Арены Архитектора

— Мистер Крейн, — Эвердин появляется в дверях спальни Сенеки, когда идет второй час ночи, после короткого стука. Тут же поднимается ветер, и ему приходится отойти от открытого окна и взлетевших занавесок. — Ну хоть стучать научились, — он поднимает на нее взгляд с планшета. — Пришли пожелать спокойной ночи? — Можно я посплю сегодня у вас? — у нее слишком взволнованный вид, хоть обстановка к такому совсем не располагает, а она сама пытается состроить что-то безэмоциональное на лице. Она еще больше приоткрывает дверь, и ее шелковый халат колышется на ветру. Вряд ли ей сейчас до этого есть какое-то дело. — Что случилось, мисс Эвердин? Или, может, по такому случаю перейдем на имена окончательно? — Мне опять приснился кошмар. Сенека, — Эвердин заходит в спальню и закрывает дверь. От этого она почему-то сразу становится менее напуганной и растерянной. — И вы говорили, что я могу обратиться к вам в таком случае. — Знаете, я имел в виду несколько иное. — Они мне мало помогают. Ваши успокоительные. Ну так можно? Сенека вздыхает и кладет планшет на прикроватный столик рядом с ночной лампой. Файл по предварительному расположению недвижимых объектов на арене может немного подождать. Как и другие важные дела, потому что президент считает его приоритетом Эвердин. — Вы меня теперь и во сне не оставите? — Всего один раз. — Курорт пагубно на вас влияет. — Я знаю. Потому что пришла ночью к вам, а не осталась сидеть в постели до утра, как в прошлый раз. Так мне можно остаться? — кажется, Эвердин непреклонна. Это может и забавлять, и раздражать одновременно. Странный она умеет вызывать эффект. — Надеюсь, вы уверены в своих намерениях? Мне с утра не придется выслушать несколько необоснованных обвинений? — Нет, если вы не будете распускать руки. — Помилуйте, Китнисс… — Сенека морщится и кивает ей на кровать. В такое время у него нет сил на более долгие споры. Они могут продолжить и утром. Эвердин забирается в постель и зарывается в одеяло. Видно, как она сама не совсем понимает, что ее надоумило прийти сюда. Ладно, ее понимание не так уж важно. Главное, не отказывать в необходимых ей мелочах, в будущем от этого всему Панему будет спокойнее. Прогнать он ее всегда успеет, но искренняя лояльность к Капитолию, к сожалению, выстраивается не так быстро. Пусть сегодня спит у него, надо немного потерпеть. Опять. Если рассказать об этом Цезарю, он будет долго смеяться. Если не рассказать, он все равно узнает и тоже будет долго смеяться. — А поцелуй перед сном? — в шутку спрашивает он, прежде всего, чтобы для самого себя разрядить атмосферу. — Позовите Эффи, — она плотнее зарывается в одеяле и отворачивается. Если так пойдет дальше, возможно, Сенека почти не заметит ее присутствие. Эвердин стало слишком много в его жизни, о чем ни подумай, всегда возникает именно этот фактор, который необходимо учитывать и многое под него подстроить. Президент точно знал, как его следует наказать всего за несколько, казало бы, малозначительных решений во время ее Игр. Сенека приподнимает подушку на изголовье кровати и ложится на противоположной от Эвердин стороне. Лучше заснуть за планшетом, чем от рассуждений о том, к чему может привести ее воспитание и как это отразится на нем самом в разных сценариях. Под мерный шум волн океана он снова и снова открывает файлы с отчетами и предварительными планами относительно Семьдесят шестых Игр. Расстановка объектов никак не ложится в общую картину. Сейчас это не имеет особого значения, настоящая разработка Игр начнется только в начале сентября. Но Сенеке известно его нетерпение перед каждым новым проектом, о котором начинают говорить в Распорядительском центре сразу же после коронации победителя. И с этим нетерпением он уже успел смириться. Почему-то почти никто не думает о том, что главному распорядителю тоже может быть интересно, какой будет следующая арена и какими будут Игры. Со стороны Эвердин становится слышно ее спокойное глубокое дыхание. Сенека смотрит на наручные часы. Два часа и семнадцать минут, а в голове только приблизительный план арены и вопрос, какой процент генома ящериц можно вживить человеку, чтобы на экране это смотрелось вменяемо, но на месте было бы достаточно эффективным. Еще в университете на парах по генной инженерии им говорили, что вживлять больше двадцати пяти процентов нет необходимости, потому что результаты таких экспериментов чаще всего проваливаются из-за их неспособности к быстрым реакциям на команды из Комнаты управления и просто несуразности. Если попробовать тридцать два процента? Кто не экспериментирует, тот не делает Голодные игры. Только настроить несколько кодов… В тишине раздается короткий, как от испуга, вздох, Эвердин резко откидывает одеяло и, кажется, в первые секунды не понимает, где она. — Эвердин? — Сенека отвлекается от мыслей о переродках и наблюдает только за тем, как она со взлохмаченными волосами садится, освобождая себя от одеяла. — Извините. Вы еще не спали? — она растерянно осматривает спальню и щурится от включенной ночной лампы. — Как видите, нет. У вас такое каждую ночь? — Почти. Иногда по несколько раз. Сенека вызывает безгласую и приказывает принести успокоительное. Эвердин может и дальше упрямиться, но вариант просыпаться несколько раз за ночь из-за ее криков не вдохновляет. Она еще слишком юна, чтобы такое имело серьезные последствия для ее здоровья. Регулярные отчеты тому подтверждение. Но все, что касается ее психического самочувствия, у него по-прежнему вызывает резкое отторжение. Вряд ли она в этом чем-то слишком отличается от состояния других победителей. В Капитолии от них требуют только соблюдения условий после победы на Играх: всегда считалось, что выжить и иметь привилегии победителя — достаточно для того, чтобы обе стороны не вникали в другие последствия. Вопрос в том, насколько далеко необходимо зайти в лечении Эвердин, чтобы президент посчитал это безопасным. Полностью психически здоровая она ему не нужна, совсем неадекватная и не контролирующая себя — тоже. Безгласая возвращается с двумя таблетками и стаканом воды. Эвердин не сопротивляется, все послушно выпивает и снова закутывается в одеяло. Часы показывают без двадцати три. Лечь спать или обрадовать ее ближайшими планами, на которые он сам решился несколькими минутами ранее? — Когда мы вернемся, вы пройдете обследование относительно вашего психического состояния, — Сенека решает выбрать второе. — Возражения, как вы можете понять, не принимаются. Я не хочу, чтобы кто-то со стороны доложил мне о ваших проблемах и удивлялся, почему я спустя такой срок еще не уделил им внимание. Эвердин смотрит на него несколько секунд. Наверное, это самые непредсказуемые слова, которые ей приходилось слышать после их договоренности о выходных. Он возвращается к своему планшету в надежде дочитать последний отчет по переродкам. — Спасибо, — тихо говорит она и поудобнее устраивается под одеялом. — Можно задать вам один вопрос? — Как будто от моего отрицательного ответа что-то зависит… — Вы сильно расстроитесь, когда Эффи позвонит вам и скажет, что уходит от вас? Сенека останавливает прокрутку отчета. Сначала от такой наглости у него нет слов для любого ответа, каким бы он ни был. Даже появляется мысль, что это Тринкет перед отъездом попросила ее узнать о том, как будут развиваться события, если в их отношения вмешается этот дешевый драматизм. Как будто Эффи не хватает того, что она имеет от него сейчас. Если она позволила себе такое… Сенека устало прикладывает ладонь к лицу. Нет, автор этого вопроса всего лишь Эвердин. Проще всего дать ей какой-то конкретный ответ. — Если на тот момент у нее уже кто-то будет, то я отправлю ее любовника на арену в качестве экспериментального переродка с содержанием тридцати двух процентов генома ящерицы. Вы довольны моим ответом? — Ну и гадость. — А теперь спите. Эвердин, похоже, ответом не слишком довольна, но закрывает глаза. Сенека невольно представляет эту сцену. Очередное совещание по предстоящим Играм, кто-то из его подчиненных только что закончил доклад, и все взгляды устремлены на интерактивную доску за его креслом, расчерченную схемами. Звонок, он извиняется и в повисшей тишине слышит голос рыдающей Эффи: «Мистер Крейн, мы расстаемся!» Подчиненные начинают переглядываться — сбитым с толку своего начальника они ранее вряд ли видели. В этой предельно абсурдной ситуации он сможет выдать только «Что?..», а Эффи опять что-то прорыдает в трубку и сбросит. Конечно же, Сенека перезвонит ей после совещания, чтобы потребовать объяснений ее истерике, тем более в такой неподходящий момент. Тем более, при свидетелях. Почему-то воображение говорит, что она сбросит его вызов. Сенека хмурится, смотрит на часы. Без пяти три. Эвердин спит и выглядит по-редкому умиротворенной. «Не «когда позвонит», а «если позвонит», Эвердин», — зачем-то мелькает мысль. Он блокирует планшет и кладет его на прикроватный столик. Дня через два — три он купил бы Эффи какие-то по счету серьги и браслет с белыми и розовыми бриллиантами и отправил бы с курьером и букетом роз. Или, может быть, съездил бы сам, только без букета. Второе не так уж вероятно. Сенека устало вздыхает. О какой только ахинее ни заставляет его думать Эвердин. Сейчас уже слишком поздно чтобы вообще думать о чем-то. Но, в любом случае, после возвращения из отпуска Эффи, конечно, без бриллиантов не останется.

***

— … И с вами снова «Сбрось лишнее»! Передача для тех, кто хочет быть стройным, чтобы суметь угнаться за модой! Ведь даже лишний килограмм способен испортить впечатление и репутацию! А избавляться от этого ужаса и спасать репутацию мы сегодня будем помогать нашим трем участникам, вступившим в борьбу за красоту! Сенека безучастно смотрит на экран и отбрасывает пульт. Он не выспался, и жаль, что в этом нельзя винить Эвердин, как бы ни хотелось. Столица подозрительно молчит, даже Цезарь не пишет ни об одной мелочи, способной привлечь внимание. Понятно, что переписку могут мониторить по приказу президента, но оторванность от настоящей цивилизации нервирует с каждым днем все больше. Файстоун почти ничего не знает, только больше трех часов пересказывал малозначащие сплетни. — Нет, никак не может быть пятьдесят восемь! Вы посчитали импланты в моей груди, год назад я их еще не ставила! — участница с желтыми волосами и манерным голосом в панике хочет закрыть цифры на весах. — Милочка, если вы увеличили грудь, то, значит, на целых шесть килограмм, а я здесь, — ведущий указывает на ее грудь, — таких роскошных объемов не вижу. А вы, друзья? — он поворачивается к камере. — С такой грудью никто бы и не заметил ваши лишние килограммы, но мы-то их видим! Сенека заказывает безгласой кофе и переключает на другой канал. — … А сегодня у нас очередная порция новостей из Четвертого! И знаете, какой момент восхитил меня на этот раз? Ни за что не угадаете! Остается быть солидарным с Эвердин, которую тошнит от Галерия Старли и его сенсаций. Уж лучше «Сбрось лишнее»… Третий канал передает повтор показа от кутюр. Главное, здесь никто не комментирует, как модели вышагивают по подиуму. Безгласая приносит кофе, и Сенека невидящим взглядом смотрит, как одна модель сменяет другую. Отпуск дается на удивление сложно. Конечно, это все Тринадцатый и желание президента посмотреть, выдержит ли главный распорядитель это самое тихое давление со стороны тех, кто не ждал его скорого выхода из заданного вопроса. Если делать какие-то общие осторожные выводы, то министр Тойсмит пока что отделался испугом и, скорее всего, обещанием указать президенту на потенциально ненадежных. Если такой вариант правдив, то Сенека после недавних событий у него в районе первого места. Пока он притих в компании шлюх, а что дальше? Кто первым донесет и докажет правдивость своих подозрений? Есть какая-то доля иронии в том, что у главного распорядителя есть все возможности для устранения трибутов с арены, но мало что из этого подходит для министра. Да, спустить на него переродков не получится. Досадно. — Доброе утро, — Эвердин, наконец, соизволила спуститься на первый этаж. Даже не озаботилась тем, чтобы найти расческу. Пусть и в его спальне. — Доброе. Как вам спалось на новом месте? — Немного лучше, — она не смотрит на него, очевидно, ей самой не слишком хочется признавать, что их совместное время в постели положительно влияет на нее. Сенеке хочется рассмеяться даже на фоне нарастающего минуту назад напряжения. — Китнисс, в вашем исполнении эти слова звучат, как лесть. — Хотите больше лести — то вам в Капитолий, Сенека, — она пальцами расчесывает волосы, и становится ненамного лучше. — У нас на сегодня есть планы по привлечению Старли? — Сегодня отдохнем. Передавали повышение температуры до тридцати семи, пусть его посыльные немного прогреются за ожиданием. — Жестоко, — кажется, Эвердин слабо улыбнулась его решению, но это не видно из-за ее волос. — Никто их там не держит, правильно? Она улыбается заметнее, и безгласая ставит перед ней чашку с горячим шоколадом. — С корицей не пробовали? — спрашивает Сенека, чтобы отделаться от мыслей о необходимости гадать, что из событий в Капитолии сейчас проходит мимо него. Безгласая тут же приносит нужную баночку. Что дальше делает Эвердин он не замечает. Наблюдение за моделями с экрана, которые сейчас одеты в блестящие голубые сетки и голубые перья с золотым отливом, не могут по-настоящему отвлечь от мыслей о том, как теперь ему вести себя в присутствии Тойсмита и как не выглядеть растерянным на следующей встрече с Эгерией, когда они соберутся обговорить то, что произошло в его отсутствие. Как жаль, что она не держит в своем кабинете коньяк, тогда беседа пошла бы легче… — Господин главный распорядитель, к вам мэр Бинегар, — в столовой появляется миротворец, нежданно перекрывающий Тойсмита. — Что-то срочное? — Сенека смотрит на Эвердин. Он бы не назвал ее вид подобающим для аудиенций. С другой стороны, это всего лишь мэр Четвертого… — Мэр хотел бы еще раз выразить вам свою благодарность за ваше пребывание здесь и лично убедиться, что вы всем довольны, сэр. Как мило. Стоило ли тащиться сюда по такой жаре ради нескольких слов? В дом его точно запускать нельзя, Эвердин своим полурастрепанным видом не работает на репутацию Капитолия. — Я сейчас выйду к нему. Китнисс, останетесь здесь. Когда Сенека под заставку начала новостей выходит из дома, становится видно, что мэр решил нанести визит не один, а с компанией. С ним никак не меньше шести миротворцев. Он надевает солнцезащитные очки, чтобы не был виден результат его бессонной ночи, и направляется к кованым воротам, за которыми припаркован черный внедорожник и рядом нервничает мэр. — Господин мэр, — Сенека с полуулыбкой выходит к ним, когда миротворец открывает ворота, — какой сюрприз. Чем обязан? — Господин главный распорядитель, я… я не хотел отвлекать вас от отдыха, но мой долг удостовериться в том, что вас все устраивает, — мэр Бинегар с той же самой заискивающей нервной улыбкой, кажется, хочет убраться отсюда побыстрее. Умная мысль, особенно при такой жаре. — Меня и мисс Эвердин все вполне устраивает, — Сенека останавливается у внедорожника. — Вы могли бы не беспокоиться. — Счастлив слышать это, господин главный распорядитель. Мы все бесконечно рады вашему здесь пребыванию. Как видите, от господина президента поступило распоряжение усилить охрану, не могу сказать, только по Четвертому дистрикту или нет, но… Дальнейшие слова мэра Сенека не слышит. Они как будто кричат, что в столице планируется что-то излишне интересное, и то, что оно планируется в его отсутствие, — не случайно. Эгерия ни на что не намекала, даже не звонила с глупой шуткой про открытки с отдыха. Какого… этот дрожащий идиот узнает о введении усиленной охраны по дистриктам раньше главного распорядителя? — … Поэтому вы можете не беспокоиться, все под полнейшим контролем, — заканчивает недоумок с испуганной улыбкой. — Что ж, мы надеемся на вас, господин мэр, — Сенеке приходится вздохнуть, чтобы набраться немного терпения. Лучшим решением сегодня будет позвонить Эгерии самостоятельно, ожидание может быть мучительнее любой неприятной новости. — Добрый день, господин мэр, — на плечи Сенеки ложатся ладони неожиданно подошедшей Эвердин. — Нам здесь так нравится. Когда она успела принять столько успокоительного? — Мисс Эвердин, я очень рад… Она не обращает внимание на мэра и миротворцев за его спиной. Она настойчиво касается губами губ Сенеки и прижимается к нему почти всем телом. Весь возможный бардак в Капитолии в полсекунды покидает его голову, Сенека прислоняется спиной к припаркованному внедорожнику и удерживается рукой за капот, чтобы они вдвоем позорно не свалились на землю при свидетелях. Где-то в трех футах от них сдавленно охает мэр Бинегар. Когда Эвердин отстраняется после поцелуя, Сенека может видеть только неприкрытое негодование в ее взгляде. Что опять? Ему лень перебирать варианты, в чем она на этот раз может обвинить его, здесь не угадаешь. — Китнисс, не стоит так красноречиво намекать, что вы успели соскучиться по мне, — Сенека снимает с себя очки и надевает их на Эвердин, чтобы скрыть ее испепеляющий взгляд. Красный от смущения мэр вытирает лоб платком и с интересном смотрит на дорожную плитку. Лиц миротворцев не видно, их выдержку оценить невозможно. Может, оно и к лучшему. А вот фотографы от Старли… Кому-то завтра вызовут скорую в прямом эфире. — Подожду вас в доме. Сенека, — Эвердин секунду фальшиво улыбается и оставляет их. Мэр постепенно становится краснее, и гуманнее было бы отпустить его, пусть сам Сенека к гуманизму прибегает не часто… — Вы потрудитесь объяснить, что именно завтра утром будут транслировать на всю страну? Эвердин! — он заходит в дом как раз тогда, когда она снимает очки и оборачивается к нему. — Наверное, вы ждали такую реакцию на новость о рекламе? Фликерман проболтался?.. Нет, он бы никогда не стал рассказывать о сыром плане в новостях, тем более что еще нет ни одной определенной детали, кроме самого факта. — Цезарь сказал в самом начале выпуска. Что я буду сниматься в рекламе, — Эвердин складывает руки на груди. — Решили продавать меня подороже? — Цезарь? Об этом никто не должен был знать до нашего возвращения в Капитолий, — Сенека берет со стола свой телефон и сразу видит несколько новых сообщений. — Значит, это правда. Надеюсь, Сноу в восторге от вашей идеи! — Эвердин, мы можем поговорить об этом не сейчас? — Идите вы… Что?.. Сенека смотрит вслед поднимающейся на второй этаж Эвердин и в который за все эти месяцы раз повторяет про себя, что она переходит все границы. Он еще раз призывает себя к спокойствию и видит в середине стола несколько хрустальных ваз с десертами. Швырнуть бы одну из них в ушедшую Эвердин, а прибывшим миротворцам сказать, что так и было… На втором этаже громко хлопает дверь. Не все намерения осуществимы. Жаль. «Сверху пришло распоряжение сообщить о рекламе Китнисс сегодня» — первое сообщение от Цезаря, пришедшее, пока Сенека составлял компанию мэру, и немного успокаивает, и тревожит. Ладно, допустим, Эгерия в курсе, а с ней — и президент. «Как ей новость? Или ты решил не устраивать сюрпризов и предупредил ее?» — на второе сообщение от Фликермана Сенеке хочется невесело рассмеяться. Следующие несколько сообщений — от заинтересованных в новых услугах Эвердин. Пока Сенека просматривает их, приходят еще три таких предложения. Идея работает, и президент, судя по всему, одобрил ее, даже не зная пока несуществующих подробностей. Подозрительно быстро одобрил. Сенека приказывает безгласой принести успокоительное. Фликерману он ответит позже.

***

Эгерия так и не ответила на звонок. Сенека откладывает телефон и решает последовать одному давнему совету Цезаря: если нет возможности узнать, в чем проблема, никому не давай повода догадаться, что тебя это беспокоит. За чтением одиннадцатого по счету отчета он жалеет, что сам в курсе своего беспокойства, которое стоит фоном за любым делом и любой мыслью. Эвердин после своей выходки притихла, не исключено, что до конца отпуска. Сенека впервые не может понять, нравится ли ему это или нет. Ссоры точно не сближают и не добавляют лояльности. Что-то голосом Цезаря подсказывает, что, когда они снова начнут разговаривать, он еще будет сожалеть об этом молчании. Сенека заканчивает с работой и выходит на веранду, когда уже совсем темно. В следующие две недели после его возвращения в Капитолий должна пройти основная стадия консервации арены, плюс еще неделя на остальные моменты. В последних числах августа можно запланировать открытие арены Третьей квартальной бойни для туристического посещения и предоставить президенту примерные подсчеты прибыли за первые месяцы. И еще раньше — план по рекламе с Эвердин, куда теперь без этого. Ее он замечает тут же, недалеко от дома. Они не виделись несколько часов, пока она отсиживалась в своей спальне. Устроить трагедию по причине собственной популярности и всеобщей любви вполне в ее стиле. — Даже не стану задавать вопросы, — когда Сенека, опустив руки в карманы брюк, неспешно подходит к Эвердин, она сооружает что-то из веток прямо на песке. И даже не поворачивает голову в его сторону. — Мы в Двенадцатом летом иногда разжигали большой костер, когда темнело. Садились вокруг. Папа пел, у него был красивый голос, кто-то подыгрывал ему на каком-нибудь старом инструменте, — Эвердин неожиданно не отмалчивается при его появлении. Назвать ее произведение будущим большим костром не получится даже при желании. — А потом пели мы все. Кто-то начинал танцевать. И я танцевала с папой, когда была маленькой, а мама держала Прим на руках. Сенеке представленная сцена тут же напоминает что-то дикарское. Что с них взять, в этом далеком от столицы дистрикте? Но в этом дикарстве есть своя самобытность, многие его знакомые не отказались бы от новых ощущений. — Как мило. Если вам захочется что-либо из этого, вы уже знаете, что можно позвать миротворца из охраны. Вот только не знаю, насколько они обучены танцевать или петь. — Я могу справиться сама. У вас есть спички? — Спички? — Сенека приподнимает брови. — Неужели, Тренировочный центр оказался не в силах научить вас обходиться без них? Вот я, например, обхожусь довольно давно, — он достает из кармана пачку с сигаретами, а из нее — серебристо-стальную зажигалку и подает Эвердин. — Очень смешно, — она берет зажигалку, нажимает на кнопку сбоку, и появившимся синим пламенем поджигает одну из веток. Ветка мигом разгорается, и Эвердин подносит ее к костру. — Вы все еще обижены на меня? — Сенека задает самый ожидаемый вопрос, который она может ожидать. — Как вы догадались? — она обнимает колени и по-прежнему отдает все внимание чему угодно вокруг, только не ему. — Эвердин. Не испытывайте мое терпение. Вы и так делаете это слишком часто. Про сегодняшнюю выходку перед мэром лучше промолчу. Это всего лишь реклама, не более. Многие победители снимаются в ней, и вам не удастся доказать, что вы все это время были в неведении. — Это не из-за рекламы, — когда-нибудь этот ровный голос выбесит его, но не сегодня. — Из-за чего же? Только не говорите, что у вас есть новый набор причин для обиды на меня. — Я думала… вы скажете сначала мне. А не репортерам, чтобы я узнала об этом из новостей. Сенека молчит, услышав такое признание. Оно поистине громкое, потому что Эвердин в какой-то мере обвинила его в предательстве, пусть и таком ничего не значащем. А в предательстве чаще всего обвиняют того, кому ранее хоть и немного, но доверяли. Неужели спустя четыре месяца дает о себе знать первый результат? Но и без внимания на результаты это признание звучит весьма трогательно. — Я знала про победителей в рекламе. Просто… я подумала… что вы хотя бы на отдыхе не будете играть в главного распорядителя и скажете: «Скоро вас снимут в такой же глупой рекламе с попкорном» Сенека тихо смеется. С одной стороны, его ошибка. Если бы он сказал о своей идее сначала Эвердин, это не подорвало бы ее слабое доверие к нему. С другой стороны, как бы он узнал о доверии, если она никогда бы не призналась в этом просто так? Нет, все верно, а кое-что надломленное можно и восстановить, лишь бы она сама не испортила все планы. О том, что сам президент их подкорректировал, ей тоже лучше не знать. — Эвердин. Китнисс. Признаться вам честно? — А вы еще на это способны? — она отводит взгляд от разгоревшегося костра на океан. Все-таки, она невыносима. Но порой и в этом прослеживается своя прелесть. — Да, признаю. Я провинился перед вами, — с полуулыбкой говорит Сенека. — Возможно, мне стоило бы рассказать о своей идее сначала вам. Понимаете, я решил, что мне будет сложно получить ваше одобрение и при этом не нарваться на очередную ссору. А она продлилась бы заведомо дольше, чем у нас в итоге вышло. Но, раз такой вариант вас не устроил, то прошу меня простить. Эвердин впервые за разговор поворачивается к нему с нескрываемым недоверием. — И вы правда говорите это? — Что вас удивляет? Я ошибся в своих суждениях, и это вас расстроило. С каждым может случиться. Только президент никогда не ошибается, верно? Она хмыкает и молча протягивает ему зажигалку. — Так что, я прощен? — Сенека забирает зажигалку и прячет ее обратно в карман. — Вы то же самое спрашиваете у Эффи, когда опаздываете на свидание? — Ну сколько же в вас такта… Тоже ждете от меня новые серьги? Обычно ими мы с Эффи не обходимся. — Ладно, забудьте, — она, как ему кажется, говорит это уже без обиженной интонации. Импровизированный костер едва колышется под легким бризом и выпускает в воздух несколько искр. — Что, вы говорите, пел ваш отец у костра? — Сенека решает сменить тему, лишь бы сегодня больше не возвращаться к рекламе. — Много чего. Он знал много песен Двенадцатого. Все любили слушать, как он поет «Песнь долины», — ее голос становится мягче, и Сенека может даже различить слабую улыбку. — Когда мне было шесть, папа научил меня песне «Дерево висельника». Мама тогда здорово ругала и его, и меня. — Название уже о многом говорит. — В ней про девушку, которую повешенный зовет в полночь повеситься рядом с ним, чтобы они оба стали свободными. Я пела и плела нам с Прим ожерелья из пеньки. Маме это очень не понравилось, я редко видела ее такой напуганной. — Зачем вообще петь про такое? Под спокойный шум волн Эвердин смотрит на Сенеку, как будто размышляет, стоит ли что-то объяснять. — Кого-то это может успокоить. После работы на шахте, после публичной казни соседа, после… того, как проводишь своего ребенка на Голодные игры. Понимаете? Иногда кажется, что нет другого выхода получить свободу от всего вокруг… По-видимому, разговор зашел немного не туда. Еще странно, что при таких мыслях она вообще говорит с ним. Пора бы забыть это все, у нее уже иное положение и заботы, но она по-прежнему упряма, как Аппий Мейнести, часто доводящий претензиями своих стилистов до истерик. — Китнисс, скажите, вам совсем не нравится здесь? — Все оказалось не так плохо. Даже под присмотром Старли. Здесь красиво, тише и меньше людей, чем в Капитолии… а когда вы не в униформе, вас даже можно терпеть, — последние слова заставляют Сенеку негромко рассмеяться. — И спасибо вам за Ливиллу. — Это мелочи, мне было несложно, — он замечает, что она хочет встать, и подает ей руку. — Все равно, — Эвердин встает, держась за его руку. — Я мало надеялась. Думала, в отпуске вы точно не займетесь этим. — Выходит, у меня получилось приятно удивить вас, Китнисс? — Да. Сенека, — она произносит его имя, как будто делает огромное одолжение. — Можете повторить? — он с улыбкой притягивает ее к себе поближе, она почти не сопротивляется. — А мне кажется, что хватило и одного раза. Сенека, — опять этот тон огромного одолжения, который все равно не портит ему настроение. — Эффи так и не научилась, — он достает из кармана брюк телефон, на который только что пришло новое сообщение. «ЭФИР ЧЕРЕЗ 2 МИНУТЫ. КРЕЙН, ВКЛЮЧИ НОВОСТИ» — Что за истерика у Цезаря? — Сенека не помнит, когда Фликерман писал ему такие сообщения о своих эфирах. Предчувствие слишком нехорошее, чтобы игнорировать такое. Сенека направляется в дом, не дав Эвердин время для вопросов. Он включает телевизор, по которому последние секунды показывают прогноз в Капитолии на следующий день и на неделю вперед. Далее во весь экран выводится герб и слова «Срочное сообщение». Вслед за этим, без вступительной заставки, — слишком серьезный Цезарь. — Граждане Панема, мы вынуждены прервать наш вечерний эфир. С вами я, Цезарь Фликерман. Только что к нам поступила трагическая новость из Президентского дворца: менее получаса назад зять и тайный советник президента Сноу, Максимилиан Лоуфорд, скончался в Центральном госпитале вследствие автомобильной аварии на Мосту Мира. — Китнисс! — Сенека отвлекается на секунду, чтобы позвать ее. Эвердин, отставшая от него, тут же заходит в столовую. — Сообщается, что советник, по предварительным данным, не справился с управлением, и его автомобиль на высокой скорости протаранил ограждение моста и упал в реку. В настоящий момент мост и все прилегающие к нему магистрали перекрыты в радиусе одной мили. По всей стране указом президента Сноу до второго августа объявлен национальный траур, отменены праздничные мероприятия, а также усилен контроль за правопорядком как в Капитолии, так и в дистриктах. О дате церемонии прощания будет объявлено позже в ближайших выпусках. Мы приносим глубочайшие соболезнования президенту и его семье в связи с невосполнимой утратой для нашего государства и общества. С вами был я, Цезарь Фликерман. Следите за дальнейшими новостями. — Он убил его, — тихо говорит Эвердин, когда на экране снова появляется герб. — Китнисс. Помните о нашей договоренности, — Сенека проходится вдоль стола, чтобы немного успокоиться. Они все специально ждали его отъезда? Будет ли президент наказывать так только из-за каких-то акций? Конечно, нет. Лоуфорду традиционно многое прощалось. В Совете, и не только, были те, кто хотел прервать этот поток необоснованных милостей. Сенека мог бы посчитать, что президент здесь ни при чем, если бы заранее не услышал от Файстоуна об их разногласиях. «Кажется, меня хотят заставить ночевать в студии. Весь центр перекрыт, пробки невообразимые» — сообщение от Цезаря будто гремит в тишине. — Мы возвращаемся в Капитолий немного раньше запланированного.