Баррикады

Тецуя вышел на летние каникулы с хорошими результатами по тестам, чего не скажешь о глупом Тайге. Как можно было написать настолько ужасно даже тест по английскому языку, оставалось только гадать. Вообще-то, последние дни перед каникулами Тецуя всеми силами избегал Тайгу и всю команду по баскетболу в целом. Ему было как-то неловко попадаться им на глаза, при том что Тайга вечно смотрел на него каким-то нечитаемым взглядом… Тецуя все никак не мог понять, зачем смотреть так, словно он умирает на глазах целой школы? Все ведь хорошо. Пока. Он отдалялся от ребят настолько, насколько это было вообще возможно. У него болела голова. Никогда не стоило забывать о таком важном моменте. Тецуя иногда думал, что лучше бы его не вводили в кому. За столько лет совместного проживания с болью он смог как-то свыкнуться с ней, не ощущать ее так остро, как, по идее, должен был. Но теперь, прожив без нее больше месяца, он ну никак не мог привыкнуть к ней заново. Ему все казалось, что она вернулась к нему какой-то озлобленной и точила на него зуб. Это было очень тяжело. Боль давила на него, выкидывая самые разные причуды. Таблетки спасали не всегда, но пить больше двух за раз было нельзя, иначе Тецуя терял чувствительность в конечностях. Пару раз из-за такой досадной ошибки он поскальзывался в ванной и больно ударялся разными частями тела. У него по всему телу были огромные синяки, словно он — жертва домашнего насилия. Тецуя не мог сказать точно, когда почувствовал, что начал тонуть. В тот момент ему показалось, будто к нему привязали небольшой груз и бросили в Мировой океан. Он медленно, но стремительно шел ко дну и все никак не мог это остановить. В первый день летних каникул он проснулся очень рано, хотя и планировал проспать до обеда. Сначала он не мог понять, что именно послужило его пробуждению, но потом догадался: боль выступила этим утром в роли будильника. Глубоко вздохнув, он отправился в ванную, которая, кстати, была его личной, умылся и привел себя в порядок. Затем долго пялился на пачку с линзами, мысленно махнул на нее рукой и вышел обратно в комнату, взяв со стола свои очки. А потом задумался. Еще только восемь утра — чем он будет заниматься все это время? Тецуя оглядел свою средних размеров комнату и решил, что займется уборкой. Кажется, он всерьез не брался за нее еще с зимы. Серьезная уборка в его понимании — это начать разгружать его забитый донельзя разным хламом шкаф, разглядывать этот самый хлам, залипать на него, а потом в итоге ничего не выбросить. Хотя с самого начала он всегда планировал выбросить полшкафа. В общем-то, этим Тецуя и занялся. Не прошло и пары минут, как он выудил из самого угла своего, казалось бы, бездонного шкафа, чехол, в котором была спрятана гитара. Тецуя осторожно извлек музыкальный инструмент, ладонью убрал с него всю пыль и, усевшись на свою не застеленную постель, решил взять аккорд, как понял, что струны у гитары ни к черту. И это было вполне естественно — он убрал гитару в самый дальний угол своего шкафа еще в начале средней школы и больше о ней не вспоминал. Но что-то вдруг защемило у Тецуи в груди при виде этого изящного инструмента, и в тот момент он подскочил, а боль прыгнула в его голове вместе с ним, ударившись о его макушку, от чего он неловко упал на пол, больно ударившись коленками. Гитара продолжала лежать на кровати, а Тецуя пополз на отбитых коленках к тумбочке, на которой возвышался пузырек с таблетками. Выпив, как всегда, две, он, тяжело вздохнув, поднялся на ноги, быстренько оделся и начал искать по комнате свой кошелек. Было решено: он сейчас же направляется в музыкальный магазин в центре и покупает новые струны для гитары. Когда проклятый кошелек с достаточной суммой был найден где-то под кроватью (господи, как он только туда попал?), Тецуя спустился на первый этаж, разумеется, не найдя там ни одной живой души. Потом вспомнил, что забыл телефон и таблетки в своей комнате, и снова поднялся наверх уже за ними. Наконец он закрыл дверь на ключ и вышел на улицу. Тецуе определенно точно нравилось лето в этом году: солнечное, без единого облачка, очень теплое. Он убрал ключи от дома в рюкзак, поправил его лямки на плечах и направился на прогулку по летнему Токио. *** Уже дома Тецуя начал натягивать новые струны на гитару. Возился он с ними долго, однако его старания оправдались. Настроив гитару, он сыграл пару аккордов, которые еще помнил, потом попытался сыграть известную мелодию. Затем понял, что забыл большинство нот и аккордов, поэтому отложил гитару на все еще не заправленную постель и пошел рыться в своем шкафу дальше. Нужная вещь нашлась не сразу — Тецуе все-таки пришлось перерыть весь шкаф, чтобы отыскать внушительных размеров папку. Наконец, достав ее из каких-то глубин шкафа, он вместе с ней плюхнулся на пол рядом с кроватью. Папка с гордым названием «Гитара» хранила в себе не только большинство рукописных и распечатанных нот и текстов, но и пособия по краткому ознакомлению с самим музыкальным инструментом. Распечатка с большинством аккордов как раз приглянулась Тецуе, и он начал вспоминать все с самого начала. Если честно, Тецуе всегда лучше всего давалось пианино. Возможно, потому что им он увлекался еще до того, как пошел в школу, да и техника была намного проще. Неважно, насколько было сложным произведение — если посидеть с ним несколько вечеров подряд, его обязательно получится исполнить. Чего Тецуя ну никак не мог сказать о гитаре. Ему было сложно привыкнуть к постоянному перебору пальцами по грифу, он путался, пытаясь быстро сыграть мелодию, состоявшую из нот, а не аккордов. Это очень сильно отличалось от привычного ему пианино. Но мама как-то смогла настоять на том, чтобы Тецуя продолжал заниматься гитарой, а он не смог ей отказать. И еще ни разу об этом не пожалел. Умеющий играть на гитаре симпатичный мальчик всегда привлекал внимание девочек. В котором он, к сожалению, особо не нуждался. Больше всего Тецуе нравилось то, что он мог в минимальные сроки подобрать аккорды к только что услышанной песне. На гитаре это можно было сделать намного разнообразнее, чем на том же пианино. Пожалуй, это заставило Тецую заниматься гитарой немного больше. Наконец, вспомнив добрую половину аккордов, Тецуя принялся листать папку дальше, выуживая из нее то совсем новенькие, почти не помятые листы, то ну очень грязные, порою надорванные, в некоторых местах с поплывшими нотами и строчками, чаще всего рукописные. Таким образом, он по нотам сыграл парочку песен, чувствуя, что боль в моменты, когда он играл, словно уходила на задний план, но каждый раз, когда он останавливался, вновь появлялась очень четко и ясно, иногда ударяя молотком по его вискам. Он, наверное, так бы и сидел с гитарой в руках перед огромным количеством исписанных листов до самого вечера, если бы в перерывах между игрой не услышал урчание своего желудка. Сразу же после этого Тецуя понял, что не ел с самого утра, а время уже близилось к обеду. Поэтому, положив гитару на все так же не застеленную постель, он подхватил пузырек с обезболивающим, что стоял на тумбочке, и направился вниз по лестнице на кухню. Открыв холодильник, Тецуя сразу же приметил большую кастрюлю, стоявшую на верхней полке, вспоминая, что именно в ней, по словам мамы, должен находиться суп, сваренный ею вчера вечером. Достав кастрюлю, он налил суп в тарелку и поставил ее на разогрев в микроволновку. Он планировал организовать себе нормальный такой завтрак. Или обед. *** Примерно до прихода матери Тецуя сидел и оттачивал свое умение играть на гитаре. Пришедшая с работы Сумико очень удивилась, зайдя в комнату сына и увидев разбросанные по всему полу листы, какие-то папки и сидевшего на этих самых листах Тецую с гитарой в руках. — Ты не играл на ней со средней школы, — выдохнула она, с улыбкой смотря на сына. — Сейчас отыграюсь за все эти годы, — хмыкнул он, откладывая гитару в сторонку. Сумико рассмеялась, а потом подошла к сыну, обходя все разбросанные бумажки на полу, и чмокнула его в щеку. Тецуя прикрыл один глаз, а потом лучезарно улыбнулся матери. Она вышла из его комнаты, а Тецуя очень тяжело вздохнул, схватившись за волосы. Он понял, что чувствует себя очень странно, у него в груди было какое-то непонятное волнение, и он все никак не мог найти ему объяснение. Тецуе просто было очень неспокойно. Проглотив еще две таблетки на всякий случай, он принялся играть дальше, чувствуя, как беспокойство постепенно рассасывается в его груди. *** Видимо, Тецуя все-таки съел таблеток больше, чем надо было. Он понял, что пора заканчивать с гитарой на сегодня, когда за окном совсем стемнело. Вздохнув, он посмотрел время на телефоне, что как раз лежал неподалеку. А потом еще раз вздохнул и попытался подняться на ноги, но, разумеется, запутался в них и упал, больно ударившись рукой. Уже раздраженно выдохнув, Тецуя, пошатываясь, встал и направился в ванную. Зря, наверное. Даже говорить об этом не стоит, но все же: Тецуя рисковал разбить себе нос около десяти раз всего лишь за пятнадцать минут нахождения в злосчастной комнате. Ноги его не слушались, руки — тем более, а голова вообще была ватная. Врач рекомендовал две таблетки три раза в день, а он, кажется, выпил две дневных дозы. Тецуя клятвенно пообещал себе больше не повторять таких ошибок, иначе у него на теле не останется ни одного живого места. *** Следующий день он снова провел за гитарой. В общем, как и другой. И еще один. И еще. Летние будни сливались для Тецуи в одно сплошное занятие гитарой. Он не мог сказать, что ему это очень нравилось, но ничего не мог с собой поделать. Каждое утро его тянуло к музыкальному инструменту, и он, иногда забывая не то что позавтракать, а даже пообедать, залипал на гитару так сильно, что оторвать его от нее мог только приход матери домой. Тецуя не понимал, что происходит. Ему казалось, что если он забросит инструмент прямо сейчас, то погрязнет в чем-то ужасном и противном, но не мог объяснить это чувство. Он просто не мог позволить себе увязнуть в этом. Он отдалился от матери и отца, почти не разговаривал с ними. Чаще всего, когда приходила мама, Тецуя откладывал гитару в сторону, собирал свою постоянно пополнявшуюся папку с нотами и шел ужинать. А потом приходил отец, но чаще всего он не заставал его дома, потому что к этому времени Тецуя уже прогуливался по вечернему Токио, стараясь собрать все свои мысли в кучу. Так продолжалось чуть больше недели. Потом у Тецуи случился сдвиг: он понял, что пора что-то менять. Боль теперь будила его в шесть утра, он умывался и отправлялся на утреннюю пробежку. Прохладный утренний воздух бодрил тело, а музыка в наушниках загоняла боль в дальний угол его головы, не позволяя творить плохие дела. Однажды, спустившись на первый этаж, он как бы между прочим вспомнил, что в доме есть не только его комната и кухня, но и гостиная тоже. Тогда он заметил пианино у стены, и Тецую переклинило во второй раз. С тех пор он чередовал между собой два инструмента: пианино и гитару. Как-то во втором часу ночи Тецуя все никак не мог заснуть, поэтому сидел на чуть прохладном подоконнике и переписывался в социальной сети с какой-то девочкой из Англии. Когда он отвечал на очередное сообщение, дверь в его комнату открылась, и в нее полился неяркий свет из коридора. На пороге стояло расплывчатое пятно. Тецуя был без очков, поэтому мог только предположить, кто мог появиться в его комнате в такое позднее время суток. — Мам? — спросил он, свешивая ноги с подоконника и убирая планшет куда подальше. — Что случилось? — Тецуя, — произнесла она, а потом на шатающихся ногах подошла. Тецуя сначала вообще не понял, в чем дело, и даже успел испугаться. Но когда мама прижала его к себе, он почувствовал, что от нее несет алкоголем и табаком. Кажется, сегодня вечером она ходила куда-то со своими институтскими подружками. Ну, он должен был догадаться, что такой исход событий имел место быть. — Тецуя, милый, — шептала Сумико, и Тецуя почувствовал, как постепенно становится влажной его футболка на плече, куда и утыкалась мама, — я тебя так люблю. Я не знаю, что буду делать, когда тебя не будет. Тецуя думал, что лучше бы она вообще этого не говорила. Почему она не прошла мимо его комнаты? Он чувствовал, что, если мама скажет хотя бы одно неосторожное слово, он сорвется. — Сынок, пожалуйста… не умирай. Тецуя вздрогнул и понял, что это была последняя капля. Он сильно сжал в своих руках кофту матери на ее спине. Потом уткнулся ей куда-то в район плеча и громко всхлипнул. А затем и вовсе заплакал. Он плакал долго, задыхаясь, плач этот в любой момент силился перейти в истерику. Тецуя старался выплеснуть всю боль, что копилась в нем. Он ревел, как маленький ребенок, и чувствовал, как мама гладит его по спине и голове, прижимая к себе. Тецуя пытался успокоиться, перестать плакать, но чувствовал, что не выпустил и меньшей части своих эмоций, что копились в нем так долго. Ему было очень плохо. Когда наконец слезы кончились, а голова только заболела еще сильнее, мама вдруг потянула Тецую на себя, и он сполз с подоконника. А потом она уложила сына на его кровать и сама легла рядом с ним, накрыв обоих одеялом. Сумико аккуратно перебирала светлые прядки Тецуи, наблюдая за тем, как он засыпает. Сам Тецуя и не заметил, как отрубился. А на утро он проснулся из-за ну очень сильной головной боли. Весь день он провел как на иголках. Гитара выручала через раз, пианино — тоже, таблетки — тем более. А поздно вечером, принимая душ, он впервые порезал себя. Чисто для интереса: а вдруг боль разделится между его головой и местом пореза? Ведь тогда Тецуе хотя бы будет легче жить с ней. Его надежды не оправдались. Тецуе не понравилось ощущение того, как лезвие входит в кожу на бедре. Ему не понравился цвет крови, что немедленно побежала из раны; ему не нравился ужасный запах железа; ему не нравилось, как неприятно пульсировал порез. И да, боль не разделилась, ее, наоборот, стало больше. Он испугался, что резанул слишком глубоко, поэтому схватил первое попавшееся полотенце и туго, насколько это было возможно, перевязал порез. А потом еще долго плакал в ванной, осознавая свою беспомощность и никчемность. Он бы точно не смог убить себя. Поздно ночью он впервые написал Кисе. Простое сообщение из типа «привет, как дела?». Ответ пришел почти сразу — видимо, Рёте тоже не спалось, поэтому между ними завязалась переписка. Кисе рассказывал, что многие очень усиленно тренировались, чтобы пройти отборочные. В этом году школ стало еще больше, достойных противников — тоже, поэтому все думали только о тренировках. Это была основная причина того, что о Тецуе никто не вспоминал. Тецуя пообещал себе, что больше никогда не будет резать себя. Порез, что он сделал на бедре, смог отрезвить его. Точнее, не сам порез, а наличие его на теле. В тот момент он понял, что, кажется, начинает тонуть еще быстрее. Тот груз, что был привязан к нему, становился тяжелее, хотя до этого ему казалось, что с помощью гитары и пианино он смог его облегчить. К сожалению, гитары, пианино, утренней пробежки и таблеток было недостаточно. Тецуя чувствовал, что делает что-то не так. Он отдалился от матери с отцом, потому что они ничем не могли ему помочь. После той ночи, когда мама пришла к нему пьяная, он вообще по возможности старался не разговаривать с ней. Ему все казалось, что она тогда специально заставила его плакать. Может, она подумала, что если ее сын сможет выплакаться ей, то ему станет немного лучше. Но, как можно было заметить, лучше не стало. Только хуже. Потому что Тецуя ненавидел себя, когда плакал. Что на баскетболе в старшей, что в средней (а особенно в средней) школах, когда он плакал от досады и боли, ему хотелось врезать себе побольнее, потому что он, блядь, нормальный, здоровый — ну, в каком-то извращенном смысле — парень, а не тряпка. Тецуя сделал выводы о том, что его мама видела, что творилось с ее сыном, только вот поделать с этим ничего не могла. Поэтому и напилась в тот вечер в ничто. Может, даже то, что она была с подружками, было просто отговоркой, предлогом. Тецуя это не проверял, да и не горел особым желанием. Тецуе показалось, что он зашел в тупик. Он не знал, как выйти из него и что теперь ему делать. Его оставили одного, хотя, наверное, все к этому и шло. Он ведь хотел остаться один, отдалиться от всех своих знакомых и друзей, чтобы, когда он умрет, они не вспоминали о нем вообще. По той самой причине он сказал Кисе, что беспокоиться не стоит, а Кагами, что с ним все в порядке. Но теперь, даже когда они знали о его состоянии, они все равно даже не могли подозревать о том, что через три года Тецуи уже не будет. Когда Тецуя это понял, ему захотелось крепко выругаться и кого-нибудь ударить. Тецуя начал раздражаться по поводу и без: боль делала свое дело. А вечерами он сидел в своей ванной под сильным напором воды и ревел, потому что ничего не мог поделать с огромной дырой в своей груди. Боль в голове из-за постоянного плача только усиливалась, а Тецуя начинал ненавидеть себя еще сильнее. Он загнал себя в тупик окончательно. *** Утром Тецуя, как всегда, проснулся по звонку боли в половину шестого, хоть и заснул, кажется, в третьем часу ночи, потому что вел активную переписку с Кисе. Умылся, оделся, выпил таблетки, натянул очки на нос, взял с собой плеер и пошел на пробежку. Часа спокойной и быстрой ходьбы или бега ему хватало для того, чтобы взбодриться. После пробежки он пошел в душ, а потом с мокрыми волосами уселся на кровати и залип в планшет. Через какое-то время на первом этаже Тецуе послышались смутно знакомые голоса. Его мама разговаривала с какой-то женщиной. Тецуя не стал придавать этому внимания — мало ли, вдруг ее коллеги. А потом он услышал, как кто-то тихонько поднимается по лестнице на второй этаж. Он напрягся, а потом удивился, увидев, как в дверном проеме возникла маленькая светловолосая девочка. Увидев Тецую, сидевшего на кровати, она лучезарно улыбнулась и кинулась к нему. — Тецуя! Куроко рассмеялся, когда она своими маленькими ручками крепко обняла его за шею, и усадил малышку на колени, обнимая ее в ответ. — Мисаки, — улыбнулся он, посмотрев в глаза цвета меда, — ты так выросла. — А то! — ответила она, весело улыбаясь. Мисаки явно была рада его видеть. — Мы с тобой так давно не виделись. Я очень-очень соскучилась! — Я тоже, Мисаки, — выдохнул Тецуя, снова крепко обнимая маленькую девочку. В последний раз они с Мисаки виделись после его дня рождения, когда ее мама приходила к ним в гости. Тецуе казалось, что это было так давно, словно в другой жизни. — Мне нравятся твои очки, — ласково произнесла Мисаки, легонько касаясь оправы очков. — Ты в них совсем по-другому выглядишь. — Спасибо, Мисаки. Я рад, что тебе нравится, — улыбнулся Тецуя, сильнее обнимая хрупкую фигурку. Они за ручку спустились вниз, на кухню. Там Тецуя обнаружил свою маму и маму Мисаки, которая сейчас смотрела на обоих детей с улыбкой. — Привет, Тецуя, — сказала она, и голос ее показался Тецуе очень и очень нежным и заботливым. — Тебе идут очки, — хмыкнув, заметила она. — Здравствуйте, Намэ-сан, — ответил Тецуя, вместе с Мисаки проходя на кухню. — Спасибо. Тецуя оглядел двух женщин, что сидели за барной стойкой, а потом, нахмурившись, спросил: — А что-то случилось? Сумико удивилась, а Намэ нахмурилась. — Тецуя, я же говорила тебе, что Элли с Мисаки приедут к нам сегодня утром, — сказала мама, с укором посматривая на своего сына. — Элли сегодня нужно уехать, а Мисаки не с кем оставить. Тецуя хмурился все сильнее и сильнее. Он не помнил такого разговора. А потом мысленно ударил себя по лбу, потому что такой разговор действительно был. Только тогда он раздраженно отмахнулся от матери, словно от назойливой мухи, потому что увлеченно строчил кому-то что-то в интернете. Сейчас он даже не помнил, кому писал то сообщение. Мама тогда говорила о том, что Намэ Эллисон попросила его приглядеть за Мисаки, потому что, кроме него, ей больше некому доверить свою дочь, пока она будет в командировке. Эллисон нахмурилась, посмотрев на Мисаки, что стояла рядом с Тецуей за ручку. — Я забыл, — выдохнул Тецуя, опуская голову. — Ну и, — произнесла она чуть грустным голосом, — что теперь? — В смысле? — не понял Тецуя, посмотрев на женщину. — Если вы думаете, что я откажусь от этой затеи, то вы ошибаетесь. Это же Мисаки… К этой девочке, которую он знает с самого ее рождения, Тецуя испытывал самые нежные чувства. Их матери всегда очень хорошо общались и дружили, поэтому уже с двенадцати лет для него вошло в привычку приглядывать за маленькой Мисаки. Впоследствии он настолько привязался к ней, что вполне мог называть ее своей младшей сестренкой. Эллисон родилась в Европе, а замуж вышла за японца, отца Мисаки, поэтому и переехала в Токио. В общем-то, от внешности отца Мисаки ничего не досталось, ею она полностью пошла в свою мать: светлые волосы, красивые карие глаза и светлая кожа. Пожалуй, от отца Мисаки достался только характер: она была бойкой, стойкой, веселой и отзывчивой. А еще все всегда схватывала налету, поэтому Тецуе всегда было интересно рассказывать маленькой девочке что-то новенькое. Притом что Тецуя всегда был для Мисаки кем-то вроде негласного авторитета. В общем-то, Тецуя с уверенностью до ста процентов мог сказать, что Мисаки будет самой настоящей красавицей, когда вырастет. И не только внешне, но и внутри тоже. — Тогда отлично, — Эллисон встала из-за стола и подошла к Тецуе. — Пошли, я покажу тебе ее вещи. Она отвела Тецую к небольшому пакету с вещами, что сейчас стоял в коридоре. Там была одежда, немного игрушек, какие-то блокноты и книжки и еще куча всякого добра, которая весила прилично. Тецуя пытался представить, как все это сможет поместиться в его рюкзак. Потом Мисаки и ее мама прощались на пороге дома, а к Тецуе в этот момент подошла Сумико. — Я тебя тогда просила распланировать день, который проведешь с Мисаки, — говорила она ровным голосом, смотря прямо в глаза сыну, – но, я так понимаю, и об этом ты тоже забыл. Тецуя только кивнул. Оправдываться было незачем. — Сам выкручивайся, — бросила она, а на обычно безэмоциональном лице Тецуи промелькнуло удивление. — Займи чем-нибудь девочку. Нет, Тецуя, конечно, знал, что его мама не любила, когда ее игнорируют или же не слушают… но обычно он всегда был хорошим слушателем, поэтому никогда не видел, как потом оборачивается против людей игнорирование его матери. Мда, тяжело, наверное, приходится ее ученикам. Мама была холодна, и Тецуе это совершенно не нравилось. Она попрощалась с Мисаки, чмокнув ее в щеку, затем обнялась с Эллисон, а потом села в свою машину и поехала на работу. Впрочем, Элли тоже уехала, но совершенно в другую сторону. Мисаки сначала смотрела вслед уезжающей машине, а потом развернулась к Тецуе, застывшему в дверном проеме. Она посмотрела на него снизу вверх и спросила: — Что делать будем? Тецуя пытался сообразить хотя бы что-нибудь, но любую мысль он отметал, понимая, что, скорее всего, Мисаки будет его идея совершенно неинтересна. Куда в Токио можно пойти с ребенком пяти лет? И тут Тецую словно обожгло. Мир ведь не ограничивался только одним городом. — Ты когда-нибудь была в Киото? — спросил он, посмотрев на Мисаки. — Это в Японии? — спросила она, нахмурив свои тонкие светлые брови. — Ага, тут недалеко. — Никогда, — потрясла она головой. — А там интересно? — Очень, — улыбнулся Тецуя, заводя Мисаки в дом и закрывая за ними дверь. — Там есть много парков аттракционов и интересных мест, в которых тебе понравится. На самом деле, Тецуя в Киото был много раз, когда был маленьким, и парочку, когда учился в средней школе. Киото всегда производил на него большое впечатление, поэтому каждый раз он приезжал туда так, как будто в первый. Когда он был совсем мальчишкой, его не интересовали достопримечательности, только аттракционы. Он мог с уверенностью сказать, что в Киото намного интереснее, чем в том же Токио. Да и ехать недалеко. На поезде около трех часов. В принципе, если Мисаки там понравится, то они могут остаться там до вечера, а уже в Токио приехать на последнем поезде. На том и порешили. Тецуя начал складывать вещи Мисаки в свой рюкзак. А потом он обнаружил на дне пакета с вещами кошелек с крупной суммой денег. Тецуя хмыкнул: родители девочки никогда не жалели денег на нее. Перед тем как выходить, Тецуя застыл на пороге, вспоминая, взял ли он все, что может потребоваться им в чужом городе. Из пакета он забрал все вещи Мисаки, таблетки лежат у него в кармане, как телефон и кошелек. Очки на носу. Наушники в рюкзаке, его кофта на всякий случай тоже там. Закрыв дом, Тецуя попросил Мисаки убрать его ключи ему в наружный карман рюкзака, что она и сделала. Сейчас они направлялись на автобус, что довезет их до станции (хотя пешком до нее всего лишь пятнадцать минут, просто Тецуя не хотел, чтобы Мисаки утомилась раньше времени), но по пути Тецуя планировал зайти в какую-нибудь забегаловку, чтобы взять еды на случай, если они оба проголодаются. Тем более ехать около трех часов. Мисаки не умолкала ни на минуту. Даже когда они сели в автобус, она продолжила рассказывать обо всем новеньком, что произошло в ее жизни почти за полгода, что они не виделись. Только теперь она говорила полушепотом, чтобы не мешать окружающим их людям. Тецуя слушал ее очень внимательно, иногда переспрашивая или комментируя. Она рассказывала о своих новых друзьях, о том, как ей уже поскорее хочется пойти в школу со своей новой подругой, рассказывала о новых вещах, игрушках, книгах, о своих музыкальных достижениях. О том, что ее мама в последнее время настолько занята, что иногда они даже не могут поиграть во что-нибудь вместе. Отец тоже постоянно на работе, возвращается довольно поздно. Мисаки часто проводила время на улице, потому что дома скучно и пусто. Так и познакомилась с новыми детьми, Тецуя по описанию понял, что ребятишки попались хорошие. Впрочем, этого и следовало ожидать — Мисаки с ее родителями жила в одном из престижных районов Токио. На станции они купили билеты на ближайший поезд, который отправлялся как раз через десять минут. Они заняли свободные места, которых, кстати, было много, и Мисаки начала рассказывать дальше. Вообще, Мисаки считала Тецую кем-то вроде своего лучшего друга. Очень умного друга, который всегда поможет, поддержит, что-то посоветует. Со своими ровесниками она вела себя иначе: чаще играла с ними, чем просто общалась, что было вполне логично для ее возраста. Но с Тецуей ей никогда не бывало скучно, а он сам чувствовал себя с ней совершенно по-другому. Словно он становился другим человеком, преображался прямо на глазах. Они ехали до Киото всего лишь около двух с половиной часов, которые пролетели очень быстро. Выходя из поезда, Тецуя крепко держал Мисаки за руку, чтобы она не потерялась. Они шли медленно, никуда не спеша. Мисаки с интересом рассматривала улицы города, в котором никогда не была. В принципе, Киото сильно отличался от Токио, если всмотреться. Тецуя помнил то чувство, когда впервые понял, что в Киото совершенно другая атмосфера. Он был для него незнакомым, новым, завораживающим. В легких был совсем другой воздух, в груди что-то щекотало, а сам Тецуя кое-как стоял на ногах. Может, он был просто очень впечатлительным. И повсюду горы, горы, горы. Тецуя замер, когда заметил, что Мисаки остановилась, вглядываясь в чистейшее голубое небо. И улыбнулся, смотря на ее радостное лицо. Она тоже была очень тонкой натурой. Почувствовала, подумал он и расплылся в улыбке еще шире. Мисаки с нескрываемым восторгом посмотрела на Тецую и рассмеялась. *** Тецуя думал о том, что они могут доехать до одного парка аттракционов на автобусе. Он хотел бы показать Мисаки намного больше, чем просто огромный парк развлечений, но понимал, что девочка просто-напросто устанет, а даже для поверхностного изучения Киото потребуется неделя. Тем более, никогда не стоит забывать, что он имеет дело с ребенком. Пусть с достаточно умным, начитанным, воспитанным и сообразительным для своего возраста, но все же ребенком. В автобусе Мисаки села у окна и с интересом начала разглядывать совершенно другие дома. Невысокие, какие-то неординарные, отличающиеся от привычных ей. Не то что в Токио. Глаз просто радуется, когда ты видишь такое количество горшочков с цветами возле каждого максимум трехэтажного домика. Токио — это огромный мегаполис, в котором люди постоянно куда-то спешат, в котором где-то что-то происходит. Жизнь кипит даже ночью, а люди уже привыкли ничего и никого не замечать. От этого очень сильно устаешь. И порою так хочется свалить в Киото с его нереальной атмосферой. Этот город был таким тихим и спокойным… Тецуя остался бы здесь жить с большим удовольствием. Уже у ворот в парк развлечений, Тецуя понимал, что этот день пройдет настолько насыщенно, что он под конец даже не сможет стоять на ногах. Так оно и было. Кажется, Мисаки совершенно не уставала бегать по огромному парку в поисках аттракционов, на которых она еще не каталась. Ее маленькие ножки иногда развивали такую скорость, что Тецуя иногда просто не поспевал за ней. В обед он смог усадить ее хотя бы немного поесть, а потом все началось по новой. Тецуя был удивлен. Он даже не мог подумать, что за один день они смогут обойти весь огромный парк развлечений, который вполне можно сравнить с Токийским Диснейлендом, в котором Мисаки, разумеется, была, и не один раз. Но здесь все было совершенно по-другому. То ли атмосфера нового города так повлияла на Мисаки, то ли еще что-то. Тецуя выиграл для Мисаки в тире огромного медведя. Сам был удивлен, а Мисаки — ну ни капельки. Обнимала белую игрушку, которая была примерно ее роста, благодарно смотрела на Тецую, будто бы он не мог не выиграть. Тогда Тецуя подумал, что Мисаки — это девочка, которая будет верить в него всегда. *** Они успели купить билеты на последний поезд, который отправлялся как раз в девять часов вечера. На улице очень сильно стемнело, и только фонари освещали узкие улочки вечернего Киото. Перед отправкой Мисаки долго смотрела на горы, что виднелись на горизонте, а потом с улыбкой сказала: — Я, когда вырасту, перееду в Киото и буду жить здесь. А Тецуя даже и не сомневался. По-другому и быть не могло. Киото просто не мог не понравиться этой замечательной девочке. В этот раз в поезде свободных мест уже было поменьше: многие торопились домой, в Токио, да и поезд, в общем-то, был последним на сегодня. Они заняли свободные места. Тецуя сел у окна, рассчитывая на то, что Мисаки после такого насыщенного дня будет спокойненько сопеть у него на плече. Что, впрочем, и случилось. А для огромного медведя тоже потребовалось выделить отдельное место. Он укрыл Мисаки своей кофтой, которая была для нее словно небольшой плед, а сам достал из своего рюкзака книгу, что быстро схватил с полки не глядя, когда собирал вещи. Выдохнув, он откинулся на сидение, а Мисаки действительно уснула на его плече. Тецуе лишь оставалось надеяться на то, что ей комфортно спать и от неудобного сна у нее потом не будут ныть мышцы. Поезд тронулся, а Тецуя смог углубиться в чтение на целый час, практически ни о чем не думая. Правда, за этот день он выпил таблетки всего лишь три раза. Вообще-то, именно столько раз в день он и должен их принимать. Тецуя весь день чувствовал себя как-то по-другому, будто бы он нашел то, что искал почти весь месяц лета. Он никак не мог дать объяснение этому чувству. — Блядь, Рео, ты мудак. Тецуя вздрогнул от знакомого голоса. Мимо него, в проходе между сидениями, пролетела какая-то достаточно большая вещь. За ней побежал высокий блондин, который еще и незамысловато ругался себе под нос. Многие люди смотрели на него с укором, а кто-то даже сделал замечание. Этот парень очень шумно и виновато извинялся, а потом пошел обратно мимо Тецуи. Зеленые глаза встретились с голубыми. — О, Куроко, — Котаро расплылся в улыбке, показывая острые зубы, — какая встреча! Рео, Акаши, идите сюда! Я Куроко нашел. — И тебе привет, Котаро-кун, — хмыкнул Тецуя, недовольно смотря на Котаро, — и не ори. Ты не один в поезде. — Ну да, это правда, — ответил он уже тише, плюхнувшись на место напротив Тецуи около окна. Куроко вздохнул, а книгу пришлось убрать куда подальше. К этому моменту к ним уже подошли Рео и Акаши и с удивлением смотрели то на Котаро, то на Тецую со спящей Мисаки на плече. — Очень интересно, — хмыкнул Акаши, присаживаясь на место рядом с Котаро. — Привет, Тецуя. — Здравствуй, Акаши-кун, — ответил Тецуя, а потом перевел взгляд на Мибучи, который все никак не решался сесть. — Мибучи-кун. Тот вздрогнул, а потом посмотрел на Тецую так, будто вообще видит его в первый раз. — Привет, — просто выдохнул он, садясь на место рядом с Сейджуро. Повисла очень неловкая тишина. Тецуя оглядел всех троих парней. Они были одеты совершенно по-простому: футболки да джинсы. Да и сам Тецуя был одет примерно так же. Какие-то они все… одинаковые становятся летом. Котаро шумно выдохнул, и до Тецуи донесся запах… алкоголя. Куроко скривился. — Ты что, пьян? — спросил он, заглядывая в глаза Котаро. Тот с нескрываемым удивлением посмотрел на Тецую. — Что? Нет! — слишком резко ответил Котаро, а потом как-то осекся. — То есть как бы да, но не настолько, чтобы… — В общем, ты пьян, — подавленно выдохнул Тецуя. — Ну, вообще-то, это его обычное состояние, — недовольно произнес Мибучи. Тецуя перевел взгляд на него и посмотрел так, словно пытался прожечь насквозь. — Да не смотри так на меня, — раздраженно выдал он, откинув волосы с лица, — мне и на баскетболе таких взглядов хватает. Тецуя не понял, что было не так с его взглядом, поэтому просто решил посмотреть на Акаши, как на самого разумного человека в этой компании. — Мы были в парке аттракционов, — начал тихо Сейджуро, посматривая то на Тецую, то на Мисаки, что тихонько спала на его плече, — а потом зашли в парочку баров. — То есть вы все пили? — Ну, как пили, — снова шумно начал Котаро, — просто посидели, отдохнули. — Да не ори ты, — шикнул Тецуя на него, но было поздно. Мисаки поднялась с его плеча и нечитаемым взглядом уткнулась прямо в Котаро, от чего тот даже вздрогнул. Тецуя усмехнулся про себя: Мисаки всегда просыпалась не так, как обычно просыпаются другие дети. Ей не нужно было много времени, чтобы наконец оторваться от кровати, от нее никогда не дождешься «потягушек» и странного нытья. Вообще, ее пробуждение поначалу пугало Тецую: она просто резко открывала глаза и, шумно выдохнув, поднималась, вперив свой нечитаемый взгляд в какую-нибудь вещь. В этот раз таким объектом оказался Котаро. — Тецуя, — хрипло произнесла она, и он повернул голову к ней, — можно мне блокнот и попить? — Какой именно тебе блокнот? — спросил Тецуя, доставая свой рюкзак из-под сидения. — Золотой. Тецуя начал рыться в рюкзаке в поисках именно золотого блокнота, зато бутылка с водой попалась ему на глаза сразу, поэтому он протянул ее Мисаки. А потом нашелся блокнот, но он был не золотой. Потом еще один, но и тот оказался не тем. И только в последнюю очередь Тецуя вынул из самых глубин своего рюкзака блокнот с золотым корешком, что был похож больше на книгу. — Он у тебя что, бездонный? — усмехнулся Котаро, вытянув свои ноги вперед. — Наверное, — пожал плечами Куроко, передавая блокнот Мисаки. Она сухо поблагодарила его, открыла бутылку, сделала глоток воды и начала что-то писать в своем блокноте. Тецуя не помнил, чтобы доставал ей еще и ручку. Он украдкой заглянул в блокнот, в котором Мисаки что-то скучающе писала. И слегка удивился, когда увидел, что она пишет иероглифами. Ей же всего лишь пять лет… А точно пять? Тецуе, наверное, пора перестать удивляться этой девочке. Мать требовала от нее слишком многого для пятилетнего ребенка. Наверное, поэтому Мисаки уже вполне могла писать и читать иероглифы. Только вот выдержит ли детский организм нагрузку, с которой иногда не справляются даже взрослые люди? — А не представишь нас? — спросил Котаро, с интересом поглядывая на Мисаки. Та кинула на него взгляд исподлобья и снова начала выводить иероглифы черной ручкой. — Она еще не проснулась, — сказал Тецуя, посмотрев на Котаро. — Потом сама представится. Телефон Тецуи оповестил его о новом сообщении. Достав телефон из кармана джинсов, он прочитал сообщение от Эллисон, в котором она спрашивала, все ли у них хорошо. Она сегодня звонила целых три раза (а это для такой занятой женщины, как Намэ Эллисон, очень много), спрашивая, как у них дела и чем они занимаются. Очень удивилась, когда узнала, что Тецуя отвез Мисаки в Киото, но ничего против этого не сказала. Если ее ребенок доволен, значит, все отлично. Тецуя написал, что на поезде им ехать еще полтора часа и у них все очень даже хорошо. Потом вздохнул, посмотрев на Мисаки. Она уже допила всю воду из полулитровой бутылки и дописала что-то в своем блокноте. Мисаки сидела на сиденье, подогнув под себя ножки и поправив свое платье изумрудного цвета. Ее высокий хвостик на макушке немного упал, от чего волосы казались длиннее, а так она выглядела вполне опрятно после сна. Мисаки отложила блокнот в сторону, положив его на сиденье, где сидел огромный медведь, а затем оглядела всех троих парней, что сидели перед ней. Немного дольше задержалась на Акаши, нахмурив свои светлые бровки, а потом радостно улыбнулась. — Меня зовут Мисаки, — сказала она, снова оглядывая парней. — А вас? Каждый из ребят представился только именем, не называя фамилии. — Сейджуро-кун, у меня такое чувство, что я тебя где-то видела, — задумчиво произнесла Мисаки, посмотрев на Акаши. Тецуя совсем немного удивился. Чуть-чуть. — Все может быть, — пожал плечами он, посмотрев на неё. — Мисаки-тян, а сколько тебе лет? — спросил Котаро, который представился девочке Хаямой. — Мне пять с половиной, — гордо ответила она, даже как-то выпрямляясь. Котаро улыбался, смотря с интересом. — У меня сестра старше тебя на два года, — весело сказал Котаро, подаваясь вперед, а Мисаки широко заулыбалась. Так и завязался разговор между Хаямой и Мисаки. Тецуя внимательно наблюдал за Котаро, который с большим интересом рассказывал про свою сестренку, с которой Мисаки обязательно бы поладила, и с неудовольствием отмечал, что тот оказался неплохим. Если кто-то нравится Мисаки, то он уже автоматически не мог быть плохим. У девочки была очень интересная особенность, которую Тецуя решил от балды связать с ее очень тонкой душевной организацией, если можно так выразиться. Вообще, он просто решил, что Мисаки чувствует хороших и плохих людей, однако все было намного сложнее и интереснее. В этом ему еще предстояло разобраться. Если успеет, конечно. — …Тецуя? Тецуя вздрогнул, когда понял, что ушел в свои мысли. Он перевел взгляд с белой футболки Котаро на Мисаки, что держала его за предплечье. — Ты меня не слышал? — спросила она, а Тецуя отрицательно покачал головой. — Я говорю, у скрипачей идеальный слух? — Да, — не задумываясь ответил Тецуя, а потом вдруг прищурился, смотря куда-то в сторону. — В большинстве своем. — Но ты не скрипач, — заметила Мисаки, отпуская его руку. — Но я не скрипач, — повторил за ней Тецуя, не понимая, к чему вообще идет этот разговор. Жаль, что он ушел в свои мысли настолько, что даже не заметил, о чем Мисаки и Котаро вообще общались. — И у тебя идеальный слух, — вскинув свои брови, произнесла девочка, а Тецуя все никак не понимал, к чему это все. — Почему? — Почему я не скрипач или почему у меня идеальный слух? — переспросил Тецуя, а Мисаки посмотрела на него так, будто здесь не она пятилетний ребенок, а он. — Почему у тебя идеальный слух? — снисходительно повторила свой вопрос она, посматривая то на самого Тецую, то на Хаяму. — Я не знаю, — пожал плечами Куроко, замечая, как меняется взгляд Мисаки, — так получилось. Может, по наследству передалось, а может… не знаю. — То есть не обязательно становиться скрипачом, чтобы иметь идеальный слух? И тут до Тецуи наконец дошло, к чему вообще Мисаки задавала эти вопросы. — Если ты о том, что хочешь отказаться от скрипки, потому что не обязательно играть на ней, чтобы иметь идеальный слух, то это изначально неправильная точка зрения. — Почему? — непонимающе спросила Мисаки, наклонив голову в бок, а хвостик ее наклонился вместе с ней. Тецуя тепло улыбнулся. — Ну, у тебя очень хорошо получается на ней играть, — заметил Тецуя, поправляя очки на носу. От этого жеста Мисаки коротко рассмеялась. — Всегда нужно продолжать заниматься тем, что у тебя здорово получается. А если бросишь — пожалеешь. — Нормальная такая точка зрения, — хмыкнул Котаро, посматривая в окно, за которым стремительно проносилась тьма. Тецуя посмотрел на Мибучи, который залипал в телефоне и, похоже, вообще не принимал никакого участия в разговоре. Тецуе было очень интересно, о чем болтали Мисаки с Котаро, что дело дошло даже до скрипачей и их идеального слуха. Акаши же с интересом смотрел на Мисаки, нахмурив свои тонкие брови. Казалось, будто он пытается что-то вспомнить. — Скоро уже приедем, — выдал Хаяма, мечтательно прикрывая глаза. *** На часах было полдвенадцатого ночи, когда Куроко вместе с Мисаки за ручку вышли из поезда. Тецуе еще и приходилось нести огроменного медведя, что так и норовил выскользнуть из его рук. Перед ними же шли трое парней, двое из которых о чем-то очень громко и увлеченно спорили. Когда компания вышла со станции, Акаши развернулся к Тецуе с Мисаки и спросил: — Вы на такси? — Пешком, — пожал плечами Куроко, смотря прямо в глаза Акаши, — тут минут пятнадцать ходьбы. Везде фонари горят, на улицах все еще многолюдно, заодно подышим свежим воздухом, — зачем-то начал оправдываться Тецуя, наблюдая за тем, каким цепким становится взгляд Акаши. — Я вас провожу, — кивнул сам себе Сейджуро, а брови Тецуи взлетели вверх от удивления. Он попрощался с Котаро и Мибучи, что, в общем-то, сделали Тецуя и Мисаки тоже. Только вот Мисаки еще очень тепло улыбалась Хаяме, и он ответил ей точно такой же нежной улыбкой. Двое парней направились к дороге ловить такси, и Котаро что-то очень шумно рассказывал Мибучи, держа его под руку. Какое-то время ребята шли молча. Тецуя держал за руку Мисаки, а в другой руке у него была огромная игрушка. Акаши думал о чем-то своем, осматривая людей, что в больших количествах шли им навстречу. — Тецуя, — остановилась Мисаки, и Тецуе и Акаши тоже пришлось остановиться, — я устала. Повези меня, пожалуйста, — попросила она, а Тецуя только покачал головой. — Как видишь, у меня в руках медведь, а на плечах — рюкзак. Мисаки немного грустно вздохнула, отпустив руку Тецуи. — А хочешь, я повезу тебя? Тецуя посмотрел на улыбающегося Сейджуро с недоумением, а Мисаки оглядела Акаши с ног до головы. Казалось, что она взвешивает все «за» и «против» в своей до неприличия умной головушке. Сейчас откажется, подумал Куроко, мысленно ухмыльнувшись. — Хочу, — выдала Мисаки, на удивление Куроко. Акаши только теплее улыбнулся, присаживаясь на корточки, чтобы Мисаки смогла забраться ему на спину, а Куроко пытался отодрать свою челюсть от асфальта. Неужели Мисаки увидела в Акаши что-то настолько доброе и хорошее, что даже согласилась покататься на его спине? Любому другому человеку она бы определенно отказала, Тецуя это точно знал. Мисаки крепко обхватила плечи Сейджуро, а сам Акаши поддерживал ее маленькие ножки. Она положила подбородок на его плечо, вдыхая запах одеколона. — У моего папы такие же духи, — выдала девочка, а Тецуя усмехнулся. — Мне они нравятся. И дальше путь они продолжили в тишине, только теперь Тецуя держал медведя уже двумя руками, а Мисаки находилась на спине Акаши. Толпы людей смотрели на такую компанию с интересом, а в особенности девушки — с умилением. За этот день случилось слишком много приятных и шокирующих неожиданностей. Куроко показалось, что дальше вроде как некуда. — О, Сейджуро-кун, — вдруг сказала Мисаки, а Тецуя внутренне напрягся, — я вспомнила, где тебя видела. Вернее, не тебя, — поправила она себя, махнув своей головой, из-за чего ее длинный хвост заехал Акаши по лицу. – Ой, извини. Не тебя, а твоего отца. Вы очень похожи. — Правда? — с интересом спросил Сейджуро, улыбаясь. — И где же? — Он иногда приходит к моей маме по работе, — начала рассказывать Мисаки, а до Тецуи с каждым ее словом все лучше и лучше доходила вся суть ситуации. Он такой тормоз, ну серьезно. — Они закрываются в ее кабинете и долго-долго ругаются. А потом он выходит такой серьезный и злой, а мама выходит просто злая, и он уходит. Она называет его Акаши-саном, вот. Он ведь твой отец, правильно? — все-таки в конце спросила Мисаки, пытаясь заглянуть в лицо Сейджуро. — Да, это мой отец, — ответил Акаши, слегка повернув голову вбок, и Мисаки открылся вид на его очень красивый профиль. Тецуя же мысленно врезал себе по лбу. Ну конечно, Намэ Эллисон входит в десятку лучших юристов Японии, так что было бы вполне логично предположить, что такой влиятельный человек, как отец Акаши, мог пользоваться именно ее услугами. Ситуация становилась до абсурда смешной. — А тот парень, Хаяма-кун, — мечтательно выдохнула Мисаки, вновь положив голову на плечо Акаши, — он такой красивый, — протянула она, а Тецую передернуло. — Он тебе понравился? — спросил Тецуя, пытаясь заглянуть в глаза Мисаки, что сейчас их мечтательно закрыла. — Он очень хороший, — прошептала она, подняв голову и посмотрев Тецуе прямо в глаза. — Я увидела это так ясно… как никогда не видела. Сейджуро вообще не понял, о чем говорил этот ребенок, а вот Тецуя шумно выдохнул. Мисаки действительно была удивительной девочкой. — А вот Рео-кун, — произнесла она, все так же смотря на Тецую, — он тоже неплохой парень. Только мне кажется, что у него случилось что-то плохое… Сейджуро-кун, у него что-то случилось? — Случилось, — выдохнул Акаши, слегка передернув плечами, — у него проблемы в семье. Я считал, что он сможет отвлечься от них сегодня, но все равно прогадал, — как-то горько усмехнулся он. — Зато ты пытался… но он очень подавлен. — Это видно настолько хорошо? — спросил Акаши, наблюдая за тем, как Тецуя сжимает в руках огромного плюшевого медведя. — Это видно очень хорошо. Тецуя ошибся, когда подумал, что интереснее некуда. Мисаки редко раскрывает людям свои карты, рассказывая о том, как она видит людей насквозь или что-то в этом духе. Тецуя до сих пор не уверен, как это можно назвать. Но факт остается фактом — Акаши девочке очень понравился, что вводило Куроко в ступор. Обычно все, наоборот, боятся Акаши, чувствуя в нем какую-то скрытую угрозу… Видимо, что-то пошло не так. — А как вы с Тецуей познакомились? — спросила Мисаки, с интересом посматривая то на Тецую, то пытаясь заглянуть в глаза Сейджуро. — Мы вместе учились в средней школе, — ответил Акаши, оглядываясь на уж очень шумную и, скорее всего, пьяную компанию людей, что прошла мимо них. — Одноклассниками были? — Нет, мы были в одной команде по баскетболу. — А-а-а, — глубокомысленно изрекла Мисаки, посмотрев на Тецую, которому этот разговор не нравился. Он вообще был очень напряжен. Мисаки фишку просекла и усмехнулась. — Вы, наверное, хорошо ладили? — спрашивала она, одной ручкой осторожно прикасаясь к волосам Акаши, которые на вид казались колючими, а на самом деле были мягкими и приятными на ощупь. — Мы неплохо ладили. — Вот вроде соврал, а вроде и нет. Тецуя посмотрел на Акаши холодным взглядом, а тот ему просто улыбнулся. Куроко было очень неловко. Не было видно того, что Акаши был пьян, но все равно от этого осознания Тецуе становилось не по себе. Конечно, он доверял ему Мисаки, если сама Мисаки доверяла ему, но… было беспокойно. Между тем они уже подходили к кварталу, в котором располагались одни коттеджи и большие трехэтажные дома. Улица была хорошо освещена, а до дома Тецуи было рукой подать. — Я все пытаюсь вспомнить, — привлекла внимание Мисаки, — как зовут твоего отца, Сейджуро-кун… Ну все. Это конец. У Мисаки все очень плохо с именами. Она может запомнить что угодно: числа, даты, какие-то события, куда положила свои вещи, где она была такого-то числа в такое то время, но имена… Это затянется надолго. — Может, мне тебе сразу сказать? — участливо предложил Акаши. — Нет! Я помню, он однажды представлялся моему папе полным именем… — возбужденно говорила Мисаки, даже немного подпрыгнув на спине Сейджуро, от чего тот ухватил ее ноги посильнее. — Там был такой иероглиф… — прошептала она, задумчиво глядя куда-то в сторону. Акаши шел, странно посматривая на Куроко. Тецуе было немного не по себе от такого взгляда, и он вопросительно приподнял свои брови, посмотрев на Сейджуро. Но тот только легонько помотал головой, типа ничего, забей. Они шли тихо, только было слышно, как Мисаки что-то бормотала себе под нос. — Вспомнила! — выкрикнула она, а Тецуя даже от неожиданности вздрогнул. Быстро она, однако. — Акаши Масаоми! — Все правильно, — кивнул Акаши, улыбнувшись. — Браво, Мисаки. — А ты что думал, Тецуя, что я не вспомню? — спросила Мисаки, хитро посмотрев на него. Тот пожал плечами. — Нет, я знал, что ты вспомнишь, — ласково улыбнулся он, а Мисаки отразила эту улыбку на себе. Они уже подходили к дому Тецуи. Осталось только открыть калитку и… На кухне горел свет. Тецуя нахмурился — мама с отцом уже должны спокойненько дрыхнуть у себя в комнате. Тецуя придержал калитку, чтобы в нее мог зайти Акаши с Мисаки на спине, а потом прошел следом за ними. Долго глазел на дверь в дом, а потом постучал костяшками пальцев три раза. Дверь открылась буквально через пару секунд, а на пороге показалась мама Тецуи, и сейчас она с непониманием смотрела на огромного плюшевого медведя в руках ее сына. — Ну, привет, — выдохнула она, забирая медведя у Тецуи, — я уж думала, что вы на улице будете ночевать. — Сумико-сан! — Мисаки подлетела к Сумико, дернув ее за подол домашнего платья. — Мы сегодня с Тецуей в Киото были! Там было та-ак весело! — протянула она, а выражение лица мамы как-то поменялось. — Молодец, выкрутился, — хмыкнула она, поставив огромную игрушку в коридор рядом с дверью. Она посмотрела на Акаши, который сейчас стоял за Тецуей и улыбался. — Здравствуйте, Куроко-сан, — поклонился он. — Меня зовут Акаши Сейджуро, я друг Тецуи. — Я помню тебя, Акаши-кун, — улыбнулась Сумико, увидев, как удивленно посмотрел на нее сам Сейджуро, — еще со средней школы. Проходи, чай попьем, чего стоишь на пороге? — Спасибо, Куроко-сан, но время позднее, меня ждут дома, — улыбнулся Акаши. — Только перед тем, как я уйду, я хотел бы взять с собой Тецую на пару минут. Вы не против? — спросил он, не замечая холодного взгляда Тецуи, что сейчас был направлен прямо на него. — Конечно, — кивнула она, собираясь увести Мисаки вглубь дома. — Пока, Сейджуро-кун, — весело сказала Акаши Мисаки, помахав ему ручкой. — Еще увидимся, Мисаки-тян, — улыбнулся ей Сейджуро, отходя к калитке и бросая внимательный взгляд на Тецую. Куроко выдохнул, бросил рюкзак в коридоре дома и закрыл дверь. Потом пошел за Сейджуро, который уже открыл калитку и стоял за забором. — Акаши-кун? — Тецуя посмотрел на Сейджуро, который, кажется, собирался ему что-то сказать, но никак не мог собраться мыслями. — Тецуя… — произнес он, каким-то нечитаемым взглядом посмотрев прямо в глаза Куроко. От следующего вопроса Тецую бросило в дрожь. — У тебя все хорошо? — Конечно, Акаши-кун, — соврал Тецуя, невозмутимо смотря в глаза, которые, кажется, пытались просканировать его. — А не врешь? — с усмешкой спросил Акаши, немного свысока посмотрев на Тецую. — Ты знаешь, я не люблю, когда мне врут. Тецуя тяжело выдохнул, становясь к Акаши вполоборота. Под таким взглядом он быстро сдается. Надо с этим что-то делать. — Нет, Акаши-кун, все не так хорошо, как хотелось бы… — тихо произнес Тецуя, разглядывая причудливые тени на асфальте. Лишь бы не видеть сейчас взгляд, пронзающий насквозь. — Я вижу, что у тебя что-то случилось. Что-то серьезное, — мягко произнес Акаши, подходя чуть ближе к Куроко. — Не расскажешь? — Нет, — слабо помотал головой Тецуя, посмотрев на Акаши, лицо которого от его отказа не поменялось. — Сейчас не лучшее время. Прости меня. — Не извиняйся, — выдохнул он, обходя Тецую с другой стороны. — Как-нибудь расскажешь. В другой обстановке. — Конечно, — кивнул Тецуя, наблюдая за тем, как Сейджуро встал рядом с ним с другой стороны. Вообще-то, Тецуя надеялся, что не доживет до того момента, когда ему все-таки придется все рассказать Акаши. — Ну, что же, — улыбнулся Сейджуро, засовывая руки в карманы своих светлых джинсов, — я пошел. Доброй ночи, Тецуя. И да, классные очки. Тебе идут. — Может, тебе вызвать такси? — вдогонку спросил Тецуя, наблюдая за постепенно удаляющейся спиной Сейджуро. — Спасибо, но мне нужно прогуляться, — ответил приглушенным голосом Акаши. — Сладких снов, Акаши-кун. И спасибо, — тихо сказал Тецуя, но Сейджуро, что постепенно отдалялся от него, слегка повернул голову и улыбнулся самыми уголками губ. Услышал. Куроко проследил за тем, как скрылась фигура Акаши за поворотом, тяжело выдохнул, открыл калитку и прошел в дом. Свет на кухне уже не горел, зато был неяркий свет в коридоре, благодаря которому Тецуя смог подняться в свою комнату без происшествий. Там его ждала Мисаки, которая спокойно развалилась на его кровати, свесив одну ручку вниз, наблюдая за ночником, в котором красиво переливалась оранжевая лава. — Устала? — спросил он, садясь на пол и начиная разгружать свой рюкзак. — Совсем немного. — Мисаки зевнула, перевернувшись на спину. Ее распущенные светлые волосы змейками потянулись за ней. — Засыпай, Мисаки, — тихо сказал Тецуя, поднимаясь с пола и целуя Мисаки в лоб, — а я буду охранять твой сон. Она лишь улыбнулась, закрывая глаза. Тецуя накрыл ее одеялом, подмечая, что Мисаки уже была переодета в пижаму и, кажется, побывала в душе. Когда мама только успела? Они же с Акаши не так долго разговаривали. Тецуя бесшумно складывал вещи Мисаки в пакет, в котором принесла их Эллисон. Держа в руках блокноты, он разрывался между тем, чтобы посмотреть, что же такое писала Мисаки сегодня в поезде, и тем, чтобы убрать их в пакет, благополучно о них забыв. Ну, о чем могла написать в блокноте девочка после такого насыщенного дня? Только о своих впечатлениях, подумал Тецуя, собираясь все-таки убрать вещи в пакет, как вдруг из одного блокнота на пол полетела фотография. Тецуя тепло улыбнулся, посмотрев на фотографию, на которой были запечатлены он и Мисаки. Ему здесь было пятнадцать, а Мисаки — всего лишь три. Он не особо изменился за два года, а Мисаки даже очень. Тецую накрыли приятные воспоминания, и он поспешил убрать фотографию обратно в блокнот, чтобы случайно не уплыть в свои мысли надолго. С ним в последнее время такое часто бывает. Тецуя устроился прямо на полу, опираясь на шкаф и зависая в планшете, изредка поглядывая на спокойно спящую Мисаки. Когда он зашел на свою страничку в социальной сети, то обнаружил не только огромную кучу сообщений от, кажется, единственного человека, который писал ему с удовольствием, но и одну отметку на фотографии. Тецуя нахмурился, когда увидел на ней парк аттракционов Киото, а на его фоне — трех парней из старшей школы Ракузан. А потом удивился, наводя пальцем на отметку, потому что в следующее мгновение светлой областью выделилась именно его удаляющаяся голубоволосая макушка. — Очень весело, — прошептал Тецуя, не подтверждая отметку на фотографии, и отправился отвечать на сообщения Кисе, Кагами и Аомине. Сообщений от Кисе, конечно же, было намного больше, да и он был в это время в сети, поэтому между ними завязалась переписка. Чуть позже Тецуе позвонила Эллисон, сказав, что она уже напротив его дома. Тецуя укутал Мисаки в плед, от чего та сразу же недовольно замычала. Затем он взял пакет с ее вещами и направился на первый этаж, а потом и к двери. Открыв калитку, он обнаружил за ней Намэ Эллисон, которая выглядела немного уставшей и счастливой. — Спасибо большое, Тецуя, — сказала она, принимая из рук Куроко своего ребенка. Тецуя открыл переднюю дверцу машины и поставил пакет на пассажирское сидение, а потом открыл заднюю дверцу. Эллисон положила Мисаки на заднее сидение, подложив ей подушку, подготовленную специально для такого случая, подогнула ей плед и закрыла дверь машины. Потом Тецуя быстренько сбегал обратно в дом и, на удивление женщины, вернулся с огромным плюшевым медведем, которого погрузил на пассажирское сидение машины. — Ну, как вы провели время? — все еще тихо спросила Эллисон, с улыбкой посматривая на Тецую. — Мисаки вам завтра сама все расскажет. Вернее, наверное, уже сегодня. — Большое тебе спасибо, Тецуя, — искренне сказала она, обняв его. — Ты меня очень сильно выручил. — Нет, это вам спасибо, Намэ-сан, — произнес Тецуя, обнимая её в ответ. — Для меня время, проведенное с Мисаки, — как подарок. Эллисон лишь улыбнулась, а потом, попрощавшись, села в машину и тихо уехала. Тецуя еще долго смотрел вслед удаляющейся машине. На самом деле, в это спасибо он хотел вложить намного больше смысла. Просто он действительно был очень благодарен возможности провести с Мисаки время. Просто потому, что Мисаки — это девочка, которая не дала Тецуе тонуть на протяжении всего дня.