Арены Архитектора

Фотография обложки проекта Семьдесят шестых Игр с подписью президента в прошлую пятницу произвела в Капитолии фурор. Сенека после аудиенции сам выложил ее на сайт Голодных игр, и сайт обвалился через полчаса. Теперь эта фотография выставлена на медиафасадах рядом с фотографиями Эвердин в ювелирной коллекции от «Элайнелли» со слоганом из перламутровых букв «Побеждай и сияй!». Сейчас это то, о чем охотно говорят в Капитолии под десятый по счету дождь за день. — Смотри, что мне сегодня прислали, — Сенека заходит в гримерку Цезаря сразу, как только заканчиваются съемки очередного эпизода «Каждый вечер!», и передает ему кремовый конверт с золотым гербом Капитолийского университета. — О, ректор Виккерс не устает напоминать о себе! Неужто снова недостаток финансирования? — Цезарь открывает конверт, не отрываясь от своего отражения в зеркале гримерного столика. — Черный чай! — приказывает он бегласой. — Еще бы мне и этим заниматься… — Сенека садится в кресло недалеко от гримерного столика и обращает внимание, что за окном снова сгущаются тяжелые темно-серые тучи. Октябрь начался с дождей, и некоторые из его знакомых уехали в Четвертый добирать последние солнечные дни с теплом. — «Господин главный распорядитель, — читает Цезарь, — прошу посодействовать в ускоренном начале преддипломной практики выпускников 268 — 269 учебного года ввиду того, что по причине подготовки Третьей Квартальной бойни практика в Распорядительском центре традиционно не проводилась. Вам, как одному из наших самых успешных выпускников, знакома крайняя необходимость получения должного образования следующими поколениями специалистов, которые будут продолжать создание будущих сезонов Голодных игр. Мистер Крейн, Ваше согласие на начало преддипломной практики раньше установленных стандартных сроков будет ценным вкладом в будущее Панема и честью для каждого нашего выпускника. Надеемся на Ваш незамедлительный ответ». Безгласая приносит поднос с чайником и чашками и разливает по ним чай. — Виккерс, конечно, нашел время. Когда мы только начали работать над основой арены, он хочет, чтобы вокруг мешались его недоученные теоретики, — Сенека берет чашку и неторопливо помешивает растворяющийся в чае сахар. — Будь снисходительнее к деткам, сам совсем недавно бегал ко мне в гости с конспектами по экспериментальной генной инженерии. Что там у вас еще было?.. Геодезия, тактильная голография… — А ты много помнишь. — Кажется, было совсем недавно… Вот, теперь из-за тебя во мне проснулась ностальгия. Во времена моей учебы наш преподаватель по теории медиа завел интрижку… Мы думали, что это жена тогдашнего ректора, а оказалось, что его больше интересовал ее любовник. Скандал был невообразимый! — Думаешь, мне ждать таких же новостей от студентов? — Лишним не будет, — Цезарь возвращает письмо в конверт, который кладет на стол рядом с подносом. — Разнообразь свои рабочие допросы, не все сводится к инструкциям и схемам переродков. — Вообще-то, я еще не решил окончательно. — Думать здесь нечего. Пусть узнают свое будущее начальство, да и ты кого себе в помощники присмотришь. Не отнекивайся напрасно, министр Вилфорт как раз в пятницу донесла до меня, как будет важно лишний раз поддержать подрастающее поколение. — С этого и надо было начинать… — Сенека отставляет чашку с почти нетронутым чаем. Слова Эгерии — это почти всегда желание президента. Было бы наивным думать, что он так просто даст главному распорядителю спокойно работать. Тринадцатый пройден, Эвердин пока затихла, Тойсмит лишний раз не показывается в обществе. В самом деле, президенту впору заскучать, если у Сенеки остаются почти только стандартные обязанности. — Я хотел оттянуть этот приятный момент, ты сразу же начинаешь паниковать, — Цезарь отворачивается к зеркалу и приглаживает идеальную укладку. — Но, раз уж ты уже предупрежден, давай о новостях. Слышал о Грайнтах? Цецелия вознамерилась взять отпуск от Корнелия и ненадолго переехать к любовнику. Ее Овидий весьма милый, но слишком безвольный, как мне кажется. Говорят, он ее отговаривал от переезда, но она списала это на его смущение. — То есть, поэтому Корнелий вчера напился так, что его увезли в Центральный госпиталь… — Я уж подумал, что это от «Конастифола», но, к счастью, обошлось. Столько случаев за последний месяц… К огорчению многих в столице, новый успокоительный препарат плохо сочетается с алкоголем. Пусть в инструкции и упоминается этот досадный момент, некоторым нравится экспериментировать, принимая по четверти таблетки и запивая ее вином или коньяком. Несколько таких экспериментов за этот месяц закончились совсем не радостно. Дильменберг, который возглавляет одну из самых крупных фармацевтических компаний, не спешит прекращать производство. Скорее всего, и президент имеет от этого свою выгоду. До тех пор, пока потеря кого-то из слишком нужных приближенных ее не перевесит. — … Тот парик ей категорически не шел. Я намекнул об этом Агриппине, но она и меня обвинила в дурновкусии. Меня, представляешь?! — Цезарь возмущенно взмахивает рукой, под светом лампы вспыхивает оранжевый камень его перстня. Сенека смеется и снова берет чашку с чаем. Это уже серьезное обвинение. — Более никогда не стану выбивать ей приглашение на бонусное посещение салона красоты у Тарквиния, — Цезарь замолкает на несколько секунд. — А знаешь, мне даже жаль Корнелия. Всего одна оплошность — и супруга уже устраивает кастинг для смазливых студентов старших курсов. — Что за оплошность? — нехотя спрашивает Сенека. — А, всего лишь слегка пофлиртовал с племянницей, когда они случайно встретили ее в ресторане. Но ей уже семнадцать, да и не было там ничего. — Из-за «не было» не дают повода сплетням о разводе. — В любом случае, кто я такой, чтобы осуждать кого-то за грешки? — Цезарь еще раз смотрит на свое отражение в зеркале и встает из-за гримерного столика. — Но оставим Корнелия. Что ты решил по поводу практикантов? Будущее Панема, не забывай. — Как это невовремя и не к месту… — Сенека с досадой морщится и отводит взгляд к окну, за которым осенний дождь плавно перерастает в подобие ливня. — Откровенно непатриотично, мой друг. Что бы сказала твоя мать? — Она бы ни на что больше не обращала внимания с минуты моего назначения главным распорядителем. Исход этого вопроса был ясен с той секунды, когда Цезарь упомянул Эгерию. Конечно же, от него не отстанут, пока он не уделит время какому-то количеству недоучек. Можно было бы засадить их в зале для совещаний с документами по технике безопасности и первичной обучающей документацией. Любой пришедший в Распорядительский центр студент, как всегда выясняется, не знает элементарного. А потом можно будет скинуть их на кого-то из подчиненных, чтобы провел для них экскурсию и ответил на несколько тупых вопросов. Не все так страшно, и Сенека не потратит на них много времени. — Хорошо, отвечу Виккерсу, чтобы прислал свой отряд в пятницу.

***

— Дамы и господа, рад приветствовать вас в Распорядительском центре, — Сенека выходит к группе студентов, которых привела его секретарша в холл двадцать пятого этажа. В фиолетовой университетской униформе они слишком выделяются на фоне большого белого холла с огромным и длинным окном вместо стены. — На всякий случай представлюсь. Сенека Крейн, главный распорядитель Голодных игр. Сегодня, в ваш первый день преддипломной практики, проведем небольшую ознакомительную программу, а также я покажу вам Комнату управления, в которой некоторым из вас в будущем предстоит работать. Студенты затихают сразу же, как только к ним выходит Сенека. За полсекунды исчезают все улыбки, кто-то начинает тихо нервничать. Накануне ему подали список группы, и в этом году Виккерс одарил его сразу десятью лучшими выпускниками вместо обычных четырех — пяти. Какие-то фамилии оказались ему знакомы, какие-то — нет, но так даже интереснее. Никогда не знаешь, как себя может проявить никому неизвестный, но амбициозный практикант. — Но для начала, — продолжает Сенека, — хотелось бы выяснить, для чего мы здесь собрались. Вы, я и все сотрудники. Проще говоря, что является окончательным результатом Игр? На секунду повисает тишина. Скорее всего, каждый из них боится начать говорить первым перед главным распорядителем и ошибиться. Всем, кто когда-либо учился на Факультете создания и продюсирования Голодных игр известно, что политической пропаганде уделяется не так много времени, как технологической стороне. Всегда считалось, что рядовой распорядитель не станет затрагивать темы, которые к нему не относятся, а главный распорядитель сможет вовремя перевести сюжет Игр в нужное направление. Но на данный момент Сенеке интересно, что за кандидатов в подчиненные ему поставил Виккерс. Пусть не расслабляются. — Победитель! — слышится чей-то голос откуда-то справа со второго ряда. — Разве? — Сенека с деланным сомнением приподнимает брови. — Прибыль от Игр, — с другой стороны озвучивают второй вариант. — Это, конечно, воодушевляет, но не настолько, — приходится с кивком вздохнуть. — Да победитель, точно, — говорит кто-то третий, и оба его соседа с первого ряда кивают. — Вы уверены? — Вы хотите запутать нас! — тот же студент с волнением говорит громче, но видно, что секунду назад и сам не ожидал от себя такого. — Если бы я хотел вас запутать, то спросил бы, чем настройки двадцать третьей комбинации не подходят для сорок восьмой во время блокировки энергии в отдельных квадратах. Ну, есть еще светлые мысли? — Сенека опускает руки в карманы брюк и осматривает всех студентов, которые еще пять минут назад разговаривали друг с другом с налетом беспечности, пусть и с некоторой нервозностью. — Ааа… вы про Договор… — выдает тот первый, говоривший про победителя. — Ну наконец-то, — Сенека слегка кивает. — Договор об измене. Цель и результат любых Игр — демонстрация постоянной и безоговорочной победы Капитолия. А также недопущение мыслей о повторном восстании через наглядный пример того, что ждет нас всех, если Панем лишится контроля Капитолия. Можете записать, пока мы идем в Контрольную комнату. Миротворец прикладывает пропуск к валидатору и открывает перед Сенекой широкие двустворчатые серо-металлические двери, ведущие в коридор. Студенты окончательно затихают, когда идут за ним до следующих дверей, и далее, через коридор поменьше, — через такие же третьи двери. Он спускается по лестнице в Комнату управления и останавливается на балконе верхнего уровня. — Итак, дамы и господа, самое главное перед вами: отсюда мы контролируем абсолютно все, что происходит на арене. Также, как, должно быть, знают некоторые из вас, отсюда транслируются самые важные кадры Жатвы и Парада трибутов. Сегодня вся консоль включена, несмотря на то что почти половина распорядителей отсутствует — начальный этап подготовки местности не всегда требует всех специалистов в распорядительской. — Но на данный момент мы будем говорить о том, что непосредственно относится к Играм, — Сенека опирается рукой о хромированный поручень и указывает в центр Комнаты управления, туда, где находится полусфера голограммы. — Кто скажет мне, что это? — Арена! — тут же слышен ответ, на этот раз быстрее, чем в холле. — Не так быстро. Это голограмма. Тема вашего сегодняшнего визита. Не удивляйтесь, вы начнете с самых основ. Далее — экскурсия по Центру и, как бы скучно это ни звучало, изучение техники безопасности. Мой сотрудник, Тит Хемселл, познакомит вас с планом практики поближе и поможет вам не заблудиться в наших коридорах. На данный момент меня ждут дела, а я желаю вам успешного прохождения практики. Тит, которому Сенека накануне выписал премию за то, чем сам заниматься не хотел, уже подошел к ним, и студенты, как ему кажется, немного расслабляются. Сенека направляется к лестнице, которая ведет к внутреннему, не доступному для посетителей, входу в кабинет в противоположной стороне от входа распорядительскую. Слышно, как Тит уже пересказывает студентам план первой недели практики. Делегирование — великая вещь. — Мистер Крейн! — как только он заходит в кабинет, к нему из приемной вбегает секретарша. — К вам мистер Коренлий Грайнт. Говорит, что срочно. Сенека смотрит на наручные часы. Запланированные полчаса отдыха плавно и решительно движутся к категории отложенных на потом. — Пусть войдет, — через силу говорит он. С выпускниками справился, теперь надо сообразить, как поскорее выпроводить Грайнта. Пятницы не созданы для сложных и длительных разговоров. — Сенека! Какое счастье прорваться к тебе сквозь эти кордоны охраны! — Корнелий почти вплывает в кабинет в ярко-малиновом костюме. На его шее повязан синий шелковый бант. Он, как всегда, следит за мимолетными тенденциями моды. — Даже твоя секретарша не дала проходу, все спрашивала о цели визита. — Пришла моя очередь спрашивать тебя об этом, — Сенека с улыбкой приветствует его и жестом приглашает сесть в кресло для посетителей. — Ах, ты, наверное, в курсе, что моя дорогая супруга больше предпочитает общество своего любовника. Теперь я боюсь, что она подарит ему часть своей доли в нашем бизнесе. Это будет катастрофа! Так я никогда не отделаюсь от этого Овидия! — Что же требуется от меня? — Сенека нажимает небольшую кнопку на углу широкой картины с панорамным изображением первой построенной арены за его рабочим креслом. Картина беззвучно приподнимается, открывая бар с разнообразием алкоголя. Сенека берет бутылку с красным вином — Корнелий не совместим с коньяком. — Посоветуй хорошего адвоката. Не сочти, что я пытаюсь пользоваться твоим положением… — Корнелий манерно прикладывает руку к груди. Сенека сдерживает улыбку — ясно, что именно его положением Грайнт и пытается пользоваться. Он наливает вино в бокалы и один подает Корнелию. — Но я стараюсь предусмотреть несколько вариантов. Знаю, ты сам любишь эту стратегию. Но что мне остается делать? А если они оба пойдут дальше?! У меня запланирована темпоропластика весной следующего года. Как я ее сделаю, если мои доходы упадут?! Великий Панем, это же скажется на биржевых котировках компании… — он со страдальческим видом делает сразу два больших глотка. — Она всего лишь на время переехала к какому-то студенту, Корнелий… — А моя репутация? Не смог уберечь семейный бизнес от минутного выскочки! Сенека, мне остается только умолять тебя посодействовать в разрешении этих проблем… — Хорошо, я позвоню своему адвокату, только… — Да и не было там никакого флирта с племянницей! Цецелия драматизирует и ревнует меня ко всем, кому еще не требуется круговая подтяжка лица, что я могу сделать? — Корнелий, — Сенеке хочется позвать охрану, но в который раз приходится сдерживать себя. — Да, Сенека? Прости, кажется, я переволновался за последнее время. — Мой адвокат свяжется с тобой на следующей неделе. Не стоит паниковать заранее, возможно, Цецелия скоро вернется. Она же не просто так совсем недавно закончила ремонт в вашей квартире. — Ты всегда поразительно спокоен. Даже зная, как министр Тойсмит воспринял твое награждение, — Корнелий сочувственно качает головой и допивает остатки вина в бокале. — Поверь, у меня есть способы воздействия на него. Не ошибусь, если скажу, что ты и сам ищешь подходящий момент, чтобы выставить его перед президентом в неприглядном свете. Вот же… — Сенека с вежливой полуулыбкой мысленно подбирает слово понецензурнее — подловил. Необычайное умение переключаться с темы на тему за секунды. Тойсмит, конечно же, готовит нечто неприятное, и когда он нанесет удар, надо быть готовым и иметь побольше тех, кто будет должником главного распорядителя и будет готов отдать долг. Но прямо сейчас надо изобразить искреннюю заинтересованность. — Да, после назначения Стокхарта советником Тойсмит весьма обижен на меня, — Сенека состраивает немного непринужденный вид. — Но что делать, некоторым всегда трудно уступать. — Как же ты прав. Услуга за услугу, мой друг: я поддержу тебя, только скажи, когда и против кого. Сенека согласно кивает. Надо будет обсудить на днях с адвокатом возможный раздел бизнеса Грайнта. Если он не сдержит слово в нужный момент, его игры против жены и любовника могут пойти не по нужному сценарию.

***

Порцион Уимсвик отпустил Китнисс раньше, чем она рассчитывала. Он совершенно равнодушен к приватности и не равнодушен к присутствию Китнисс в своей спальне. Ни самого Порциона, ни его любовницу свидетели ничуть не смущали, они оба были в восторге от того, что она разделит с ними этот вечер, наблюдая со стороны в компании с пирожными и алкоголем. Теперь, спустя три часа, остается переодеться в доме Крейна во что-то удобнее мини-платья из черного кружева и самое сложное: выбросить из памяти навязанную «эстетику вечера». В честь «необычайно чувственной встречи» Порцион перед самым уходом заставил ее выпить бокал вина. В нем был легкий наркотик, это понятно по тому, что пол первого этажа пентхауса Крейна приподнимается прямо перед лестницей и загораживает нижние ступени. — Зашли поздороваться? — Крейн выходит из гардеробной, когда Китнисс останавливается на пороге его спальни. По лестнице на второй этаж она поднялась с помощью безгласой. — Добрый вечер, — она немного натягивает короткое платье ниже. — Мистер Уимсвик передавал вам привет. — Как мило, — он отбрасывает пиджак на кресло и прямо в униформе устало падает на кровать. — Идите сюда, расскажете подробнее. Китнисс у двери скидывает неудобные узкие туфли и почти ровно доходит до кровати. Крейн включает телевизор напротив и ставит звук на минимальную громкость. — Рассказать, как Уимсвик развлекался? — она с облегчением не слишком грациозно садится рядом с Крейном и прикрывает глаза. Ноги гудят от высоких каблуков, голова как будто сначала то пустеет, то забивается каким-то шумом, который мешает соображать. — Лучше расскажите, как вы провели неделю. Про Уимсвика я и так знаю больше, чем хотелось бы. — В понедельник я опять была у Гернара, — ровным голосом говорит Китнисс, не открывая глаза. — И что он? — Еще раз напомнил, как гордится, что его внука назвали в его честь. Крейн усмехается, а она заставляет себя вытащить несколько шпилек из собранных волос. — А вы знаете, что такое китнисс? — она отбрасывает пару шпилек на молочный ковролин и еще раз делает над собой усилие, чтобы открыть глаза. Все вокруг по-прежнему немного раскачивается, но настроение вдруг медленно начинает подниматься. И вспоминать что-то такое далекое о себе ей становится не так больно. — Удивите. — Это название болотной картошки. Я нашла ее в озере, во время охоты за границей дистрикта. — Вас назвали в честь картошки? Ваши родители оригинальны, — Крейн приподнимается на локте, вытаскивает из ее волос последнюю шпильку и наугад бросает на ковролин к остальным. — Если бы Вог узнал об этом раньше… Ее хватает на слабую улыбку. Была бы тогда Огненная Китнисс? Ей отчего-то хочется засмеяться, но сил на это нет. — Во вторник Эффи водила меня на презентацию новых духов от Дессент, — продолжает она свой недельный отчет и немного морщится. — Не понравилось? — Приторные и тяжелые, — говоря это, она чувствует секундный рывок настроения, как будто ее тянет наверх, а потом бросает в ту же приятную усталость. — Уимсвик дал мне вино, в нем было что-то… Она смеется, не зная, из-за чего, а Крейн мягко улыбается ей в ответ. — Надеюсь, вы не смеялись, когда он был со своей любовницей? — он протягивает к ней руку и убирает с ее плеча волосы. — Нет, уже после… Это скоро пройдет? — Действие наркотика? Откуда же мне знать? Лучше расскажите про среду. — Я была у Тарквиния Файстоуна, — неохотно говорит она. — Ему… ему понравилось, как я целуюсь. В четверг опять была у советника. — Действительно понравилось? — Крейн игнорирует визит к советнику. Китнисс с радостью сделала бы то же самое. — Может, продемонстрируете, что вы запомнили со времени курорта? Китнисс получается ясным взглядом посмотреть на него, но больше мгновения она не выдерживает. В Капитолии любят легкие наркотики, их действие может длиться до самого утра, но слишком серьезных галлюцинаций и помутнения сознания они не дают. В памяти мелькает напоминание о том, что Крейн — такой же клиент, как и остальные. Сопротивляться бессмысленно, она сейчас физически на это не способна, но и Крейн — не Файстоун и — тем более — не Дильменберг, она к нему успела удивительно привыкнуть за прошедшие полгода. Она неспешно наклоняется к нему с тем же туманом в голове, и за секунду до того, как касается его губ, чувствует в крови повторную наркотическую вспышку беспричинного счастья. Из-за нее Китнисс целует Крейна так, как будто действительно хочет, чтобы он оценил все то, что она умеет после полутора лет в Капитолии. Она чувствует на шее сзади его руку, углубляет поцелуй и не замечает, как опирается на его грудь, пока ее снова немного ведет в сторону. Ей не приходится протестовать, как тогда в поезде. Она чувствует привкус алкоголя и тот же знакомый ледяной аромат с цитрусовыми и горьковатыми нотами. Сколько раз они уже целовались? Не больше десяти, но ни один из них не длился дольше минуты. Китнисс невольно хочет отстраниться, но Крейн удерживает ее и притягивает к себе. Поцелуй прерывается, а в следующие секунды она не успевает отреагировать, когда он перебрасывает ее через себя на кровать рядом и нависает над ней. Спальня плывет перед глазами, Китнисс приходится зажмуриться, чтобы потолок с тонкой лепниной и широкой хрустальной люстрой встал на место. Платье поднялось слишком высоко, оно чересчур узкое, и у нее не получается вернуть его обратно. Снова поцелуй, снова по всему телу разбегается незнакомое ей ощущение. Китнисс пока не слишком уверенно касается плеч Крейна, но теперь не для того, чтобы остановить его, а чтобы понять, продолжается ли сейчас реальность или она полностью потеряла сознание. Под ладонями оказывается плотная рубашка, но это еще не доказательство реальности. Она бы не смогла быть с ним настолько спокойной даже под наркотиком. Крейн с легкостью стягивает с ее бедер белье из черного кружева, этот жест отзывается тянущей болью внизу живота. Такое уже было, но только раз, на курорте. Тогда они зашли уже слишком далеко, не может быть, чтобы она искренне хотела повторить те минуты. Пока легкие поцелуи прямо под ухом, потом ниже на шее, не такие, какими ее награждают другие. Китнисс слышит свое тяжелое дыхание, кажется, что, если она его задержит, то совсем ничего не будет соображать. Ладонь Крейна опускается в самый низ, и уже она сама понимает, что он чувствует ее влагу. Как быстро. Не как тогда. Это совсем не то, что она ждет от себя. Она чувствует прикосновение к клитору, сознание полностью проясняется. — Сенека, — почти шепчет она со слабым протестом и неосознанно немного выгибается навстречу прикосновениям. — Хватит думать, Эвердин, — так же негромко отвечает он. Она втягивает воздух в легкие, когда сразу два его пальца входят в нее, сильнее разводит ноги. Она все еще не уверена, верно ли реагирует на такое. Не знает, до чего сегодня успеет зайти Крейн, и зачем ему повтор того случая из Четвертого. Перед глазами все снова плывет, кровать покачивается, потолок снова клонится влево. Она чувствует пока медленные движения внутри себя, чувствует, как горит кожа под поцелуями Крейна, и прикрывает глаза. Собственный стон прорывается неожиданно для нее самой. В голове туманно, как получасом ранее. Китнисс вяло пытается отстраниться и сесть, лишь бы все, чего она лишена, так и не дало о себе знать. Крейн удерживает ее, наркотик выдает очередную порцию эйфории, она сжимает его пальцы в себе, не в состоянии контролировать это. Через несколько минут он доведет ее до оргазма, и этим все закончится, как тогда. Китнисс сквозь пелену с непониманием замечает, что думает об этом с долей разочарования. Но лучше так, чем закончить в его доме по такому же сценарию, как с другими. Еще один стон, она хватается за плечо Крейна и за бархатное покрывало рядом с собой, с облегчением чувствует подзабытое с лета напряжение во всем теле, позволяет себе на эти мгновения отключить любые мысли. Громкий стон перед разрядкой, а потом ничего. Китнисс больше не чувствует в себе его пальцы. Она смахивает со лба упавшие спутанные пряди волос. И правда ничего дальше не будет? Боль от незавершенности тянет еще неприятнее, чем в самом начале. Не мог же Крейн не понять… Она нехотя открывает глаза, Крейн тут же разводит ее ноги пошире и расстегивает молнию на брюках. Одновременный страх и любопытство перемешиваются между собой. Она не знает, что сказать против, чтобы он остановился, но и не хочет, чтобы прекращал. Китнисс сжимает губы, не того она ждала от самой себя, когда ей запретили покидать Капитолий. В голове разом становится пусто — Крейн снова нависает над ней и мягко прикусывает кожу на шее. Ее тихий стон прерывается вскриком, он заходит сразу наполовину. Она впивается ногтями в его плечи, в ткань рубашки, ее глаза в неверии округляются. Китнисс замирает от знакомой боли, хочется свести колени и с облегчением узнать, что для нее здесь ничего, никогда и ни с кем не изменится. Следующий толчок — теперь Крейн входит почти полностью. На ее глазах выступают слезы, наркотическая пелена временно отступает, Китнисс успевает подумать только о том, что в следующий визит сюда она запрется в своей спальне, и никакие причины не заставят ее выйти до позднего вечера воскресенья. Еще несколько движений, на каждое из них она хочет вытолкнуть его из себя. Она упускает тот момент, когда боль начинает постепенно уходить, когда Крейн начинает скользить в ней свободнее. Один слабый стон сменяет второй, оставшееся трезвым часть сознания не хочет демонстрировать Крейну, что ей это хоть на сколько-то может нравиться. Но вряд ли он поверит ей. Боль отступает, остается только ощущение, которое при каждом толчке растекается внутри, медленно доходит до груди. Китнисс подрагивающими руками обхватывает плечи Крейна с новым для себя желанием, чтобы он не останавливался. О том, почему этим желанием она предает саму себя, она подумает позже. Внутри нее становится слишком горячо и влажно, Крейн входит в нее почти свободно, она ногами сжимает его бедра, лишь бы он не отстранился. Так и не снятое узкое платье мешает дышать. Крейн останавливается, Китнисс чувствует, как он тянет ее к себе, поднимая с кровати. Она громко вскрикивает — под ее весом его член входит в нее полностью до упора, а она оказывается прижатой к его груди. Она думает, что не удержится и упадет обратно, хватается за Крейна слабеющими пальцами. В нетерпении она движется навстречу его движениям, он входит в нее почти грубо, но с каждой секундой восторг все сильнее заслоняет остатки желания прервать это. Она бы и сама не остановилась, даже если бы прямо сейчас увидела по телевизору трансляцию Игр. Покусанные губы горят, Китнисс отвечает на поцелуй и чувствует во всем теле первую волну, которая достает до каждого нерва. Потом вторую, третью. Крейн сильнее прижимает ее к себе, она прислоняется лбом к его лбу, всхлипывает от напряжения и как будто чего-то острого, но непередаваемо желанного внутри себя. Она выгибается ему навстречу, и громкие стоны перемешиваются со сбивчивыми криками. Китнисс не знает, сколько это длится, она не уверена, что до сих пор находится в сознании. Еще несколько сильных рывков внутри нее — и Крейн кончает сразу вслед за ней. Напряжение быстро покидает ее, ее тело все еще по инерции немного сжимает член. Дрожащей рукой она убирает сетку растрепанных волос с лица. Голова немного проясняется, пульс по-прежнему стучит, как сумасшедший, платье все так же мешает вздохнуть поглубже. Китнисс ни о чем не хочет думать, кроме того, что она только что переспала с главным распорядителем. Сейчас, когда еще не прошла эйфория, ей трудно представить, что она совсем скоро будет думать о себе. Крейн наклоняет ее навзничь и возвращает обратно на кровать, кратко целует в висок и плавно выходит из нее. Ее бедра влажные, но она поскорее натягивает платье обратно. Все еще подрагивающие руки не сразу позволяют ей сделать это. На Крейна она не смотрит, только ждет, когда в ней проснутся ожидаемые чувства. Сожаление, разочарование и злость на саму себя за то, что позволила себе расслабиться, и на Крейна — за то, что позволил им двоим зайти настолько далеко, насколько это возможно. — Вы сегодня останетесь или будете у себя? — спрашивает Крейн, не смотря на нее. Он уже застегнул брюки и сейчас больше увлечен телефоном. Китнисс поворачивает голову в его сторону, старается рассмотреть хоть что-то, кроме будничного отношения к тому, что только что было. У него никогда не было к ней симпатии, неужели он так и продолжит изображать спокойствие вместо раздражения или такого же разочарования только оттого, что она по-прежнему не знает, как и не умеет взять на себя инициативу? — Китнисс. Вопрос, по-моему, не сложный, — Крейн что-то печатает в телефоне, она надеется, что не о прошедшем часе. — Мы договаривались, что этого не будет между нами, — она садится и накидывает покрывало себе на ноги, чтобы опять не чувствовать себя голой перед ним. — Неужели не понравилось? — он фальшиво удивляется, а ей впервые хочется прекратить эти выходные, чтобы больше не видеть ни его, ни эту спальню. — Я не об этом. — Я знаю, — он кладет телефон на прикроватный столик. — Но обстоятельства меняются, как вы, наверное, в курсе. — Что же это за обстоятельства, из-за которых вас вынудили спать со мной? — Не вынудили, не придумывайте. Вы правда ни разу за все время не предполагали такой исход? — он ложится рядом с ней на кровать, Китнисс внимательно следит, чтобы он не оказался слишком близко к ней. Она не хочет отвечать. Конечно, догадывалась, что такое когда-нибудь произойдет между ними, но надеялась на то, что не сдастся просто так. Что он заставит угрозами, обманом или каким-то еще образом, которые так распространены в Капитолии. Надеялась, что пройдет достаточно времени, чтобы она свыклась, но не забыла, кто он и кто она. Наркотик от Уимсвика не дал ей соображать тогда, когда это надо. Но не настолько, чтобы соглашаться лечь в постель с главным распорядителем без любого сопротивления. Она даже ни разу не оттолкнула его, и теперь ей кажется, что он вряд ли стал бы удерживать ее. Кажется, те смешанные чувства, которые начинают наваливаться, сейчас раздавят. Это можно назвать предательством? Крейн — ее клиент, она не может отказать ему. Понял бы ее Гейл, если бы узнал? А Хеймитч? А Прим? Если бы она постаралась остаться нечувствительной ко всему, что он делал? Если бы она не выпила вино с наркотиком? Китнисс ждала от себя большего, чем реакция на прикосновения Крейна. — Это всего лишь секс, Китнисс, — он говорит с такой интонацией, как будто десятый раз объясняет ей очевидное. — К слову, Тиберий был совершенно не прав на ваш счет. Да и целуетесь вы теперь гораздо лучше. Китнисс сжимает зубы. Потом молча отбрасывает с себя покрывало и встает с кровати. Наркотик уже почти перестал действовать, но ее чуть ведет в сторону. Она находит в себе силы дойти до двери, проходит мимо оставленных ею туфель. Она противна самой себе, и это только начало. Ей хочется, чтобы ее поскорее вывернуло, словно это избавит ее от прошедшего часа, вернет все так, как было до ее приезда в этот пентхаус. Крейн сегодня достаточно поразвлекался, пусть в следующие два дня даже не пытается достать ее из комнаты.