать и их, не испытывая даже намека на боль. Он много раз сравнивал то, что он творит со своими руками, с порезами на бедрах. И приходил к выводу, что это совсем разные вещи — порезы не приносили удовлетворения, только боль, а здесь… Но ему должно быть больно. Обычному человеку было бы. Это тебе не коленку разбить после неудачного падения во время тренировки, а потом сидеть и ковырять образовавшуюся запекшуюся кровь. Это намного больнее. Хотя больно все-таки становилось, когда Тецуя увлекался настолько, что уже начинал чесать не саму кожу, а под ней, залезая ногтями в кровавое мясо. Как сейчас, например. И все же, даже эту боль нельзя было сравнить с тем, что есть у него в голове. Просто гребаные небо и земля. И теперь Тецуя, подставляя повязку под капающую на пол кровь из раны, пойдет до сестринского поста, чтобы там ему обработали руку. А потом все сначала. Ничего нового. *** — Я уже говорил, как на меня все это давит? — Тецуя смотрел на психолога вполоборота, и тот неопределенно пожал плечами, говоря: — Лишь вскользь. Тецуя вздохнул и вновь отвернулся к огромному шкафу с кучей книг. Сквозь стеклянные дверцы были видны корешки с инициалами и фамилиями самых разных авторов, некоторых Тецуя даже и не знал — вероятно, это какие-нибудь психологи. Тецуя поджал губы и уже было потянулся к книге знакомого автора, но рука замерла на полпути, и он, нахмурившись, посмотрел на постепенно пропитывающуюся кровью некогда белоснежную повязку, а потом осторожно прижал ее второй рукой к себе, уже кусая губы и заставляя себя перетерпеть дикое желание сорвать успевший прилипнуть к ране кусок ткани и вновь расчесать кровоточащие корочки. В последний раз медсестра на него почти наорала за то, что он умудрился залезть «своими грязными пальцами» прямо под кожу, удовлетворяя какую-то жалкую потребность, которую, вообще-то, мог бы успешно игнорировать. Проблема в том, что он не хотел этого. — Вчера, — начал Тецуя и глубоко вздохнул, а потом обернулся к мужчине, который почти сидел на краю своего дубового стола и разглядывал его, — мой парень пришел сразу после того, как я вернулся после вас в отделение. — Тецуя скользнул взглядом по психологу, понимая, что в очках он уже видит совсем не так, как хотелось бы, а потом не спеша прошел к кожаному креслу, в котором сидел на предыдущем приеме. — И снова применил свою тактику, — последнее слово он буквально выплюнул, становясь рядом с креслом и не поднимая взгляда на мужчину. — Стал давить то есть. Я почти сорвался, серьезно. Только потом понял, что еще немного — и у меня началась бы паническая атака. Ощущения, по крайней мере, были точно такие же, как перед ней. А меня во время панической атаки никто, кроме врачей и мамы, не видел, и, знаете, это немного… пугающее зрелище, — он поднял глаза на врача, начиная смотреть на него как-то совсем устало, и тот лишь сдержанно кивнул ему. — В смысле… ну, сидит человек перед тобой и задыхается, еще его дико трясет… В общем, я бы не хотел, чтобы кто-то из моих друзей застал меня в таком состоянии. Мне проще переживать паническую атаку в одиночестве, так я могу хотя бы попробовать расслабиться. Я почти уверен, что никто особо-то и не знает, как нужно вести себя в подобной ситуации, — пожал плечами он и, тихо вздыхая, присел на подлокотник кресла, скрещивая руки на груди и чуть поворачивая голову в сторону психолога. Молчал слишком долго, чтобы дать понять мужчине, что он закончил и говорить в ближайшее время — минут пять то есть — уж точно не будет. — Могу я узнать имя твоего парня? — поинтересовался мужчина, и Тецуя на это только вопросительно вскинул бровь. Психолог спешил пояснить: — Мне кажется, что он будет достаточно часто мелькать в твоих разговорах. Но, если не хочешь, не нужно, — добавил он, замечая, как Тецуя нахмурился и опустил взгляд куда-то ниже глаз мужчины. Нет, он не против. Просто… откуда у психолога была уверенность в том, что Тецуя так часто будет упоминать Сейджуро, рассказывая ему о чем-либо? — Сейджуро. — Пусть будет только имя, мало ли, вдруг психолог знает — а он, вероятнее всего, знает — семью Акаши, и тогда получится дико неловко. Тецуе это было не нужно. Мужчина задумчиво кивнул, словно понимая его мысли, да и, возможно, так оно и было. — Скажите, а в восемнадцать лет вообще могут быть чувства? Чувства к человеку то есть. Тецуя кусал губы и смотрел на психолога, который в легком удивлении приподнял свои черные брови и затем нахмурился. — А в четырнадцать? Пятнадцать? Любовь там, подростковая влюбленность, нет? — Тецуя чуть склонил голову, чувствуя, как постепенно ускоряется его собственное сердцебиение. Это девчонка, с которой знаком Мэйтаку, девчонка, которую они вместе пытались разбудить, чтобы пойти и намазать зубной пастой пятки одного мальчика, девчонка, с которой Тецуя уже два раза сбегал с тихого часа на теплую улицу, подальше от больницы, надоумила его на подобную мысль. Не то чтобы у Тецуи не было собственного мнения на тему подростковой любви и вообще всего, что могут чувствовать подростки, просто… ее аргументы были настолько убедительными, что он решил узнать ответ на этот вопрос у уже взрослого мужчины, который так или иначе сам когда-то был подростком. — Я почему этим интересуюсь, — продолжил Тецуя, замечая, что психолог не спешит с ответом. — Я то ли с четырнадцати, то ли с пятнадцати лет, не помню, влюблен в Сейджуро. Вернее, мне казалось, что я в него влюблен. Потом мне показалось, что я его люблю. Да, я сам в шоке, что смог как-то отделить эти два понятия, — усмехнулся он, когда поднял глаза на психолога и увидел, как тот хмурился все сильнее и сильнее. С Тецуей вообще сложно сохранять непробиваемое выражение лица. — Они ведь, по идее, очень схожи между собой, только одно проходит быстро, а другое — медленно, так? — он пытливо смотрел мужчине в глаза, и тот в ответ вперил в него внимательный и серьезный взгляд. — А не хочешь ли ты случайно перечеркнуть все те отношения, которые успел построить, оправдывая это тем, что не понял сам себя, Куроко-кун? Тецуя подавился воздухом, с возмущением глядя на мужчину. — С чего вы взяли? — почти воскликнул он, сдерживая себя в последнюю секунду. Сердце мгновенно забилось еще быстрее, в ушах гулко застучало, а руки мелко затрясло — он был возмущен до самых краев. — Я просто пытаюсь разобраться в себе и в своих чувствах, мне кажется, что ни черта я не люблю Сейджуро, понимаете? — он говорил спокойно, но с нажимом, и в глазах у него вдруг на секунду потемнело от ощущения того, как постепенно в его груди начинает зарождаться ярость. — Это может быть что угодно, но не любовь! Это даже не привязанность, я не хочу, чтобы он приходил ко мне, не хочу, чтобы он постоянно давил. Меня раздражает то, как он на меня смотрит, меня трясет от его простейшего прикосновения, ведь я прекрасно знаю, что за этим последует, — он свел брови к переносице и говорил с дикой горечью, удерживаясь от того, чтобы не всплеснуть эмоционально руками. — Он обязательно начнет нести какую-нибудь херню про то, что отказ от подобной операции можно сравнить с самоубийством, и ему вообще все равно, что я так-то уже пробовал самоубийство, закончить, правда, не получилось, но знаете, хотелось безумно. Я вспорол себе вены, — спокойно сказал он, перед этим тяжко вздохнув, и вытянул левую руку, запястье которой было замотано красноватой от крови повязкой, перед собой, скользнул взглядом по почти невидному шраму и с печалью поджал губы. — Меня раздражает тот факт, что буквально месяц назад я думал, что действительно сожалею о том, что пошел на такой отчаянный шаг, а теперь я вновь хочу сделать хоть что-то, что-то, что смогло бы освободить меня от этого невыносимого давления. Поверить не могу, что люди, которых я так люблю, которых так уважаю, хотят сломать меня, прогнуть под себя и свои желания. Чем я это заслужил, скажите? Я плохой человек, да? Наверное, в прошлой жизни я ел младенцев и устраивал холокост, если мне это досталось. Тецуя вздохнул и вновь скрестил руки на груди, осторожно начиная потирать замотанное запястье о другую ладонь, пытаясь хотя бы так унять желание почесать зудящую кожу. Странно, что после таких высказываний ему не становилось легче, тяжкий груз в его груди начинал давить только сильнее, зато вот ярость, постепенно разливающаяся внутри, неожиданно пропала, но от этого стало как-то грустно. Она хоть и неприятно, но очень интересно щекотала его грудную клетку изнутри, заставляя выплеснуть себя как угодно и на кого попало. Тецуя вдруг неожиданно понял, что когда-нибудь оставшиеся глубоко внутри него чувства сыграют с ним очень плохую шутку. — Ты вчера говорил о том, что тебя окружают одни эгоисты. — Тецуя вскинул голову и посмотрел на наконец заговорившего психолога с нескрываемым интересом. — Однако все эти эгоисты стараются только для тебя, Куроко-кун. Просто некоторые люди не умеют подходить с нужной стороны к некоторым проблемам, что их окружают. Возьмем того же Сейджуро, — мужчина говорил спокойно и размеренно, и голос у него какой-то тягучий, низкий и странно влияющий на Тецую, он… успокаивал? — Если он давит на тебя сейчас, значит, он просто не знает, как повлиять на тебя по-другому. Ты очень упрям, а на упрямых людей зачастую действует только вот такой не очень приятный способ. — Что по поводу моей любви? И любви ли? — безучастно спросил Тецуя, понимая, что психолог очень даже прав. Тецуя вообще давно заметил, что, если Сейджуро хочет чего-то добиться, он обязательно этого добьется, и давление — один из лучших путей достижения его целей. Особенно, когда это касалось самого Тецуи. — У каждого человека в жизни наступает такой период, когда он оглядывается на свой хоть и небольшой, но все-таки пройденный жизненный путь и оценивает масштабы проделанной работы. Чаще всего такой человек будет смотреть обратно и думать о мотивах своих поступков, о чувствах и эмоциях объективно, потому что ему ничего это не помешает сделать. Скажем так — то, что сделано, уже не вернешь, так зачем воротить прошлое, переживать о нем, если можно просто трезво дать оценку тому, что ты когда-то сделал? Ты понимаешь, к чему я веду, Куроко-кун? Тецуя с каждым словом мужчины хмурился все сильнее и сильнее, руки к концу его речи вообще сжались в кулаки, а изнутри макушку кто-то очень лениво пнул тяжелым ботинком. Тецуя от неожиданной вспышки боли чуть вздрогнул, на секунду прикрывая глаза, а потом спокойно спросил: — Вы намекаете на то, что я не могу дать адекватную оценку своим чувствам, которые испытывал… в прошлом? — Мужчина медленно ему кивнул. — И чем же это, по-вашему, объясняется? Психолог осторожно склонил голову набок и приподнял уголок своих тонких губ, будто усмехаясь над глупостью Тецуи, а сам Тецуя вновь удерживался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Давление. Давление со всех сторон, оно мешает сосредоточиться, оно мешает мыслить ясно, оно прорывает психологические барьеры, которые Тецуя возводит вокруг себя каждый день, пытаясь как угодно отгородиться от него. Оно помешало Тецуе нормально подумать над словами девчонки, оно заставило его забыть о том, что у него тоже есть свое собственное мнение на этот счет. Они ведь мыслят совершенно по-разному. Она, насколько Тецуя знал, ни разу не испытывала таких сильных чувств к какому-то человеку, что же, тогда как она может говорить о том, что любви в подростковом возрасте нет, что это всего лишь гормоны, странные животные инстинкты и ничего более? Как она может говорить о таком, когда Тецуя на себе убедился, что такое любовь? Хорошо хоть, что додумался обсудить эту тему с психологом, а не сразу же начал предъявлять что-то Сейджуро. Теперь же интуиция подсказывала ему, что добром бы это не кончилось. Боже, у него интуиция проснулась. Спустя… неделю? — Я бы сказал, что тебе сейчас очень легко внушить что угодно, кроме мысли о том, что операция — это хорошо. — Кажется, психолог читал его как открытую книгу, да Тецуя особо-то и не против. Пусть только поможет разобраться уже с этим дерьмом, что творится в его жизни. — Тем более легко внушить то, что заставит тебя думать о том, что все вокруг плохие. Даже если… это было сделано не специально. Тецуя вздохнул и положил свои руки на колени, начиная рассматривать бледную, почти прозрачную кожу и виднеющиеся под ней вены, несколько родинок на кисти и предплечье, и отчего-то невольно вспомнил Сейджуро с его аристократической бледностью. Вспомнил свое удивление, когда впервые обнаружил, что у Сейджуро есть веснушки на плечах — в небольшом количестве, но они есть, — и это смотрится очень красиво и привлекательно. А Тецуя считал, что у него идеальная кожа без единого дефекта. Хотя разве веснушки — это дефект? — Скажи, Куроко-кун, а ты когда-нибудь думал о том, куда ты будешь поступать после окончания старшей школы? Тецуя вскинул голову и посмотрел на спокойного психолога чуть вопросительно, а потом, пытаясь найти в этом простом вопросе подводный камень, медленно ответил: — Думал, конечно. Я хотел в медицинский, на психиатра, но, скажем так, я был молод и глуп и мечтал о невозможном, — он пожал плечами и на секунду прищурил глаза, когда почувствовал, как неприятно боль охватила его голову колючим венком. От нее даже морфий не спасал, ну вот что он будет делать, когда ему вырежут опухоль, а причиной боли окажется совсем не она? — Сейджуро вообще, оказывается, думает о нашей совместной жизни, — с нотками возмущения произнес он и отвел взгляд от внимательных глаз психолога. — Я вот, если честно, вообще не представляю этого. Я пробовал для приличия, — зачем-то заверил он мужчину, чуть склоняя голову, — не получилось. — А ты понимаешь, — мужчина тоже чуть склонил свою голову и посмотрел на Тецую с прищуром, — что если ты согласишься на операцию и она пройдет успешно, то в жизнь воплотится все то, о чем ты так боишься думать? — А если она пойдет не так и я останусь овощем, то обреку своих родных на вечную заботу обо мне, пока не сдохну. Они сами захотят меня убить, потому что… нет, ну вы представляете себе вообще, что это такое — ухаживать за овощем? Тецуя замолк и спустя долгие десять секунд понял, что сказал. Психолог чуть улыбнулся самыми уголками губ и произнес: — Вот и еще одна проблема всплыла, — Тецуя на этих словах с силой прикусил свою нижнюю губу, прокусывая ее до крови и тихо шикая — он уже привык к подобным действиям, но все равно было неприятно. — Ты — просто клад для начинающего психотерапевта, Куроко-кун. — Меня уже однажды попытались использовать в качестве расходного материала, — тихо сказал Тецуя и зябко поежился. Сэтоши и его наглая ухмылка вряд ли теперь выйдут из его головы. — Получилось, кстати. — Но это явно не та тема, о которой ты хочешь поговорить, так? Тецуя осторожно кивнул и начал медленно мять одной своей ладонью другую, удерживаясь, чтобы не начать хрустеть пальцами. — Ты не эгоист, даже не близко, — мужчина медленно-медленно качал головой, делая для себя какие-то определенные выводы, которые, видимо, не смог сделать на предыдущем сеансе, где также было сказано про эгоизм, а Тецуя прикрыл свои глаза, безнадежно вздыхая. — Эгоисты не боятся обречь близких им людей на бесконечную заботу о себе. Они даже не думают об этом. — Мне понадобился гребаный год, чтобы это осознать, — Тецуя сжал руки в кулаки, запрокидывая голову и сразу же морщась от неприятной волны боли. В его голове мелькнула мысль, что нужно сказать Итсубэ о том, что стоит увеличить дозу морфия — терпеть становится сложно. — Нет, Куроко-кун, ты целый год обманывал сам себя, приписывая себе то, чего у тебя нет, — мужчина говорил мягко и совсем не давил своими словами, однако Тецуе в одночасье стало очень плохо — знакомое беспокойство четко обозначилось на горизонте, и он попытался хотя бы судорожно выдохнуть. — Эгоизмом ведь можно оправдать все что угодно, разве нет? — Мои внутренние часы подсказывают, что наше время закончилось, — Тецуя резко встал с подлокотника, улыбаясь очень натянуто, и психолог в удивлении приподнял брови, сразу же задирая рукав своего черного пиджака на левой руке, чтобы посмотреть на часы. Цифрой он явно остался недоволен — нахмурился и поднял на Тецую снисходительный взгляд. — Это всего лишь второй прием, а ты уже сбегаешь, — он неодобрительно качнул головой и поджал тонкие губы, а Тецуя, пожимая плечами, прошел к двери, напоследок обернувшись к мужчине. — Так или иначе, у нас впереди еще целых восемь сеансов, Куроко-кун. — Я приду, просто не люблю злоупотреблять чужим гостеприимством. И, бросив удивленному психологу «всего доброго!», осторожно закрыл за собой дверь, затем сразу же прислоняясь к ней и пытаясь спокойно выдохнуть. Хорошо и странно, что в этом коридоре никого не было. Потому что Тецуя не успел дойти до своего отделения. Первая паническая атака за целый месяц. Тецуя совсем не помнил, что нужно делать — эта паническая атака разительно отличалась от предыдущих: яркий свет слишком резал глаза, и Тецуя резким движением снял очки с лица, начиная потихоньку проходить к стульчикам возле другой стены; его что-то сильно трясло изнутри, выбивая весь воздух из легких, и он, боясь сделать вдох, осел на стуле, с силой сжимая очки в собственных ладонях. Беспокойство заменилось страхом совсем незаметно, Тецуя даже не понял, в какой именно момент времени это произошло. Страх слишком липкий и мерзкий, он сжимал его сердце, и Тецуя слышал, как громко стучит кровь в собственных ушах; Тецуя пытался вдохнуть, но в его горле словно образовался ком, не дающий это сделать, и вместо вдоха он судорожно выдохнул, прижимая свободную ладонь к бешено бьющемуся сердцу. А потом вдруг совершенно случайно вдохнул раскаленный воздух, мгновенно пожалев о том, что сделал, потому что дальше он начал дышать вполне себе даже нормально, без каких-либо странных хрипов, только вот сердце все никак не хотело вновь биться в привычном ритме. Тецуя не понимал, что происходит, и почему животный страх все еще сидел прямо в его груди, мешая трезво соображать. Тот факт, что Тецуя дышал слишком глубоко и редко и просто не мог не дышать слишком глубоко и редко, долгое время оставался незамеченным, пока он со злостью смахивал с ресниц застилающие какой-либо обзор слезы. До Тецуи постепенно дошло, что он сильно концентрируется на дыхании, но поделать с этим ничего не смог, поэтому резко встал, делая все такие же глубокие вдохи и выдохи, и уперся свободной рукой в стену, низко опустив голову. Что будет, если он попробует задержать дыхание? Страх, сковавший сердце стальной проволокой, мешал Тецуе подумать над такой полезной мыслью, он все так же дышал чересчур глубоко и нечасто, настолько глубоко, что где-то в груди что-то с неприятным скрипом оборвалось, и Тецуя, шумно и резко вдохнув воздух через нос, уперся лбом в ледяную поверхность стены. Странно, но паническая атака сошла на нет сама собой. Тецуя, наконец, мог дышать нормально, он непонимающе моргнул и с какой-то детской обидой стер предательски скатившиеся слезы тыльной стороной ладони, в которой держал очки, со своих щек. В груди неприятно болело, сердцебиение постепенно восстанавливалось, и Тецуя оттолкнулся от стены, сглотнув вязкую слюну. Собственное тело будто и не принадлежало ему — ноги были ватные, а ладони отказывались нормально сжиматься в кулаки. Однако оправа очков жалобно скрипнула, когда Тецуя все-таки с силой сжал одну из своих ладоней, а потом он надел очки обратно на нос, оглядываясь в коридоре. Сначала на горизонте никого не было видно, а потом из-за поворота появилась женщина в белом халате, и Тецуе пришлось свернуть в другой коридор, чтобы пройти к лестничной площадке. Нужно было немного прийти в себя, пока он будет шагать целых три лестничных пролета наверх. Осадок от этого всего был еще хуже, чем сама паническая атака. *** Тецуя лежал на своей больничной кровати, пялился в белоснежный потолок и вяло кусал нижнюю губу, изредка прикрывал глаза, когда чувствовал, насколько сильно они раздражены и насколько сильно желание наконец нормально поспать. На его кровати, чуть поодаль, сидел Сейджуро, задумчивым взглядом рассматривая стол в другом конце палаты, и надувал и без того пухлые губы. Тецуя вновь прикрыл глаза и ощутил, как они начали слезиться. Будет немного неловко разреветься перед Сейджуро буквально из-за ничего, поэтому он снял порядком надоевшие очки, быстро и недовольно моргнул, когда изображение перед глазами ужасно смазалось, а потом со вздохом сел на кровати, начиная смотреть на точеный профиль Сейджуро. Сейджуро обернулся к Тецуе и заглянул в чуть прищуренные глаза. У Сейджуро сегодня совсем иной настрой, в воздухе даже не повисло ненавистное Тецуе давление, а чужая теплая ладонь, которая накрыла его холодную, не заставила боязливо вздрогнуть. — Тецуя, — начал Сейджуро, и тот в интересе приподнял брови, смотря ему в глаза. У него непривычно мягкий голос, без стальных ноток, которые Тецуя слышал всю предыдущую неделю. — Ты сегодня спал? Тецуя моргнул раз, второй. И запоздало кивнул. — А сколько ты спал? — Сейджуро глаз не отводил, но выразительный взгляд совершенно не давил, и Тецуя несколько раз быстро моргнул — в это раз из-за того, что Сейджуро перед ним вдруг начал жутко расплываться. — Чуть больше двух часов. Сейджуро выдохнул, а Тецуя задержал дыхание. Сейджуро отвел взгляд, а Тецуя вздернул брови в удивлении. Теплая ладонь несколько сильнее сжала холодную, и Сейджуро все же посмотрел на Тецую и скользнул взглядом сначала по бледной руке, перемотанному кровавой повязкой запястью, затем по всему телу, поднялся к тонкой шее и дальше — к лицу. Задержался на искусанных губах, слишком острых скулах и красных, постоянно слезящихся глазах. Тецуя мелко вздрогнул, когда Сейджуро растянул губы в усталой улыбке и сказал: — Поспи сейчас, хорошо? — Сейджуро склонил голову, и порядком отросшая челка упала ему на лицо, закрывая глаза, на что Тецуя среагировал моментально — протянул другую руку к Сейджуро и осторожно убрал мешающие пряди волос за ухо. Прикусил губу изнутри, когда Сейджуро ненавязчиво взял и эту руку в другую. Он приятно поглаживал кожу на тыльной стороне, дыхание у Тецуи сперло — настолько нежными были эти прикосновения. Он открыл рот, собираясь сказать что-нибудь очень обидное, но слова застряли в горле, когда он посмотрел прямо в глаза Сейджуро, поэтому он просто прикрыл веки и тихо произнес: «Хорошо». Сейджуро ласково улыбнулся и отпустил ладони Тецуи, от чего ему в ту же секунду стало холодно. А когда Сейджуро поднялся с больничной кровати, Тецуя вообще зябко поежился — Сейджуро будто забрал у него все то тепло, которое, как Тецуя неожиданно понял, понравилось ему. Сейджуро взял свою школьную сумку со стула и ушел, не прощаясь, прикрывая за собой дверь, а Тецуя запоздало понял, что забыл спросить, почему Сейджуро второй день подряд приходит к нему в школьной форме в одиннадцатом часу утра, когда он, по идее, должен быть в школе. Тецуя вздохнул, а потом протяжно зевнул — усталость навалилась на него неожиданно и оттого казалась чересчур тяжелой. Он еще немного кусал свои губы, все так же сидя на кровати, а потом с очередным тяжелым вздохом лег на нее, забираясь под тонкий пододеяльник — заправить одеяло в него Тецуя ленился. Он собирался еще раз вздохнуть, но потом понял, что это уже слишком, и просто прикрыл уставшие глаза, поворачиваясь спиной к двери в палату. Он сейчас немного подумает, а потом поспит. А может, отрубится прямо в самый разгар своих мыслей, кто знает. Тецуя не мог спать уже третий день. Вернее, он пытался заснуть, честно закрывая глаза и пытаясь отогнать от себя жужжащий рой мыслей, только вот все было тщетно. В итоге Тецуя ворочался на больничной кровати, пытался считать гребаных баранов, слушал, как на соседней кровати мирно сопит Мэйтаку, листал ленту в планшете, слушал музыку в наушниках, а потом закатывал воспаленные глаза, когда садился на кровати и смотрел на окрасившееся в красный цвет в преддверии восхода небо, и тяжко вздыхал, вновь ложась на кровать и пытаясь провалиться в сон хотя бы еще на часа два-три. И, как ни странно, получалось, только вот ценности от такого сна не было совсем, потому Тецуя ходил как зомби, поздно догонял, что вообще происходит, и мощно тупил. Сегодня в процедурном кабинете, например, он сидел ни жив ни мертв и просто ждал, пока медсестра наполнит его кровью из вены все пробирки, коих каждый раз было одинаковое количество, превышающее четыре штуки. Женщина несколько раз окликнула его, когда закончила забор крови, а когда Тецуя повернулся в ее сторону, она участливо поинтересовалась, все ли у него хорошо. Он запоздало натянул улыбку на лицо и ответил, что просто не выспался, и медсестра отправила его восвояси. Также сегодня он не мог понять, что от него хотел Мэйтаку: хотя и изъяснялся тот вполне себе доступным языком, Тецуя переспросил раза три, а Рей в итоге просто окатил его взглядом, полным ледяного презрения, и махнул рукой, будто отгоняя его, как назойливую муху. Тецуя не обиделся — он и сам очень не любил, когда люди сильно тупят во время разговора, но всегда бесился, когда таким человеком в итоге оказывался он сам. Тецуя вернулся мыслями к сегодняшнему приходу Сейджуро и еще раз прокрутил в голове их немногословный диалог. Он уже успел отвыкнуть от когда-то привычного теплого взгляда красивых глаз, и вновь почувствовать ту успокаивающую ауру, что излучал Сейджуро, было для Тецуи немного необычно. Сомнений в том, что Сейджуро всю прошедшую неделю давил специально, больше не осталось. В чем причина того, что он решил так кардинально изменить свою тактику? И вообще… почему он так долго продолжал давить, если видел, что Тецуя не поддается? На что надеялся, продолжая каждый раз приходить в больницу и смотреть на него таким тяжелым взглядом, из-за которого хотелось буквально забиться под кровать и никогда из-под нее не вылезать? Зачем он прижимал Тецую к больничной кровати так сильно, когда узнал, что он не согласен на операцию? Зачем смотрел ненавидящим взглядом прямо в чужие, постепенно наполняющиеся беспокойством глаза? Зачем утыкался лбом в чужое плечо, слушая прерывистое дыхание и тихую, с явно просачивающимся страхом просьбу не давить так сильно? Зачем спустя неделю срывал повязку с руки Тецуи, показывая ему, как сильно обстановка в больнице влияет на него? Откуда столько вопросов? Тецуя потер глаза холодными ладонями и завернулся в покрывало, принимая другую позу, больше подходящую для сна, постарался нагнать на себя усталость, которая могла бы сморить его. Дверь в палату тихо захлопнулась, и Тецуя услышал пиликание телефона Мэйтаку — Рей сразу же выключил звук, как только увидел пытающегося заснуть соседа. Мэйтаку раздражал. Тецуя не был таким, как он, в его возрасте — тот сливал всю информацию Сейджуро, даже не интересуясь у Тецуи, стоит оно того или нет. Он пытался объяснить нерадивому мальчишке, что он с Сейджуро будет играть в команде всего-то один год, поэтому не нужно делать все для него, как шестерка, тем более что Сейджуро никогда не был особо злопамятным — на отказ в просьбе докладывать о любых закидонах Тецуи он вряд ли стал бы увеличивать чужие тренировки в три раза. Тецуя уже хотел начать искать для Мэйтаку оправдание, но только недовольно распахнул собственные глаза, уговаривая себя больше таким не заниматься. Хватит искать для людей оправдания. Впрочем, с этим надо было завязывать и по отношению к себе. Он тихо вздохнул и одной рукой обнял подушку, прижимая ее ближе к себе, а потом вновь закрыл раздраженные глаза. Тецуя был рад тому, что боль хоть и была, но она не выбивала все его мысли из головы, из-за чего он все-таки смог немного поразмыслить над тем, над чем хотел. Даже если в итоге не пришел ни к какому выводу. Медленно и будто неохотно, он провалился в нормальный спокойный сон на несколько часов, чтобы потом проспать обед и проснуться под конец тихого часа. А после тихого часа пришла мама. Тецуя не мог смотреть на нее спокойно, он вообще боялся поднять свой взгляд, когда она с ним разговаривала. Сумико была практически болезненно бледна, вздыхала слишком тяжело, не тяжелее Тецуи, конечно, но все же. А еще смотрела со страшным неодобрением в глазах и будто с каким-то разочарованием. Но последнее Тецуя мог объяснить. В пылу каких-то неясных чувств и с банальным оправданием того, что его все задолбало, Тецуя признался матери, что он гей. Та в очередной раз отчитывала его за то, что он не может объяснить свое поведение окружающим, а когда услышала это признание, остановилась говорить не сразу, до нее будто с опозданием дошли слова Тецуи, а потом она так тихо и будто неверяще спросила: «Что ты сказал?» И Тецуя рассказал ей все. Про то, что он больше полугода встречается с парнем, которого любит (или нет) со средней школы, да-да, «тот самый Акаши-кун, который уже как несколько месяцев просто Сейджуро». Он бы еще рассказал, что, когда она отпускала его якобы на ночевку к друзьям, он бухал как сука, дымил кальяном и сигаретами как паровоз, но шокированное выражение на лице своей матери заставило его пощадить ее и без того перевернувшийся взгляд на мир. Потому что Сумико была в полном ахуе. Позже Тецуя все-таки добил ее своими словами: «Мам, я же все равно умру, какая разница, с кем трахаться?» Тецуя действительно не понимал, что здесь такого, да и вообще, нетрадиционная ориентация — это нормально, и человек должен считаться со всеми, даже с сексуальными меньшинствами. Тецуя же считается, а другим сложно, что ли? Зато теперь он уже не удивлялся тому, что многие не удивлялись его признанию о том, что он гей. Хотя реакция Сумико все-таки была забавной, особенно ее слова про то, что отцу он должен будет рассказать сам. Да он и не собирался ему рассказывать. Потому что тот его пристрелит как собаку. Тецуя чуть мотнул головой и на мгновение прикрыл глаза, вырываясь из собственных мыслей, а потом перевел взгляд на родную мать, человека, который, по идее, должен относиться с уважением и пониманием к любому его поступку и который теперь даже не мог принять его ориентацию. Оно понятно, что такое «ненормальное» решение, как отказ от операции, она даже не хочет воспринимать. Разговор с ней ничего не дал, Сумико слишком устала от всего этого, хорошо хоть, что продолжала приходить и каждый раз показывать, что она думает по этому поводу. Надежда мешала соображать всем, кроме Тецуи. Потому что он единственный здравомыслящий человек, который запрещал себе позволять такую слабость. Ну, хотя бы кто-то здесь должен быть сильным? Тецуя не ожидал, что после Сумико к нему вновь заявится Сейджуро. В этот раз в повседневной одежде, чем не вызвал бурю ненужных вопросов в голове у Тецуи. Зато приволок с собой самую обычную давящую ауру и прожигающий взгляд, из-за чего Тецуя только очень и очень устало выдохнул. — Может, не надо? — безнадежно спросил он, подтягивая коленки к груди, но наткнулся лишь на взгляд, наполненный скепсисом. — Каждый раз, когда ты приходишь, мне хочется запереться в туалете и никогда оттуда не выходить. Сейджуро медленно и очень неодобрительно покачал головой и поджал свои губы, затем не спеша прошел к Тецуе и сел на его больничную кровать. Достаточно близко, нарушив при этом личное пространство и вызвав тем самым нечто неприятное, кольнувшее в груди у Тецуи. В горле пересохло, и он очень громко сглотнул, начиная смотреть на Сейджуро как кролик на удава. — Тецуя, — начал Сейджуро слишком спокойно, настолько спокойно, что Тецуя вздрогнул и невольно задержал дыхание, — а покажешь мне девочку, с которой ты два раза сбегал с тихого часа? Тецуя смотрел сначала непонимающе, собираясь даже переспросить, о какой еще девочке идет речь, а потом до него вдруг дошло и он вздернул брови, потихоньку начиная продумывать план того, как он будет мстить Мэйтаку за такую дикую подставу. — Да без проблем, — ответил он и растянул губы в издевательской улыбке. Сейджуро нервно дернул бровью, на мгновение задерживает дыхание, и Тецуя прямо-таки ощутил, как он пытался спрятать злость, что вырывалась наружу, обратно, не показывая ее ему. — Ты вообще думаешь хоть иногда своей башкой? — все-таки со злостью процедил Сейджуро, и Тецуя снова сглотнул. — Ты понимаешь, что если твой врач узнает об этом, то тебя быстро выкинут из больницы? И вообще, — Сейджуро резко поднялся с кровати, а Тецуя быстро и незаметно обтер об штанины влажные ладони, — тихие часы в больницах придуманы не просто так. Если тебе станет плохо на улице, как потом оправдать тебя, скажи, пожалуйста? — Сейджуро повернулся лицом к нему, скрестил руки на груди, видимо, не зная, куда их еще деть, и вопросительно приподнял брови. Пока что он прекрасно себя контролировал, но Тецуя чувствовал, что способен взбесить его всего лишь парочкой слов. — Прекрати меня отчитывать, — с нажимом произнес Тецуя, поднимая свою голову и впиваясь взглядом в Сейджуро. — Это моя жизнь, я делаю с ней то, что захочу. — Это то, чем ты аргументируешь все свои решения, никогда не замечал? — Сейджуро спрашивал спокойно, но Тецуя сразу увидел, как ударило по нему подобное заявление. Он уже на пределе. — Ты совсем не заботишься о себе, заставляя этим беспокоиться других, близких тебе людей. — Я не просил заботиться обо мне, — упрямо сказал Тецуя. — А тебе и не нужно. — Это значит, что я не хочу, чтобы обо мне заботились. — Сколько это еще будет продолжаться? — вздохнул Сейджуро, вновь подходя к кровати, но не садясь на нее. — Тебе нравится доводить свою мать до истерики, а отца до нервной трясучки? — Не дави, — резко сказал Тецуя и задержал дыхание. Заметил, как Сейджуро с силой сжал кулаки, и рвано выдохнул. — Я и не собирался, — произнес и прикусил губы. Тецуя как раз в этот момент вскинул голову, чтобы посмотреть на Сейджуро, и покачал ею, заметив этот жест. Собирался, еще как собирался. — Мы слишком разные, — выдал он, наблюдая за изменениями в лице Сейджуро. — И к чему это? — Сейджуро приподнял бровь, а Тецуя шумно сглотнул. Игры с огнем были слишком опасны, но он все-таки решился сказать то, из-за чего Сейджуро вполне мог бы и ударить его: — Ты меня не понимаешь. — Конечно, я же бесчувственная мразь, которая думает только о себе, куда мне, понять тебя! — Сейджуро буквально взорвался, эмоционально всплескивая руками, но вновь стараясь удержать свою злость внутри, Тецуя же ожидал какой угодно реакции, но все равно вздрогнул. — Тогда почему ты, весь такой из себя понимающий, совершенно не думаешь о рисках? — в ответ громко спросил Тецуя, с вызовом смотря на постепенно закипающего Сейджуро. — Ты знаешь, насколько ничтожны эти риски? Да вероятность того, что тебя собьет машина при том условии, что ты вообще не выходишь из палаты, все равно больше, чем вероятность стать инвалидом, Тецуя! — Я боюсь, — резко обрубил Тецуя, и Сейджуро мгновенно нахмурил брови и закрыл рот, который открыл, вновь собираясь что-то сказать. — Не тебе делают операцию, не тебе решать. В палате повисло напряженное молчание. Сейджуро смотрел на Тецую несколько иначе, будто пытаясь разглядеть в нем то, чего раньше не замечал. Не хотел замечать? Тецуя отвел взгляд от Сейджуро, поджал губы и вытянул ноги на кровати, начиная вслушиваться в звуки за дверью, лишь бы только не начать анализировать то, что сейчас происходило в собственной голове и груди. В больничном коридоре слышно детские разговоры и больше ничего такого, на чем можно было бы заострять внимание, зато вот Сейджуро как-то устало опустился на край его кровати, шумно выдохнув. Тецуя все еще не хотел на него смотреть, поэтому перевел взгляд на окно, в котором виднелись прочие высотные здания. Снова ничего особенного. Ничего, что помогло бы отвлечься от того, что сейчас происходит в этой палате. Спустя пять молчаливых минут Сейджуро все-таки покачал головой и сказал, глядя прямо перед собой: — Ничему я тебя не научил. — Тецуя посмотрел на красивый профиль Сейджуро и удивленно приподнял брови, слегка наклоняя голову вперед. Тот ухмыльнулся горько, на секунду прикрыл глаза. — Я пообещал тебе, что научу выражать собственные эмоции, но… у меня ни черта не вышло. — О чем ты говоришь? — Тецуя чуть подался вперед, заглядывая Сейджуро в глаза, но тот все так же смотрел лишь вперед, перед собой, и взгляд этот на секунду показался Тецуе потухшим. Немного разочарованным и ни в чем не заинтересованным. — Я не просто так пообещал тебе это, — Сейджуро все-таки повернул голову в сторону Тецуи, и тот вздрогнул из-за странной ухмылки, которая будто приклеилась к его лицу. — Я не ты, — Сейджуро медленно покачал головой, и Тецуя вообще ничего не понял. — Я не умею смотреть настолько глубоко, чтобы увидеть за необъяснимой ненавистью и препирательствами обычный страх. Ты снова закрылся от меня, — Сейджуро хмыкнул и поднялся с кровати, а Тецуя уже открыл рот, чтобы сказать, что он тоже не сразу понял, что это просто страх, что он не закрывался, а просто отгораживался от того давления, которое оказывал Сейджуро. Но он только выдохнул и вновь подтянул ноги к себе, смотрел перед собой, лишь боковым зрением замечая, что Сейджуро встал возле двери в палату, собираясь ее открыть, и тихо, но ровно произнес: — А может, и вовсе никогда не открывался, — и ушел, закрыв дверь и даже не попрощавшись. И Тецуя начал закипать сам. *** В кабинете у психолога был слишком тяжелый воздух, по крайней мере, Тецуе так казалось — он не мог вдохнуть полной грудью, но дышал очень часто, а еще с каждой секундой в его груди росло дикое желание разодрать обивку кожаного подлокотника, в который он так сильно впился пальцами одной руки. — Если ты хочешь кричать — кричи, — спокойно сказал психолог, а Тецуя лишь прикрыл глаза, в который раз делая жалкую попытку успокоиться. — Но не держи в себе, Куроко-кун. — Я не могу, — произнес он, приоткрывая веки, а потом увидел, как перед глазами вдруг на секунду потемнело. Ярость обжигала грудную клетку изнутри, Тецуя скрипел зубами, совершенно не понимая, что с ней нужно делать. — Выражать свои эмоции — это нормально, — мужчина сидел в кожаном кресле прямо напротив Тецуи и, немного прищурившись, смотрел на то, с каким остервенением Тецуя сжимает подлокотник. — Дело в том, что я не умею выражать такие эмоции, — Тецуя сделал акцент на нужном слове и потянулся правой рукой к левой, той, которая так сильно сжала подлокотник. Потянулся к ней, чтобы с силой надавить на замотанное запястье, которое он вновь расчесал до мяса. Чесал с таким упоением и увлекся настолько, что даже не почувствовал, как умудрился залезть почти под самую кожу. В тот момент ему стало интересно — а он сможет дотронуться до собственной кости? И еще кое-что — насколько отвратительный шрам останется на его запястье? — Наверное, это из-за того, — продолжал говорить Тецуя, пытаясь тем самым унять страшную эмоцию, которая так и хотела выйти наружу, — что я никогда подобного не испытывал. А даже если и испытывал, то оно проходило достаточно быстро. Но сейчас, — он качнул головой и сжал правую ладонь на левом запястье, морщась от резкой волны боли, которая умудрилась дойти до самого плеча и стрельнуть прямо в мозг, — совсем другой случай. Я хочу и могу разодрать обивку вашего кресла, я хочу и могу разбить кулаком оконное стекло, я хочу и могу начать бить стены и крушить ваши полки с книгами. Но что-то под названием «здравый смысл» не позволяет мне этого сделать. — Расскажешь, что произошло? — У меня вчера была паническая атака. Первая за месяц, — сразу же начал говорить Тецуя, и ему даже казалось, что ярость в груди клокотала уже не так ощутимо, как за пару секунд до вопроса мужчины. — И она была странная. Не такая, как раньше. Она прошла сама, и мои ощущения после нее… были еще более противными, чем во время панической атаки, — он поморщился, когда понял, что говорит не очень связно и, возможно, не совсем понятно, и почувствовал, как в груди переливалось нечто горячее и обжигающее. — Я не понимаю ее природы. У меня нормальная доза морфия, врач обещал, что панических атак больше не будет. — Панические атаки — очень интересная вещь, Куроко-кун, — чуть задумчиво произнес психолог, и Тецуя сглотнул и с силой укусил свою нижнюю губу изнутри, заставляя себя перевести взгляд на мужчину, но все перед глазами будто расплывалось, Тецуя невольно подумал, что не надел очки, и решился проверить это одним простым движением — коснулся дужки очков и сразу же недовольно выдохнул. — Даже не до конца изученная. До сих пор не все врачи могут диагностировать панические атаки, а лишь те, кто встречался с ними ранее. Но я знаю, что чаще всего это ответная реакция организма на стрессы, недосыпание, переутомление, голодание. — Я три дня подряд сплю два часа в сутки, меня заставляют есть больничную еду под любыми предлогами, а еще я подвергаюсь сильному психологическому насилию со стороны своих любимых людей. Неужели все настолько просто? — фыркнул Тецуя, даже не обращая внимания на то, как психолог, будто в подтверждении своих слов, пожал плечами. — Куроко-кун, ты ведь очень терпим по отношению к другим людям? — вдруг неожиданно спросил мужчина, и Тецуя вскинул свою голову, сразу же дергая правой рукой в порыве схватиться за голову, которую мгновенно прострелила вспышка боли. — Ну, да, похоже на то. — Если я все правильно понимаю, то для тебя совершенно не кажется сложным видеть человека насквозь и понимать все мотивы его поступков? — Я наблюдаю, анализирую. И делаю выводы. В этом нет ничего сложного, — он пожал плечами так, будто говорил само собой разумеющееся, а психолог растянул тонкие губы в снисходительной улыбке. — Смотришь ли ты в корень проблемы и ищешь ее причину, стараясь не зацикливаться на чем-то второстепенном, том, что может как-либо отвлекать тебя? — Возможно. Я не знаю, — Тецуя хмурился, наблюдая за тем, как в интересе склонил свою голову мужчина. — Видишь ли, Куроко-кун, то, что ты считаешь совершенно простым и не требующим объяснений, для других людей может оказаться темным лесом. Чужая душа — потемки, но явно не для тебя, так? — мужчина вопросительно приподнял брови, едва заметно передергивая плечами, а Тецуя поджал губы, на секунду опуская взгляд в пол. — Тебе определенно точно нужно заняться психоанализом, в этой области тебе не будет равных. Однако. То, что ты не понимаешь себя и свои чувства, не умеешь выражать эмоции, может сыграть с тобой злую шутку. Далеко не все люди умеют смотреть так глубоко, как смотришь ты, — на этих словах Тецуя невольно вспомнил Сейджуро, и в голове у него что-то оглушительно щелкнуло. — Я тебе даже больше скажу — не все хотят смотреть даже на то, что лежит на поверхности. Но здесь… иной случай. Ты не привык говорить о том, что тебе больно, о том, что тебе просто страшно, — мужчина говорил, смотря на Тецую, который устало прикрыл веки и начал осторожно и медленно кивать, соглашаясь со всеми его словами, — тебе привычнее сказать «я не хочу» или «мне это не нужно», но, Куроко-кун, люди этого не понимают, — психолог пожал плечами, когда Тецуя приоткрыл свои глаза. Ярость почти утихла, но все равно неприятно жгла грудную клетку изнутри, однако Тецуя был настолько сильно сосредоточен на словах психолога, что практически не обращал на нее внимания. — Точнее, они понимают. Дословно. Нужно говорить родным и близким тебе людям о своих настоящих чувствах, и тогда все станет намного проще. — От этого что-нибудь поменяется? — тихо спросил Тецуя, начиная осторожно поглаживать повязку на запястье. Желание расчесать кожу было, небольшое, но было, но он неосознанно игнорировал его, полностью обратившись в слух. Он наконец-то почувствовал, что они с психологом приходят к выводу, к которому Тецуя не смог бы прийти один. Даже несмотря на то, что это должно было быть просто. Просто есть вещи, к которым прийти самостоятельно практически невозможно. — Люди удивительны, Куроко-кун, — качнув головой, произнес мужчина. — Когда они слышат о чужом страхе, то начинают реагировать совершенно иначе. Согласись, что фразы «я не хочу жить» и «я боюсь жить» воспринимаются по-разному, — и Тецуя кивнул, удивляясь самому себе из-за такой быстрой реакции. — Когда человек не хочет, то другие, если им это надо, просто сделают так, чтобы он захотел, как в твоем случае, а если человек боится… Здесь нужен другой подход. Более… мягкий. — Я вчера сказал Сейджуро, что боюсь, — севшим голосом проговорил Тецуя, и психолог вдруг нахмурился, услышав эту фразу. — У него была странная реакция. — Какая? — Он подумал, что я просто не хотел говорить о том, что боюсь, а хотел, чтобы он сам это разглядел… Сказал, что так и не научил меня выражать свои собственные эмоции… Мне стыдно, — он вдруг ощутил, как полыхают щеки, и прижал ледяные ладони к лицу, чувствуя дичайший контраст. Чувство вины перед всеми людьми, которые пытались подтолкнуть его к правильному пути, ударило его с такой силой, что захотелось забиться под ближайший стол, коим являлся стол психолога, и больше никогда оттуда не вылезать. Чувство вины за столько испорченных нервов, столько недостойных и обидных слов, столько ненавистных взглядов и препирательств… Очень быстро оно разбавилось чувством омерзения к самому себе — он был недостоин всего того, что пытались сделать для него близкие. Он вновь не смог разобраться в себе. Он вновь закрылся. Он вновь не позволил попробовать разобраться в своих чувствах близким людям, которые этого очень сильно хотели. Он безнадежен. Ярость погасла, оставив после себя отвратительный осадок, к которому теперь еще и примешалось чувство собственной беспомощности. Он мог бы вновь начать винить остальных людей, придумывая оправдания для себя. Например, почему они не подумали о банальном страхе, который мог быть из-за операции? Боже, да потому, что Тецуя не давал повода так думать. Потому что он сразу будто клыками вцепился во фразу «не хочу», потому что создавал такое впечатление, что ему вообще ничего не надо. И он снова во всем виноват. Он, он — и никто больше. Все то, что происходило в течение целой недели, было лишь по его вине, исключительно из-за него. Последствия того, что он вновь не понял сам себя. Тецуя устало покачал головой, а потом застонал, пряча лицо в ладонях. Наконец-то все встало на свои места, даже стало немного легче, только вот… откуда взялась такая противная горечь? — По итогам… — Тецуя убрал руки от лица, вздыхая, на секунду запрокинул голову назад, не понимая, что делать с клокочущим чувством в горле, — я эгоист? Психолог, видимо, не удержавшись, хмыкнул, а Тецуя невольно задумался о том, что вот это сейчас было немного непрофессионально. Вопрос эгоизма сильно волновал его, заставляя сидеть и надавливать одной своей ладонью на другую, и так по очереди. — Не эгоист, — психолог покачал головой, — ты любишь себя, ты думаешь о себе, и это нормально, но о других ты все же думаешь больше. — Тецуя выдохнул — замечательно, еще и это прояснили, теперь ему даже дышать стало легче. — И, Куроко-кун, по поводу твоей любви, — Тецуя заинтересованно вскинул голову, уставившись на легко задумавшегося мужчину. — Именно любви. Когда давление спадет, когда ты поймешь, что можешь нормально соображать и оценивать ситуацию, когда желание расчесать запястье исчезнет совсем, посмотри на своего молодого человека трезвым взглядом. И тогда поймешь, любишь ты его или нет. Тецуя кивнул — совет был действительно годным. Но где-то на задворках памяти Тецуя понимал, что он ему не пригодится. *** Свежий вечерний ветер приятно холодил кожу на оголенных руках, но все равно заставлял поежиться. Тецуя сидел на скамейке на узкой дорожке один-одинешенек, окруженной со всех сторон зелеными деревьями, и размеренно дышал, прикрыв глаза. Тапки были сброшены, Тецуя сидел в позе лотоса, держа в ладонях свои одетые в носки ступни, в одном ухе у него был наушник, из которого лилась приятная слуху музыка. Он улыбался, ощущая непривычное спокойствие в груди, понимая, что может закончить это странное и непонятное теперь даже ему противостояние, которое длилось больше недели, одним лишь диалогом. Тяжелым и трудным, но, главное, не давящим. Диалогом, во время которого все встанет на свои места. Он почувствовал, как кто-то опустился рядом с ним на скамейку, и чуть приоткрыл глаза, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Сейджуро в этот момент как раз запустил руку в свою яркую шевелюру, почему-то не решаясь посмотреть на Тецую. Он осторожно выдохнул, собираясь с мыслями, и открыл глаза, начиная как-то тайком поглядывать на Сейджуро, который вообще смотрел тупо вперед, даже не обращая на него никакого внимания. Тецуя будто в первый раз любовался таким красивым профилем, подмечая длинные пушистые ресницы, которые раньше так часто щекотали его кожу на лице, когда Сейджуро быстро-быстро хлопал ими, прижавшись своим носом к чужому подбородку; мягкие губы, которые так любил целовать — хотя кто сказал, что и сейчас не любит? — и дразнить, оттягивая нижнюю и наблюдая за чертями, что плясали в прищуренных глазах. Тецуя спустился взглядом ниже, перебарывая желание коснуться губами мягкой бледной скулы, и теперь сглотнул, понимая, что желание оставить засос на длинной шее постепенно становится сильнее него. Он отвел взгляд от вдруг тяжело выдохнувшего Сейджуро и теперь вновь старался собрать в кучу разбежавшиеся мысли. Сейджуро откинулся на спинку скамейки и тяжело вздохнул, прикрывая глаза и чуть отводя голову в сторону от Тецуи. Он как раз в это время открыл рот, но тут же прикусил губу изнутри, почему-то не решаясь произнести рвущиеся наружу слова. Жадно смотрел на расслабленное лицо Сейджуро, подмечая какую-то нездоровую бледность и синяки под глазами; губы у Сейджуро тоже были искусаны, и Тецуя поморщился, понимая, насколько это вообще неприятное чувство. И тут же его накрыло отвратительное чувство вины — это он виноват в том, что Сейджуро выглядит таким уставшим и замученным, это он вынуждал постоянно давить на себя, это он поливал его грязью, смотря прямо в глаза и наслаждаясь бешенством, которое в них сквозило. И теперь ему это нужно исправлять. Снова. Оливер Сайкс все никак не мог утопить своих демонов, а Тецуя на этом моменте только вынул наушник, начиная крутить его в пальцах, не мог выдавить из себя ни слова, хоть и очень хотелось. А еще безумно хотелось, чтобы все было как раньше — чтобы не было этих будто ненавистных взглядов, чтобы не хотелось уходить от прикосновений, чтобы не было какого-то маниакального страха того, что в любое мгновение могут начать давить. Сейджуро этот разговор не начнет, Тецуя понимал это и свел брови к переносице. И тут же пришло осознание того, что Сейджуро настолько устал от всей этой ситуации, что больше и не хочет ничего от Тецуи. Просто у него такая поза сейчас… Тецуя не понимал, наигранное ли равнодушие и спокойствие на чужом лице, или все же Сейджуро действительно надоело бороться с ним за эту растянувшуюся будто на несколько месяцев неделю. Тецуя покачал головой, сглотнул, и страх того, что его предположение может подтвердиться, подтолкнул к тому, чтобы произнести хотя бы что-то. — Сейджуро, — позвал он, и Сейджуро почти сразу несколько лениво открыл глаза, повернул голову в сторону Тецуи и посмотрел из-под ресниц так, что он невольно вздрогнул — взгляд этот показался Тецуе слишком безразличным и скучающим, но, сглотнув, он прищурился и только тогда заметил, насколько сильно был напряжен Сейджуро. Но ведь взгляд… он же должен говорить больше, чем что-либо еще, разве нет? Несмотря на то, что, возможно, Сейджуро уже успел потерять к нему интерес, он продолжил: — Мое поведение было просто отвратительным, — от всей души признался он, да так, что Сейджуро в интересе приподнял одну бровь. — Меня раздражает сам факт того, что я так ужасно вел себя при тебе, друзьях и родителях. Я снова не разобрался в себе. Я вообще, раз на то пошло, не понимаю себя. Итсубэ-сан подогнал мне психолога, знаешь же? — поинтересовался он, и Сейджуро коротко кивнул. — Хорошо хоть, что он меня понял, иначе бы я своим поведением погубил не только себя, но и вас. Я просто боюсь до чертиков этой дурацкой операции, — он передернул плечами и на секунду отвел глаза в сторону, когда увидел, что взгляд у Сейджуро стал более осмысленным и заинтересованным. — Мне страшно от мысли о том, что она может пойти не так, и там случится что-то, — он вдруг мелко вздрогнул, а потом недовольно цыкнул, понимая, что причиной мелкой дрожи по всему телу стал отнюдь не легкий ветерок, который не спеша касался его оголенных участков кожи, — ну, ты понял. А свой страх я на какой-то хрен начал прятать за упрямством. Просто я осел, — пожал плечами он, а Сейджуро на такое признание вдруг тихо фыркнул. — Прости меня, пожалуйста, за все это. Мне очень стыдно перед тобой. Возможно, на одном лишь «прости» у меня не получится выехать из этого дерьма, — Тецуя сглотнул, потому что на этих словах у Сейджуро вдруг потемнели глаза, только вот не понятно, от каких именно эмоций. Сейджуро вдруг тихо, почти вкрадчиво поинтересовался, чуть прищурившись: — Ты до сих пор боишься операции, Тецуя? — И он осторожно кивнул, с удивлением отмечая, как постепенно у Сейджуро теплеет взгляд. А затем Сейджуро склонил голову, улыбнулся чуть горько и спросил так, что у Тецуи сердце сначала будто на мгновение остановилось, а потом начало биться в сумасшедшем ритме: — Что мне надо сделать, чтобы ты не боялся? Тецуя с силой укусил свою нижнюю губу и низко опустил голову, старательно делая вид, что он, в общем-то, очень увлечен разглядыванием швов на зауженных темных джинсах Сейджуро, а на самом деле просто заставил себя потерпеть и не поддаться эмоциям, которые всколыхнул в нем этот простой вопрос. В горле образовался ком, который проглотить не получалось, как Тецуя ни старался. Он отвернул голову от Сейджуро и опустил свои ноги вниз, вдевая в тапки, пытаясь отвлечься такими несложными манипуляциями и уговорить себя не броситься Сейджуро на шею, близко-близко прижавшись и начиная плакать. Удивился своей собственной гордости и все-таки сдержанному обещанию больше не реветь, но в ту же секунду разочаровался, когда Сейджуро вдруг положил свою ладонь на его, а Тецуя посмотрел на его руку как баран на новые ворота. Он же держал его руку относительно недавно, что не так с реакцией? Тецуя все еще молчал, не пытался убрать свою руку, а наоборот, слишком осторожно и медленно начал переплетать свои пальцы с чужими, чувствуя щекочущий изнутри трепет в груди. Тецуя откуда-то знал, что Сейджуро больше не будет давить, и оттого ему было очень спокойно и совсем не боязно за то, что может произойти в следующую секунду. Если что-нибудь вообще произойдет. — Ничего, — все-таки ответил он и покачал головой, так и не поднимая глаз на Сейджуро. — Я сам должен перебороть себя. Так и сидели — Тецуя задумчивым взглядом наблюдал за тем, как он осторожно гладит большим пальцем кожу на чужой ладони, а Сейджуро смотрел на Тецую, с неудовольствием подмечая, что неделя, которую он провел в этой больнице, исказила их всех до смутной узнаваемости. Ветер трепал непослушные волосы на голове, иногда заставлял ежиться из-за уж очень сильных потоков холодного воздуха, но они все еще были на улице, рядом друг с другом, и думали о своем. Тецуе, наконец, было очень уютно, и он мог не бояться того, что этот уют может испариться в следующее мгновение. Он достаточно глубоко ушел в свои мысли в раздумьях об операции, взвешивая все «за» и «против» по несколько раз, на каких-то моментах заставляя перебарывать себя и свой страх, чтобы наскрести хотя бы немного аргументов в пользу сомнительной операции. Потому что теперь понимал, что операция была нужна и теперь осталось лишь уговорить себя на нее. Еще один холодный порыв ветра заставил Тецую очень сильно поежиться. Он задрал голову к небу и недовольно поморщился — оно все было заволочено белыми тучами, вероятнее всего, сегодня будет небольшой шторм. Тецуя давно уже не интересовался прогнозом погоды, смысла не было — он все равно постоянно сидит в своей палате и редко выходит. Сейджуро попытался мягко освободить свою руку, но Тецуя его действий какое-то время не замечал, только потом, когда тот позвал его и выразительно посмотрел на их сплетенные пальцы, Тецуя вздрогнул и немного заторможено отпустил его ладонь. Было слишком горько, Сейджуро вел себя как-то странно, Тецуе постепенно начинало казаться, что ему уже действительно все равно, и это настолько сильно кольнуло Тецую изнутри, что он с силой поджал свои губы, чувствуя, как глаза предательски заслезились. Сейджуро спокойно поднялся со скамейки, и Тецуя попытался встать так же невозмутимо, при этом умудрившись засунуть телефон с наушниками в карман спортивных штанов. Ветер вновь заставил поежиться, а Тецуя вдруг понял, что Сейджуро ведь так и уйдет. Как всю эту неделю — не прощаясь, ничего не говоря напоследок. А может, уйдет уже навсегда, никогда больше не придет к нему. Всякое же бывает — может, Сейджуро понял, что ему не нужен такой конченый пессимист, который не то чтобы не может разобраться в себе — многие не могут, — а банально не дает попробовать сделать это другим. Эта мысль отдала какой-то тягучей болью в груди, и Тецуя подошел ближе к Сейджуро, обнимая его за шею и выдыхая слишком рвано. — Сейджуро, прости меня, пожалуйста, — прошептал он, обнимая крепче, перед глазами было уже совсем мутно от слез, и Тецуя боялся моргать, понимая, что они сейчас банально скатятся по щекам. Он все еще пытался сдержать свое собственное обещание не реветь, но мысль о том, что Сейджуро сейчас уйдет, уйдет навсегда, что ему осточертела вся эта ситуация и сам Тецуя тоже, слишком больно резала изнутри. Тот факт, что Сейджуро не обнимал его в ответ, а только задерживал дыхание, добивал его окончательно. — Сейджуро… Это было так больно, так разрывало изнутри, настолько неприятно, что Тецуя изо всех сил кусал губы и сглатывал вязкую слюну, заставляя себя потерпеть, уговаривая себя на то, чтобы разреветься потом, в туалете ненавистной палаты, где его слез уж точно никто не увидит. Но страшную, тянущую боль внутри было невозможно терпеть — она так мощно давила, горячие слезы все же скатились по щекам, неприятно щекоча бледную кожу лица, и Тецуя понял, как же сильно ненавидит себя и то, что сидит в его груди. Спустя долгие минуты подобной борьбы Тецуи с самим собой Сейджуро вздохнул и будто нехотя положил свои ладони на его талию, несильно обнимая, совершенно не прижимая к себе. Словно ему просто некуда деть руки. А Тецуя чуть повел носом, только сейчас заметив один непривычный запах на коже Сейджуро. Запах сигарет. Тецуя часто дышал и понимал, что Сейджуро, вообще-то, никогда раньше не курил. Ну, мог за компанию с кем-либо, но чтобы одному встать на балконе или в стенах курилки и начать затягиваться горьким дымом… такого Тецуя не припоминал. Когда он начал курить? Тецуя не спрашивал, потому что боялся услышать ответ. У него начнется банальная истерика, которую он и так с трудом подавляет, и это лишь тяготило груз в его груди, неприятно тесня сердце. Его все никак не покидала мысль о том, что Сейджуро сейчас стоит с ним чисто из своей вежливости, а на самом деле он не хочет находиться рядом с Тецуей и использует любую возможность, чтобы уже сбежать отсюда. Просто ему все это безумно надоело, и отношения эти, которые вообще с натяжкой можно назвать отношениями — настолько сложными они были, — ему вообще не сдались. Но ведь почти только что Сейджуро умудрился посмотреть на него даже ласково, когда спрашивал, может ли он сделать что-то, чтобы Тецуя не боялся. Играл? Зачем? Неужели был все это время актером получше самого Тецуи? — Сейджуро, я тебя люблю, — вдруг тихо и дрогнувшим голосом признался он, точно осознавая, что это именно то чувство. Понимая, что если Сейджуро сейчас его бросит, то Тецуя спокойно сможет существовать где-то недельку, даже радуясь, что все так «удачно» вышло. А потом начнет лезть на потолок, не в силах справиться с той тоской, которая навсегда поселится в его сердце. В случае с влюбленностью или каким-то еще чувством, которое так легко перепутать с любовью, был бы обратный эффект. — Но я даже не знаю, что мне сделать, чтобы ты меня простил… — Тебе и не нужно ничего делать, — спокойно ответил Сейджуро, и, боже, какой же у него приятный голос. — Мне обидно, но это… пройдет. Холодный ветер заставил и без того дрожащего Тецую прижаться ближе к Сейджуро, и тот, наконец, нормально обнял его, через футболку согревая теплыми руками. Сейджуро вообще был весь теплый и пах приятно, даже несмотря на запах сигарет на коже — он, смешиваясь с естественными и привычными запахами, создавал интересное сочетание, которое нравилось, которое заставляло проводить самым кончиком носа по бледной коже на открытой шее и вдыхать. Больно было все еще адски, слова Сейджуро не принесли Тецуе облегчения, и желание пойти повеситься вновь всколыхнулось в нем, да так, что на секунду стало страшно. Видимо, это все-таки нормально — хотеть сдохнуть от такой сильной психологической боли, с которой ничего невозможно сделать. Она пройдет лишь тогда, когда сама посчитает нужным, и этот факт бесил и раздражал, выводя из себя. Очередной сильный порыв ветра заставил Сейджуро отправить Тецую обратно в помещение, а он не хотел уходить, хоть и понимал, что на таком ветре банально может замерзнуть и впоследствии простудиться. Они же могли вместе подняться в палату и посидеть там, так почему же Сейджуро ушел, в первый раз за неделю нормально попрощавшись, и оставил Тецую, для которого все, наконец, прояснилось, одного? Может быть, ему нужно побыть одному, обдумать то, что сейчас случилось на этой скамеечке на безлюдной тропинке? Тецуя схватился за эту мысль как за спасательный круг, теперь отгоняя ту, которая неприятно терроризировала его мозг и отдавала тянущейся болью в груди. И теперь Тецуя, подумав несколько раз, переборов себя и свой страх, пошел в кабинет Итсубэ, чтобы ровным голосом выдать то, что от него ждали все на протяжении целой недели: — Я согласен на операцию. Мужчина удивился, нахмурил свои черные брови и посмотрел чуть вопросительно, а потом вдруг улыбнулся и, потянувшись к стационарному телефону, быстро сказал: — Ну, слава тебе, господи, я уж думал, что Израиль меня сожрет. Больно ты им приглянулся, — он, зажав трубку между ухом и плечом, обеими руками полез в одну стопочку бумаг, а потом кинул быстрый взгляд на Тецую, с интересом спрашивая: — Наш психолог просто сокровище, да? — И не говорите, — ответил он и поджал губы, улыбаясь. — Он стольких ребят со дна вытащил, ты не представляешь, — все говорил Итсубэ, прищуренным взглядом начиная осматривать свой более-менее приведенный в порядок стол, видимо, не найдя того, что искал, в предыдущей стопке бумаг. — Помогал даже тем, кто считал себя безнадежным. А самовнушение — оно такое, Куроко-кун, может заставить поверить и в то, чего банально нет. И Тецуя кивнул ему, понимая, насколько мужчина прав. Он бы тоже хотел стать кем-то гениальным в области психологии, вытаскивать людей из болота, состоящего из собственных противоречий, комплексов и неуверенности. Теперь он думал о том, что это даже неплохо, немного мечтать о невозможном, но таком, казалось бы, близком — только руку протяни. Доживи до двадцати то есть… Пункцию решили все-таки не делать, Итсубэ сказал, что в Израиле ее возьмут во время операции, и теперь Тецую нужно как можно скорее уже посадить на самолет и отправить из одного конца земного шара в другой. Тецуя позвонил матери, та сначала не поверила, долго молчала в трубку, а он слушал ее напряженное дыхание, вдруг понимая, что и сам не верит в то, что происходит. Сумико была очень рада, обещала зайти сразу после работы и поговорить с лечащим врачом о том, на какое число заказывать билеты на самолет. Как будто и не было той напряженной недели, во время которой Тецуя думал, что перегрызет всем близким глотки. Через пару часов Тецуя вместе с матерью сидел перед своим лечащим врачом, который говорил о том, что Израиль ждет их как только, так сразу, уж больно Тецуя им приглянулся. И, разумеется, Итсубэ на всякий случай снова перечислил все то, что может ожидать Тецую из-за того, что операция пройдет неудачно. Смерть была самой лучшей в данном случае, а дальше шли все типы инвалидности вплоть до состояния овоща. Тецуя на этом моменте просто постарался улететь подальше от этого разговора, чтобы не слушать то, что его так сильно пугало, то, что он изо всех сил старался перебороть. Ночью Тецуя настраивал себя на сон, как мог. Мэйтаку охренел от того, что Тецуя, наконец, согласился на операцию, и выдохнул почти радостно и облегченно — конечно, ведь этот кошмар для него в кои-то веки закончится. Перед отлетом нужно было обязательно со всеми попрощаться. Сумико уже заказала билеты, вылет был запланирован через два дня, поэтому у Тецуи было всего лишь сорок восемь часов на все, что он хотел бы сделать. Утром он по телефону сказал всем ребятам из Поколения Чудес о том, что операция состоится, и через два дня он уже будет в самолете, который умчит его в Израиль. Кисе, который перестал ходить в больницу к Тецуе после того, как он послал его три дня назад, сильно обрадовался и сказал, что обязательно придет проводить, то же самое сказали Аомине вместе с Мурасакибарой, а вот Мидорима сказал, что завтра он уезжает из города, потому зайдет попрощаться сегодня после тихого часа. Кагами вместе с некоторыми ребятами из Сейрин — Айдой и Хьюгой, которые уже выпустились из школы — пообещали тоже зайти сегодня, но ближе к вечеру. Тецуя с какими-то странными чувствами слушал бешеные восторги своих друзей на ту новость, что он, наконец, решился. И все никак не мог набрать Сейджуро, чтобы сказать ему новость, которая вряд ли теперь обрадует его. Заставить себя позвонить на заученный наизусть номер было очень трудно, ожидание того, когда Сейджуро наконец возьмет трубку, очень сильно растягивалось, отдавая тупым страхом рядом с сердцем. А потом ничего особенного — спокойный голос Сейджуро, легчайшее — как показалось Тецуе — удивление и искреннее обещание обязательно прийти проводить его на самолет. День пронесся как-то совсем незаметно, тихий час кончился быстро, а Мидорима, который пришел посмотреть на Тецую, возможно, в последний раз в своей жизни, казался каким-то эфемерным. А еще слишком доброжелательным и мягким — не таким ублюдком с рожей-кирпичом, которым Тецуя его всегда помнил. Он решил запомнить его именно таким, каким видит сейчас, потому что человек, который стоял перед Тецуей в это мгновение, очень сильно ему понравился. Кагами с Айдой, Хьюгой и Киёши, который даже в дверь зашел не с первого раза, завалились к нему в палату почти сразу после ухода Мидоримы, приятное чувство от посещения которого все еще совсем непривычно теплилось где-то в груди. Почему-то из внешних изменений всех четырех ребят он запомнил лишь то, что Айда отрастила волосы ниже лопаток, и ей это очень даже шло. Странно, что образ Мидоримы Тецуя запечатлел перед своими глазами, а образ Кагами, который был ему много ближе, почему-то не удосужился. Ночь прошла очень быстро, ведь Тецуя, утомленный капельницей с обезболивающим, уснул почти мгновенно и проспал до самого утра. А после еще одной утренней капельницы начал потихоньку собирать вещи. Отсюда его выписывали, зато после обеда — самолет, а на следующее утро ему, вероятно, назначат операцию. Осознание этого неприятно кольнуло его, заставляя на минуту прекратить собирать рюкзак и улететь в свои мысли. Ему очень хотелось посмотреть на Сейджуро. Тецуе казалось, что достаточно лишь одного взгляда глаза в глаза, чтобы он точно понял, что Сейджуро отнюдь не все равно, что они, возможно, увидятся в аэропорту в последний раз. Возможно, Тецуя вернется на родину уже в закрытом гробу в отсеке для багажа. Возможно. Тецуя не слушал свои навязчивые мысли, переключаясь на болтливого Мэйтаку, и спокойно собирал рюкзак. Прощался с надоедливым парнем, с девчонкой, которая пошатнула его веру в собственную любовь, удержавшись от того, чтобы не послать ее подальше. Возле больницы в машине его ждала мать с нужными вещами и отец, который отвезет их в аэропорт, но вместе с ними в другую страну не полетит. Сумико сказала, что слетает с Тецуей сама, а Харуки вполне себе может остаться в Японии. Поездка до аэропорта прошла будто в тумане, Тецуя запоминал образы когда-то близких и родных друзей, отчего-то чувствуя и понимая, что он их больше не увидит. Тецуя смотрел в беспокойные глаза Сейджуро, смотрел, запоминая каждую черту его лица и мгновенно воспроизводя их в памяти, чтобы случайно не забыть. Его мама будто специально отвела отца в сторону, чтобы он не смотрел на них, и Тецуя вдруг почувствовал огромный прилив благодарности к ней. Он, пока смотрели только друзья, поцеловал Сейджуро будто действительно в последний раз. Поцеловал так, что вдруг подкосились ноги, из-за чего Сейджуро пришлось придержать его за талию, чтобы он ненароком не свалился. — Когда долетите, обязательно позвони мне, — прошептал Сейджуро, прижимаясь своим лбом ко лбу Тецуи. — Потом я сам буду звонить, там наверняка будет интернет, ты пиши. Твоя мама будет держать меня в курсе во время операции. Я тебя люблю, — осторожно сказал он и легко поцеловал в губы, а у Тецуи невыносимо защемило сердце, когда он услышал нежность, сквозившую в словах Сейджуро. — Тецуя, самое главное, — Сейджуро заглянул ему в глаза, чуть отодвигаясь, и он вцепился ему в плечи крепкой хваткой, не позволяя отодвинуться еще дальше, и Сейджуро горько улыбнулся, запуская руку в волосы Тецуи, несильно сжимая, — возвращайся, ладно? Пожалуйста. И Тецуя кивнул, не понимая, почему так сильно чувство того, что он больше не вернется сюда таким, как прежде. Он еще раз попрощался со всеми, попрощался с отцом и только тогда, стараясь не оборачиваться назад, пошел с матерью к стойке, где они сдали немногочисленный багаж и прошли в зал ожидания. Странно, что ожидание вместе с многочасовым полетом без пересадок слилось для Тецуи во что-то однообразное, что практически не запомнилось. Он был слишком далеко отсюда, в своих мыслях и переживаниях, даже несколько раз успел пожалеть о том, что вообще на это пошел. Но плохие мысли у него порой получалось отгонять, и он радовался своим даже таким незначительным маленьким победам. Израиль, наверное, интересная страна. Тецуя особо не засматривался — в такси он бесстрастным взглядом будто смотрел в окно, изучая ночной пейзаж, а сам, если честно, даже и не заметил, как они уже оказались в больнице. В Израиле, наверное, больницы немного отличались от привычных Тецуе японских, но он точно не знал, потому что вообще банально не осматривался. Он запомнил свою одноместную палату, в которой переночевал вместе с матерью, которой выделили раскладушку, утром запомнил своего нового лечащего врача, которого пришлось все-таки попросить не так быстро разговаривать по-английски, потому что иначе Тецуя не успевал за ходом его мыслей. Неужели он английский учил для того, чтобы разговаривать на нем со своим врачом перед операцией, которая вообще может оказаться последней в его жизни? Операцию назначили на утро следующего дня, оправдывая это тем, что «чем быстрее начнем, тем быстрее закончим». Впоследствии Тецуя узнал, что местные хирурги действительно ждали его, потому и готовы так скоро начать операцию. Уж что им так в нем понравилось, Тецуя думать не хотел. Он позвонил Сейджуро, послушал милый сердцу голос, стараясь унять нервную дрожь, которая распространялась по всему телу. Ему еще предстояло целые сутки ожидать. Ладно, ночь он переживет — банально проспит. А что днем-то делать? Как оказалось, днем было, чем заняться. Пришлось сгонять на парочку процедур, закатывая глаза и лишь по аналогии переводя некоторые особо мудреные слова на табличках кабинетов, а еще сдать кое-какие анализы. Его лечащий врач вновь что-то быстро болтал на английском про его гемоглобин, а Тецуя не слушал, полностью доверившись своей матери, которая с английским ладила намного лучше, чем сам Тецуя. Но его заинтересовал тот факт, что он может умереть от потери крови. Ему не ставили капельницу с морфием, оттого было невыносимо больно — в его затылке кто-то будто проделал дыру и теперь копошился длинными острыми когтями в мозгах, посылая отвратительную дрожь по всему телу в целом. Выть хотелось, даже очень. Но. Бывало и хуже. А еще безумно чесалось запястье, но Тецуя терпел. Знал, что кровавые корочки должны подсохнуть и отойти сами. Он переписывался с ребятами, общался с матерью и ощущал, как постепенно в его груди образуется черная дыра. Все побочные чувства и эмоции затягивала в себя именно она, делая Тецую будто безразличным и спокойным. На самом деле он просто пытался не переживать настолько сильно, что даже беспокойство подступало к сердцу, а у Тецуи в последний раз паническая атака вызвала самые разные негативные эмоции. Он слишком не хотел этого отвратительного повтора, и потому контролировал свои мысли, как мог. Наверное, поэтому относительно спокойно отоспался ночью перед операцией. Наверное, поэтому не ревел перед матерью, которая обнимала его так крепко, будто обнимает в последний раз в своей жизни. Хотя, может, оно так и было. Наверное, поэтому держался молодцом, когда его на кресле-каталке отвозили в хирургическое отделение. Нет, он бы и сам дошел, серьезно, это явно было лишнее. Наверное, поэтому молчал, когда в отделении ему состригли все волосы под ноль. Они все равно потом отрастут. Должны. Наверное, поэтому терпел, когда ему что-то вкалывали в вену из огромного шприца, терпел, когда его туловище фиксировали в вертикальном положении, терпел весь этот вызывающий вид хирургических медсестер и самого хирурга, который теперь держал в своих ладонях маску с каким-нибудь газом, чтобы он уж точно уснул на несколько часов. — Я сейчас надену на тебя эту маску, — на британском английском говорил мужчина, а Тецуя закусил губу, когда почувствовал, какой бешеный ритм задало его сердце, — а ты в ней спокойно досчитаешь до десяти вслух, хорошо? — Хорошо, — севшим голосом ответил он, а глаза у мужчины будто улыбались — Тецуя не мог сейчас судить, потому что чужой рот и нос были скрыты хирургической повязкой. Маска накрывала добрую половину лица Тецуи, и он дышал через нее, пока не чувствуя, как уплывало сознание. — Один, — он начал считать на японском, наблюдая вдруг постепенно слипающимися глазами за одной из медсестер, которая подошла к хирургическому столику. — Два, — Тецуя вдохнул странный газ без запаха, переключаясь с медсестры на хирурга. Интересно, это он так сильно хотел за него взяться? Спать захотелось неимоверно, хотя Тецуя, вообще-то, только несколько часов бодрствует. На секунду стало непривычно хорошо, словно он не спал целые сутки, а теперь у него появилась возможность коснуться головой мягкой подушки, чтобы провалиться в такое желаемое небытие. — Три…