Арены Архитектора

— Вы когда-нибудь были на балете? — Крейн задает вопрос Китнисс, как только она садится напротив его рабочего стола в кабинете. Безгласая ставит рядом со стопкой папок позолоченную трехъярусную вазу с разноцветными макарунами. Она берет один и вспоминает увиденные когда-то постеры. — Нет, ни разу. — Какое упущение, — он задумчиво перелистывает несколько страниц в тонкой папке. — В таком случае, поздравляю, ближе к концу декабря посетим традиционную постановку. Все будут ждать наше совместное появление. — А что за постановка? — «Сон в новогоднюю ночь». Одна из немногих, которые уцелели с допанемских времен. Будет красиво, как всегда. Из моей семейной ложи все замечательно видно, вам понравится. Семейная ложа. Еще одно излишество, которое в высших кругах принимают, как должное, и говорят об этом невзначай. За панорамным окном кабинета плавно падает снег большими хлопьями. Когда они с Гейлом охотились, то на снег обращали внимание только для того, чтобы выследить добычу. Сейчас у нее достаточно времени, чтобы смотреть на него и больше ни на что не отвлекаться. Китнисс с ногами забирается в кресло и обхватывает руками колени. Замшевые балетки остались в ее комнате. Когда она случайно проговорилась перед Эффи о том, что ходит без обуви в доме главного распорядителя, пришлось выслушать часть наставлений о том, насколько это непозволительно в доме и в присутствии Такого Человека. Вторая часть наставлений была прервана обещанием больше так не делать. От театра с балетом Китнисс не ждет ничего, что могло бы ее порадовать. Слишком уж отличаются их с Крейном понятия о «вам понравится». Для каждого мероприятия — свои многочасовые сборы, и театр — не исключение. Китнисс еще раз всматривается в свое отражение в напольном зеркале, и в ее памяти всплывают слова «Но это не я», сказанные ею Цинне незадолго до ее интервью. После Шлака — в Капитолийский театр. Путешествие, которое не хотелось бы проходить. Она много раз видела это огромное здание с высокими белоснежными колоннами, широкой лестницей и фонарями с тремя светильниками на ажурных столбах по обе стороны от нее. И, конечно же, флаги Панема, куда без них. Здание тянется почти на весь квартал, а ее опять будет окружать цветное море капитолийцев. Она не хочет ехать, ничего не ждет от приводившей всех в восторг постановки. Но ей нравится бархатное темно-зеленое платье-бюстье в пол, которое было заказано Цинне полмесяца назад, сразу после новости о сегодняшнем выходе. Китнисс нервно еще раз поправляет ожерелье из белых бриллиантов и платины и отходит к окну. Уже почти полностью стемнело, идет редкий снег, а освещенный всеми цветами иллюминации Капитолий во всю готовится к Новому году. Это значит, что в следующие две недели она будет пользоваться еще большим спросом, чем всегда. Все станут задавать ей вопросы про комплект из ожерелья, серег и браслета и восторженно вздыхать. Крейн подарил ей это все к пятнадцатому декабря, Дню национальных героев Панема. Должно быть, в насмешку, потому что победителей Игр этот праздник не касается, только погибших защитников столицы во время Темных дней. Правда, в ту минуту он был абсолютно серьезен. Эффи с восторгом назвала подарок произведением искусства, но и без слов понятно: выверенный простой дизайн и множество карат восхитят кого угодно. Чтобы произвести еще больший эффект, наверное, надо носить с собой ценники. Вряд ли Крейн отдаст их. Ноги больно сдавлены в новых туфлях. В этих каблуки почти три с половиной дюйма. Похоже, самый верный ее почитатель решил, что ее пора приучать к шпилькам. Собранные назад волосы неприятно тянут кожу. Китнисс несколько раз глубоко вздыхает, как ее учил психотерапевт. Это всего лишь выход, такой же, как и множество до сегодняшнего дня. Потом они поедут в клуб, долго там не задержатся. Остается потерпеть до часа ночи. Китнисс прислоняется лбом к стеклянной стене, она оказывается теплой, несмотря на зиму. Рядом с ней на стекле тут же появляется прогноз погоды. Минус два градуса, пасмурно, снег, ночью усиление ветра. Столько поводов для капитолийцев, чтобы пожаловаться на сухость кожи… Ей сейчас легче думать о чем угодно, лишь бы не вспоминать тот октябрьский вечер. До середины ноября он был фоном для всех ее мыслей. Это было странно, слишком не похоже на нее, зато слишком похоже на предательство всего, что ей дорого. Зачем она сдалась, если была в себе? Крейн был немного пьян, Уимсвик за полтора часа до приезда дал ей какие-то легкие таблетки, и она жалеет, что не может винить их полностью. Летом на курорте Крейн сказал, что она поймет Эффи. Самое страшное, что она Эффи поняла. Он опять сдержал слово, и лучше бы этого не делал. Китнисс сжимает губы, когда вспоминает, как одна за одной волны пробегали внутри ее тела, и она, с силой закрыв глаза, сжимала дрожащими руками рубашку Крейна или покрывало. Финал отдался неожиданно приятной болью, она презирает себя за то, что ей понравилось. Пришлось признать это совсем недавно, когда кто-то из приятелей Крейна толкнул ее на кровать, заставляя упасть на колени, а она запоздало подумала, что воспоминания о том вечере, может быть, смогут помочь пережить ближайшие два или три часа. И потом еще столько же. Китнисс невольно проводит пальцами по шее под ухом и опускается немного ниже. Ничего, ни единого намека на отголоски той чувствительности. Кроме того, что за несколько минут пальцы стали ледяными. Подразумевалось ли с самого начала, что каждое ее свидание с богатыми капитолийцами должно быть похоже на то, что произошло тогда между Крейном и нею? Никого это не волнует, даже ее саму. Она по-прежнему не знает, правильно ли полностью терять над собой контроль или что-то от сознания должно оставаться. Он не остановил ее ни на курорте, ни тогда, в его спальне, хотя она, скорее всего, оставила на его плечах много царапин. С привычным ожиданием намека на тот вечер приходит паника. Ей давно пора отвыкнуть, но она теперь вынуждена следить за каждым его жестом, чтобы на этот раз вовремя уйти к себе. — Вы готовы? — Крейн входит в ее комнату, Орден Панема через правое плечо на нем на секунду возвращает ее к разговору с Финником на открытии Квартальной арены. Пурпурный муар на чернильно-синем цвете костюма выглядит красиво. — Да, — Китнисс видит, как вслед за ним заходит безгласая с большой коробкой и ставит ее на кровать. — Небольшой сюрприз, — поясняет Крейн, — подойдите, — он отбрасывает крышку и достает белоснежное манто. — Оно из студии Цинны? — Китнисс не верит, пока не замечает мерцание редких «звездочек» среди меха. — Вы же сказали, что оно вам понравилось, — он небрежно набрасывает манто на ее плечи. Китнисс хочется утонуть в окутавшей ее мягкости. Она не дает себе расслабиться и посылает Крейну вопросительный взгляд. — Из всех дизайнеров вы выделяете только Вога — запомнить данное не составляет труда. Она закутывается в манто получше. Еще одна история для интервью, достойная больших журналов. И за ней — целых два выхода за вечер. Ей почти невыносимо хочется приблизить минуту возвращения из клуба.

***

Показная роскошь и торжественность режут взгляд так же, как и неестественно белоснежная рубашка Крейна. Он ведет ее по коридору, отделанному лепниной с позолотой, здоровается со знакомыми, а Китнисс в сотый раз за вечер становится тоскливо под их оценивающими взглядами. Она осматривается вокруг настолько, насколько может, и ненадолго отвлекается на небольшие золотые скульптуры на низких колоннах, державшие хрустальные подсвечники. Свет и радужные блики от них рассыпаются по стенам из розового мрамора и падают на красные бархатные шторы напротив. Потолки расписаны картинами с людьми в странных древних одеждах. Их освещают огромные витые люстры, тоже из хрусталя. Слишком много всего, слишком все вокруг снова и снова отличается от того, чего ее лишили. Сегодня время тянется совсем медленно, балет будет длиться больше двух часов, всем интересно увидеть ее реакцию, посмотреть, что в ней осталось от дистриктов и сколько теперь в ней Капитолия. Обычное неумеренное внимание, и отчего именно сейчас ее настроение с каждой минутой падает все ниже, чем всегда, она предполагать не спешит. Иначе можно напомнить себе об очередной безрадостной причине. Разодетые капитолийцы все прибывают, Крейн передает Китнисс программку, на которую она почти не обращает внимание. Потолок с нарисованными людьми в бесформенных длинных платьях привлекает ее больше. Они застыли по всему периметру как будто во время какого-то торжественного момента, многие из них держат букеты или гирлянды из цветов, вокруг них розово-золотистые облака, а посередине, на ясно-голубом небе, — золотой герб Панема, от которого во все стороны исходят мягкие лучи света. — Этот плафон появился здесь при президенте Димстэле, — Крейн замечает, как она безотрывно смотрит наверх. Такое даже в Капитолии мало где увидишь. — Как и почти все остальные. Называется «Триумф Панема». — Люди на нем странно одеты. — Димстэль увлекался древним искусством, здешние плафоны, насколько мне известно, отчасти списаны со старых фотографий. На площадке посередине широкой мраморной лестницы с мраморными резными перилами какая-то капитолийка подбегает к Китнисс, чтобы восхититься манто и бриллиантами. За ней следуют еще несколько, становится трудно дышать, Китнисс делает несколько глубоких вздохов, лишь бы неприятный ком в груди перестал давить все сильнее. Кажется, препараты, выписанные психотерапевтом, бессильны против напора фанаток и стремления узнать, сколько стоили бриллианты на ней. — Я… я не знаю, — Китнисс растерянно и вынужденно улыбается каждой из них, со всех сторон слышны вздохи восторженного умиления, недалеко виднеются вспышки фотоаппаратов. Крейн мягко вытаскивает ее из образовавшейся толпы и указывает налево от каких-то двустворчатых темных резных дверей. Ком в груди немного расслабляется. Безгласая открывает перед ними другие двери, еще немного левее. Крейн пропускает Китнисс вперед, и она останавливается, едва перейдя порог. Отсюда видна не только сцена, но и весь зал в красно-золотых оттенках. Все это сейчас разбавляется прибывающими разноцветными зрителями, но слишком красиво и торжественно, чтобы обращать внимание на слова Крейна о том, что он отойдет на минуту. С соседних лож слышатся голоса, Китнисс считает, что к парапету ей сейчас подходить не стоит — так ее заметят не сразу. Рядом с двумя креслами на витых ножках стоит круглый столик с алкоголем и пирожными на золотом подносе. Кроме нее с Крейном здесь сегодня никого не будет, хотя может поместиться не меньше десяти человек. Здесь такие же хрустальные подсвечники, как и по всему театру, и плафон на потолке. По обеим сторонам от входа стоят два дивана в таком же стиле, что и кресла, рядом с одним из них — та же безгласая в красном, которая открывала им дверь. Опять в голове звучат слова Эффи «вписывается в интерьер». — Китнисс, моя красавица! — Цезарь в темном жаккартовом костюме с блестками приобнимает ее за плечо и прогоняет отяжелевшие мысли. — Заглянул к вам на минуту. Ты великолепна, знаешь? О тебе все говорят. — Почему обо мне, а не о балете? — она вымученно улыбается. — Этот балет ставят уже лет двести — президент любит традиции, а ты — всегда сенсация, дорогая. — Президент тоже будет сегодня здесь? — Китнисс спрашивает слишком настороженно для окружающего веселья и торжественности. — О, нет. Тридцатого декабря он посетит оперу «Восход солнца» про основание Панема. Она по-настоящему бесподобна, а как в главной роли смотрится Лигариан Страйхэм! Ты должна увидеть это. — Я мог бы догадаться, что ты здесь, — Крейн заходит в ложу как раз в тот момент, когда звенит первый звонок. — Пришел поздороваться с моей любимой победительницей. Ты видел Агриппину Майлз? Опять этот ее парик… — он неприязненно морщится. — Даже другой оттенок ее не спасает. Цезарь уходит перед вторым звонком, Китнисс садится в кресло и, чтобы не встретиться ни с кем взглядом из соседних лож, открывает программку. Это какая-то сказка. Ничего удивительного, капитолийцы часто похожи на детей. Но Крейн, смотрящий сказку?.. — Расслабьтесь, Китнисс. Вы в театре, а не на параде, — он садится справа от нее, наливает вино в их бокалы и подает один ей. Китнисс делает маленький пробный глоток и морщится от кислого привкуса. Есть что-то ненормальное в том, чтобы пить такое по своей воле и за огромные деньги. Она берет щипцы для сахара и бросает в бокал два кубика. Потом встречается с насмешливым взглядом Крейна. — Если вы хотите, чтобы я это пила, то лучше попросите больше сахара. — Пирожные здесь, по-вашему, для кого? Китнисс ставит бокал на поднос рядом с небольшими, в несколько слоев, квадратными пирожными и осторожно берет одно из них. — В детстве вам нравилось здесь? — В театре? На некоторых операх я незаметно уходил к диванам, чтобы поиграть на телефоне, но такое было нечасто. Однажды один мой приятель чуть не упал из этой ложи во время антракта. Наверное, в тот раз ему было слишком скучно. Второй звонок заставляет капитолийцев зашевелиться и разойтись по своим местам. Китнисс совсем некстати вспоминает свои мысли в тот день, когда она приехала в студию Цинны и увидела там белоснежное манто. Ее догадки сбылись. Манто теперь у любовницы богатого капитолийца. Который в октябре как будто еще раз лишил ее девственности. Кислый привкус вина во рту становится еще кислее, она откусывает сразу половину от пирожного. — Если вам будет что-то непонятно — спрашивайте, — говорит Крейн и кладет локоть на парапет. Китнисс доедает пирожное и снимает узкие туфли. Здесь все равно никто не увидит. Она ставит уставшие ноги на мягкий ковер и решает промолчать весь балет — она никогда не видела ничего подобного, так что непонятно ей будет все. Третий звонок, в зале начинает плавно гаснуть свет, разноцветное море капитолийцев замолкает. Они аплодируют вышедшему дирижеру с бордово-синими волосами. Дирижер плавно взмахивает кому-то руками, и так же плавно под музыку поднимается тяжелый занавес, вышитый золотом и серебром. Актрисы в светлых полупрозрачных платьях вращаются и летят в прыжке. На них одежда, кажется, сделанная под костюмы еще допанемской эпохи. Красиво, но слишком бесполезно, если вспомнить, чем Китнисс занималась в Двенадцатом почти целыми днями. В такое время она обычно распределяла то, что осталось после охоты и продажи в Котле, на ближайшие дни или пыталась более-менее отремонтировать что-то из одежды. История глупая: изобретатель показывает гостям манекенов в разных костюмах, которых заставляет двигаться. Гости в нежных кремовых нарядах с восторгом бегают за ним по сцене под переливчатую нежную музыку и просят показать что-нибудь еще. Они совсем как капитолийцы в богатом доме перед большим праздником. А Крейн всегда как тот изобретатель, который каждый год делает что-то особенное, долгожданное, пока за стенами праздничного дома собирается темнота и колючий мороз. Китнисс безотрывно следит, как светловолосая девушка танцует с манекенами. Это невесомые танцовщицы в таких же невесомых бледно-розовых, почти белых, платьях с пышными юбками. И это по-прежнему Капитолий, Китнисс не сомневается, что так красиво показана чья-нибудь галлюцинация. Хотя Крейн и говорил, что балет был сочинен очень давно, еще до появления Панема, в старом мире, ей все равно кажется, что он — воплощение столицы и еще один способ отгородиться от дистриктов. Только персиково-пастельные оттенки, только грациозные жесты, никакой суеты, мягкая музыка и ничего лишнего, что отвлечет на действительность. Китнисс незаметно переводит взгляд на другие ложи и балконы. Сытые разукрашенные лица, наполненные гордостью за свой статус и свои финансы, полуулыбка на губах, выверенные этикетом жесты. На людях вся эта верхушка никогда не делает ничего, что выбилось бы из образа. «Неискренняя естественность» — так Цезарь как-то назвал образ их поведения. Безразличие и возмущение во взгляде ко всему, что может нарушить привычный образ жизни и заставит чувствовать себя неуютно. Всему этому капитолийцев учат с самого рождения, они впитывают это каждый день через шоу, передачи, школу, визиты к друзьям. Им стараются подражать победители богатых дистриктов. Она замечает, как они выглядят рядом со своими клиентами, пытаясь скопировать беззаботность и пресыщенность. Такое всегда было жалким. Уж лучше после охоты в осеннем влажном сером тумане бежать в Котел за покупками, чем в роскоши пытаться быть похожими на своих хозяев. Сейчас кто-то так же думает о ней, теперь сидящей в дизайнерском платье в Капитолийском театре. Это не тот ход мыслей, который следовало бы прокручивать в голове снова и снова, пока наблюдаешь за балетом. Еще один взгляд на зрителей и потом снова на сцену. Прим точно понравилось бы. Она бы ни за что не растрачивала себя на такое медленное уничтожение и нашла бы в себе силы отвлечься на красоту и сменяющие друг друга мелодии. Потом прошла бы целая неделя, когда без умолку упоминалась бы эта постановка. Китнисс представляет сияющую Прим, и на ее губах проступает грустная улыбка. Она всегда знала, что сестра гораздо сильнее нее. Она бы смогла найти сегодня много светлого и вдохновляющего, но сама Китнисс не может отделить сказку на сцене от столичного тщеславия. Так и не смогла до самого конца первого акта. — У нас двадцать минут, — говорит Крейн, когда занавес опускается. — Ответите на пару вопросов Цезаря. Интервью? Китнисс растерянно смотрит на сцену, потом снова на Крейна. Он уже встал и отвечает на сообщение в телефоне. Что говорят о театральных постановках? Девушка танцевала с парнем под медленную музыку — что она может сказать об этом? Красиво, но говорить об одном и том же тысячью словами — занятие для тех, кому всегда нечем заняться, кроме подбора нужных слов. Она надевает туфли, которые, кажется, стали еще уже, чем час назад, и направляется за Крейном из лоджии. Они тут же попадают в толпу капитолийцев, которая непрерывно что-то говорит, каждый делится своими впечатлениями и последними сплетнями. Эти капитолийцы из окружения Крейна, самые громкие фамилии, та самая верхушка — именно к ней так стремится Эффи. — Не потеряйтесь, — Крейн приобнимает Китнисс за талию и медленно ведет куда-то сквозь толпу. Ей хочется хотя бы немного увеличить расстояние между ними. Кажется, что они стали слишком близки, и это ей не нравится. Каждое такое прикосновение переносит в тот самый вечер, и она с опасением ищет начало того, что снова может повторить его. Конечно же, прямо сейчас ничего не случится, Крейн всего лишь подводит Китнисс к празднично оформленной блестящей витрине с высокой аркой из белых, розовых и красных роз. Рядом стоит Цезарь с микрофоном и что-то говорит в окружении камер. Один оператор делает знак, и он поворачивается к ним. Она по-прежнему не знает, что ей говорить. — Улыбайтесь, Китнисс, — Крейн мягко подталкивает ее вперед, чтобы она попала в кадр, а сам становится рядом с операторами. — Китнисс, наша дорогая победительница, счастлив видеть тебя сегодня здесь! — Цезарь вполне искренне встречает ее даже сейчас. — Как настроение? Совсем скоро Новый год! — Мне здесь так нравится, Цезарь! Я в восторге! — она находит в себе силы широко улыбнуться для большей убедительности. — А как тебе балет? — Очень красиво, я так благодарна мистеру Крейну за то, что он сегодня взял меня с собой. — Не ошибусь, если скажу, что он принял участие в создании твоего образа. — Да, у мистера Крейна замечательный вкус, этот комплект от Элайнелли… у меня нет слов! — Он поразительный, да? — Цезарь сначала обращается к одной из камер, а потом — к Китнисс. — Скажи это, чтобы слышали все! — Поразительный, — Китнисс уговаривает себя кивнуть — дольше антракта интервью не продлится. — А эти бриллианты? Бриллианты — тоже, конечно же! Их совместный смех — у Китнисс нервный — сопровождается шквалом щелчков фотоаппаратов. — Я уверен, весь Панем сейчас в не меньшем восторге! Они в прямом эфире на всю страну?.. Цезарь говорит что-то еще, а ей остается только улыбаться. Ее сейчас видят Прим и Гейл. Как он может поверить во что-то еще, если каждый день видит доказательства того, как она довольна столичной жизнью? Наверное, давно пора перестать думать об этом, но она не представляет, как можно отогнать от себя разочарованный взгляд Гейла, когда она опять на экране улыбается в дизайнерском платье и бриллиантах. — Неплохо, — вполголоса говорит Крейн и снова мягко прижимает ее к себе. — Пойдемте, антракт скоро закончится. — Интервью показывают и в Двенадцатом? — спрашивает Китнисс, хотя не хочет услышать ответ. — Двенадцатый входит в состав Панема, как вы знаете. — Какое трогательное признание, мисс Эвердин! — две капитолийки вздыхают в умилении, кто-то касается ее плеча и руки, Крейн учтиво кивает этим двоим. Китнисс с усилием проглатывает ком в горле. Сейчас семейная ложа Крейна кажется ей самым безопасным местом, которое ей доступно. Она с самым хмурым видом садится в кресло, едва дверь лоджии закрывается за ними. — Что так вас тронуло на этот раз? — он с безразличным видом смотрит, как она скидывает с себя туфли и садится в кресло. — Не важно, — мрачный голос совсем не подходит под кричащую вокруг роскошь. Она сильнее запахивает на себе манто, как будто оно скроет ее ото всех, кто хотел бы сегодня убедиться в том, что «любимица главного распорядителя» начала собирать бриллиантовую коллекцию. — Не забудьте выпить назначенные препараты перед клубом, после балета мы задержимся здесь совсем ненадолго. Глупая история продолжается во втором акте. Парень водит девушку по дворцу все в тех же розово-персиковых тонах, потом они танцуют среди манекенов в разноцветных платьях. Потом еще танцуют, теперь одни. Нет, Крейн что-то путает. Что-то настолько бесполезно-красивое могли придумать только в Капитолии. Иначе те, среди которых она сейчас живет, не обратили бы внимание на балет. Она отгоняет от себя мысли о коротком интервью. Она выглядела полной дурочкой, но еще есть надежда, что Гейл его не увидел. В Двенадцатом телевизионный сигнал хорошо ловит только в период Голодных игр. Капитолий никогда не расщедрится на лишнее электричество ради того, чтобы шахтеры посмотрели на балет и его зрителей. До конца второго акта Китнисс приходится считать минуты. Если бы она ушла на один из диванов, что за ними у стен, как делал Крейн в подростковом возрасте, он бы сильно рассердился? Китнисс глубоко вздыхает — она так и не привыкла к показному безделью. Сегодня слишком сложный день, эти два с небольшим часа почти выматывают ее. Новая обстановка никогда не становилась для Китнисс привычной быстро. Она прикрывает глаза, только чтобы представить, как падает на свою кровать в пентхаусе Крейна и не видит никого из этого зала. Девушка на сцене просыпается в первое утро Нового года и плавно вращается в танце в белом полупрозрачном платье. Последний торжественный аккорд — и занавес опускается под аплодисменты. Разноцветное море партера начинает шевелиться и увлеченно разговаривать. Китнисс нехотя надевает туфли. — Нас будут ждать этажом ниже, — Крейн встает и подает ей руку. Китнисс так же нехотя позволяет помочь ей — высокие каблуки все еще не оставляют ей выбора. Какой-то сотрудник театра ведет их по мраморной лестнице вниз, к залам меньше, чем те, где обычно перед постановками собираются зрители. Здесь, кажется, проводятся какие-то мероприятия. Еще одни резные двери, такие же тяжелые красные с золотом шторы на окнах, светильники, уложенный узором паркет. Сотрудник театра исчезает на секунду, затем подходит к Крейну и передает ему большой букет из красных роз. — Китнисс. Не хмурьтесь. Я не хочу лишних вопросов, — ровным голосом говорит он. — Мы готовы, — он кивает двум миротворцам, и они распахивают перед ними двери. В соседнем зале собралась толпа репортеров с операторами, та самая прима, на ней сейчас то платье, в котором она танцевала в самом конце балета. Рядом с ней — директор театра, нескольких танцовщиц и парочка капитолийцев с важным видом. Бесчисленные вспышки сразу с двух сторон снимают, как Крейн подходит к приме, и как она искренне польщена таким вниманием. — Мои восхищения, — с полуулыбкой говорит он ей и подает букет роз. Треск от камер фотографов усиливается — ни один момент встречи не должен быть упущен. — Мисс Сонфайл, сегодня вы поразили нас всех, браво, — он аплодирует, к нему присоединяются другие. Прима польщенно улыбается и делает театральный реверанс. Они о чем-то негромко разговаривают, снова щелкают камеры. Хотя событие самое заурядное — главный распорядитель присматривает — или уже присмотрел — еще одну любовницу. Такое случается каждый день, но завтра эти фотографии все равно окажутся на обложках журналов. С Крейном связано столько похожих историй, что вспоминаются именно они, когда он обращает внимание на очередную капитолийку. Виринея переводит счастливый взгляд с него на Китнисс, снова приходится отыгрывать нужные эмоции. Все настолько довольны, что никто не замечает ее нарастающей паники и измотанности от праздной толпы. Препараты от психотерапевта не подходят для визитов в театр. У нее еще остались другие, заказанные в аптеке, в доме, где находится ее квартира. Это дает слабую надежду на то, что она сегодня продержится.

***

Лифт трогается вниз, Китнисс плечом прислоняется к стене из полированного матового металла. Ноги все еще болят в туфлях, зато волосы теперь не стянуты шпильками с драгоценными камнями. Темно-синее платье переливается нашитым на него блестящим бисером и, наверное, хорошо сочетается с темно-бордовым костюмом Крейна. Китнисс в последний момент успела взять успокоительное. К десяти вечера они должны приехать в клуб, чтобы опять заставлять ее улыбаться любому, кто присматривает ее для своего вечера. В чем сам Крейн видит цель визита ей все равно. Через два или три часа день закончится, и она закроется в своей комнате с безе с вишней и белым шоколадом, которое ей недавно понравилось. Она достает из потайного кармана платья начатый блистер с успокоительным, и уже от этого ей становится немного легче. Бледно-желтая капсула уже почти падает на ладонь. К счастью, их не надо запивать. — Что это? — интонация голоса Крейна ей не нравится. Китнисс поднимает на него взгляд. Он слишком серьезен в ожидании скорого веселья в клубе. — Мое успокоительное, — она старается выглядеть невозмутимо, но не успевает донести капсулу до рта. — Дайте-ка, — Крейн отнимает у нее блистер, она роняет капсулу и от досады ей хочется выругаться, как Хеймитч. — Вы сами говорили мне принять… — Китнисс тянется за успокоительным, как за луком, который гарантирует ей выживание в Играх, но Крейн отстраняет ее, а в следующую секунду она видит его изумление. — Откуда это у вас? — он поворачивает к ней блистер стороной, на которой на порванной фольге виднеется название. — Выписал психотерапевт? — Заказала в аптеке. Крейн нажимает на кнопку, и лифт мягко останавливается на восемнадцатом этаже. «Экстренное торможение» — слышится женский голос из динамика. — И вы это принимаете? «Конастифол»? Эвердин… Китнисс незаметно для самой себя делает шаг назад — в наступившей и отчего-то пугающей тишине кажется, что Крейн едва сдерживает себя. Он делает глубокий вздох и как будто не знает, что сказать. — Вы… Скажите, вы хотите довести меня? — спрашивает он слишком спокойно. — Это только успокоительное. — «Только успокоительное». Желаете, чтобы вся страна завтра читала по вам некролог? — Крейн делает шаг в ее сторону, упирается ладонью об обшивку рядом с ее головой, и Китнисс приходится вжаться в стену. — Оно несовместимо с алкоголем, Эвердин. Шесть жертв, еще двое в коме. Только не говорите мне, что вы не знали. — Я… я не знала, — в груди что-то падает, когда она вспоминает, как еще вчера один из министров сунул ей в руки бокал с коньяком, а ей пришлось выпить. «Конастифол» она приняла за три часа до встречи, решив не откладывать. Какая удача. Сильную тошноту сразу после отъезда из дома министра она проигнорировала — ее часто тошнит после подсыпанных в алкоголь наркотиков. — Не врите мне, Эвердин! — видимо, нервы Крейна понемногу начинают сдавать. — Вся столица говорит, и вы… не в курсе? Я рассчитывал, что вы самую малость умнее, но, видимо, все это время был не в себе. — Я не знала! — громче повторяет она из-за поднимающегося страха. Ей хочется оттолкнуть его, но кажется, что так станет только хуже и он не остановится на одних словах. — Вы рассчитываете, что я вам поверю? Вы настолько ненавидите меня, что решили покончить с собой, лишь бы досадить мне?! Не ожидал. Подставить меня хотите? — Я уже сказала, что не знала об этом, мистер Крейн! — Не пререкайтесь. Думаете, раз переспали со мной, у вас появились привилегии?! Зачем он напомнил? Октябрьская пятница и то, что могло случиться по ее вине, в который раз за сегодня доводят ее до тихой паники. Ей слишком жутко находится в лифте, кажется, что они оба забудут этот разговор, стоит ей убраться отсюда как можно скорее. — Я никуда не поеду, — говорит она и чувствует, как начинает немного задыхаться, а в глазах темнеет на пару секунд. Еще немного — и ее стошнит прямо здесь. — Никто вашего согласия не спрашивал, — Крейн отстраняется и убирает блистер во внутренний карман пиджака. — Извольте делать то, что от вас требуется. Он прохаживается до стеклянной стены лифта и обратно к дверям, то ли чтобы успокоиться, то ли пытаясь принять какое-то решение. Устраивать скандал прямо в лифте, где их могут услышать, он точно не будет — не позволит воспитание. Такое, в отличие от ежегодных убийств, здесь не приветствуется и осуждается. — Где эта аптека, в которой вы делали заказ? — уже спокойным голосом наконец спрашивает Крейн, видимо, что-то обдумав. Китнисс молчит и старается дышать медленно и глубоко, чтобы прошла тошнота. Понятно, что Крейн никогда не будет задавать ей вопросы просто так. Она обхватывает себя руками в надежде прекратить накатившую мелкую дрожь. Девушка с нежно-зелеными волосами и несколькими васильковыми прядями, работавшая в этой аптеке, всегда приветливо улыбается ей и никогда не пристает с просьбами дать автограф или поговорить о последних сплетнях. — Эвердин. Я все равно узнаю. — На проспекте Основателей Панема, — Китнисс смотрит в пол, и слабая надежда на то, что девушка из аптеки все еще в безопасности, уничтожается с каждой секундой. — На первом этаже вашего дома? Она заставляет себя кивнуть. Крейн молчит, опять отходит к панорамной стене, оборачивается к ней. — И долго вы это пьете? — Полторы недели. Скорее всего, подсчет того, сколько раз за этот срок она могла убить себя, легко может привести его к истерике. Она и сама не далека от такого. Но Крейн только еще раз глубоко вздыхает и нажимает на кнопку подземного паркинга. — Если я сегодня услышу от вас хоть слово, винить вам придется только саму себя.

***

— Сенека, я заказал нам восхитительный коньяк, ты обязан попробовать! — Лаберий Брин выхватывает у подошедшей безгласой бутылку и сам разливает коньяк по бокалам. — Мисс Эвердин, вы тоже! Лаберий протягивает ей бокал, Сенека с натянутой улыбкой смотрит, как она нерешительно берет его и не спешит следовать совету. Он откидывается на спинку дивана, одна музыка сменяет другую, две стриптизерши останавливаются на сцене прямо перед их столиком. Сенека отпивает немного коньяка в надежде сменить мысли о сцене в лифте на что-то менее нервирующее. Его просчет. Эвердин не свойственно беспокоиться об общественной жизни, надо было лишний раз убедиться в том, что она в курсе новостей об отравлениях. Но не стоит брать всю вину на себя, не интересоваться жизнью вокруг, особенно, в ее положении, — мало что может сравниться по глупости с подобным безразличием. Ей совсем неинтересны инструкции к тому, что она пьет? И та недалекая из аптеки… Она все знала и все равно рекомендовала «Конастифол». И кому рекомендовала… Великий Панем, получится ли сегодня думать о чем-то другом? Вряд ли — Эвердин сидит вплотную к нему. — Ну что Виринея Сонфайл? — Лаберий с готовностью слушать опускается на диван с другой стороны. — Пересказать тебе балет? — Балет! Великий Панем, не пытайся отвлечь меня. Как она вне сцены? Сенека смеется, а Лаберий обиженно хмурится. — Судя по всему, весьма неплохо, раз ты дотащил ее до примы. — Да, примерно так, мой друг. Видишь, ты сам все знаешь. — Нелегко жить на одних догадках. Эй, ты! — Лаберий останавливает безгласую. — Твердые сыры и паштет, быстро! — Я не буду сегодня много пить, — говорит Сенека и отдает ему бокал, сделав только три глотка. — А, ждет интересная ночь, да? — он приваливается к плечу Сенеки и с неприкрытым намеком смотрит на Эвердин. Какой наивный. — Президент может вызвать для финального годового отчета в любой момент. Год назад он уже так делал. — И ты был совсем не в состоянии? — Лаберий слишком очевидно со смесью неверия и изумления представляет себе эту аудиенцию. — Пришлось экстренно вспоминать, что мне советовал мой врач для таких случаев. — Мисс Эвердин! Ну попробуйте! Вам-то не надо во дворец! — он ненадолго переключает внимание на Эвердин, которая так и не отважилась отпить хоть глоток. Наверное, все еще находится под впечатлением. Если она, конечно, не выпила «Конастифол» еще и перед выходом. — Так, и что твоя аудиенция? Пронесло? — Длилась недолго, — неохотно отвечает Сенека. Конец прошлого года вспоминать он не хочет — тогда как раз шли разговоры о том, когда именно он начнет покупать Эвердин и обеспечивать ей передышку. Догадался ли президент? Должно быть, он повеселился, представляя, как главный распорядитель пытается прийти в адекватное состояние. Лучше об этом не думать лишний раз. — Ну и слава Панему! — заключает Лаберий и берет кусочек сыра на шпажке с подноса, который только что едва успела поставить перед ними безгласая. — А, кстати: вон та, — он указывает на одну из стриптизерш, — моя любимица. Раз уж ты сегодня не планируешь пить… — Благодарю, Лаберий. Как ты верно, заметил, меня уже ждет интересная ночь, — Сенека говорит с усмешкой и чувствует, как напряглась Эвердин. Теперь он хотя бы знает, что она не фригидна, вопреки словам Тиберия Гернара — этот любит напустить драмы, когда партнерша не льстит его сомнительным умениям. В общем-то, ничего особенного, но могло быть и хуже. Вот что делает алкоголь и лень ждать приезда Тринкет. Раньше он бы и сам подумал, стоит ли им заходить дальше, но, кажется, за прошедшие месяцы успел привыкнуть и смириться с мыслью, что они переспят, пусть в этом и не было никакой необходимости. Смирение — это что-то из рабского и слабовольного, но в исключительные моменты помогает. Безгласая подходит к их дивану и подает Сенеке записку. «Министр Тойсмит был бы рад поговорить с Вами в одиннадцатом ВИП-кабинете». Сенека хочет закатить глаза от досады, но только сжимает записку в руке. — Ты же будешь в новогоднюю ночь в «Кристалле»? — спрашивает уже опьяневший Лаберий. — Говорят, будет грандиозное шоу. — Всенепременно, — Сенека убирает записку в карман пиджака и встает с дивана. — Мы отойдем ненадолго. Лаберий понимает их уход по-своему и салютует бокалом. Что бы Тойсмит от него ни хотел, Сенека не планирует затягивать этот разговор. Эгерия его предупреждала в день церемонии прощания с Лоуфордом, что президент оставил Тойсмита при себе не просто так. Не надо быть гениальным, чтобы понять, что это приглашение — не повод для обсуждения сегодняшнего балета. Легче всего будет сослаться на завтрашнюю занятость с ареной перед праздниками и уйти, но и всю жизнь избегать общества министра Тойсмита не выйдет. Он начал чаще появляться в обществе — знак к тому, что пора доказать президенту, что зря его министр не отправился вслед за Лоуфордом. Сенека вместе с Эвердин проходит сквозь толпу в полумраке и разноцветных лучах софитов, и безгласая открывает перед ними дверь, ведущую в коридор с ВИП-кабинетами. — Ничего не говорите и не пейте, если вам предложат, — вполголоса говорит Сенека Эвердин в полной тишине коридора. Он толкает дверь в одиннадцатый кабинет, и министр Тойсмит поворачивается к ним с самой учтивой улыбкой. Странно, что он вообще способен на такое. — Господин Крейн, мисс Эвердин, непередаваемо рад видеть вас. — Господин министр, — Сенека кивает ему и пожимает руку, — что-то срочное? — Не сказал бы, но считаю, что вы должны видеть это. Прошу вас, — он указывает на кресла у журнального столика, на котором уже стоит бутылка с вином, несколько бокалов и канапе на подносе. — Еще вчера президенту донесли о небольших беспорядках в дальних дистриктах, — продолжает он, когда Сенека и Эвердин садятся в кресла. — Думаю, президент уже принял все меры. — Безусловно. Но я посчитал своим долгом поставить в известность и вас. К сожалению, пришлось прервать ваш отдых — вы всегда заняты работой над Играми. Тойсмит говорит это с таким сожалением, что оно кому угодно может казаться искренним. Сенека откидывается на спинку кресла, выжидая момент, когда надо будет прервать представление прежде, чем Тойсмит сможет довести свою идею до конца. — Выпить не желаете? — он разливает вино по бокалам. — Благодарю, с нас на сегодня уже хватит, — говорит Сенека с полуулыбкой. Дальние дистрикты. Может напрямую касаться Эвердин. Какой же банальный — и, к сожалению, рабочий, — вариант бить именно в этом направлении. — Так что вы хотели продемонстрировать? — Вот некоторые детали, — Тойсмит садится в кресло по другую строну стола от Сенеки и нажимает на сенсорный пульт, над камином включается большой экран. — Десятый, нападение на миротворцев, двое казненных. Одиннадцатый, ограбление одного из складов с продовольствием, двое казненных, один подвергся порке на центральной площади. Видео сменяют друг друга, Сенека с безразличием смотрит на экран. Такое происходит регулярно, понемногу в любой точке страны, и уже давно не новость. Только сегодняшний случай будет примечателен, и предчувствие с каждой секундой все хуже. — Вы же спросили дозволение президента на предъявление этих видео вне дворца? — Сенека слабо верит в то, что вопрос остановит Тойсмита, но попробовать стоит. — Вы — его доверенное лицо, разве вы не знаете, что обязаны быть в курсе обстановки в дистриктах? — какой удивленный тон. С такими актерскими данными лучше бы возглавлять не министерство. Но недоделанный актер прав. Двенадцатый. На заднем плане видна виселица с двумя повешенными на фоне Дома правосудия. Сенека сразу узнает это место — как не узнать, если Эффи ежегодно проводит там Жатву. К импровизированному позорному столбу привязан истекающий кровью человек в порванной, пропитанной насквозь кровью, одежде. Здесь же, футах в пяти от него, лицом вниз лежит другой. Его руки привязаны к нескольким сбитым доскам поверх головы, а спина оголена. Миротворец наносит удар за ударом, и вокруг него на заснеженной старой брусчатке уже порядочно крови. — А эти в чем провинились? — со скучающим видом спрашивает Сенека. — Протестовали против штрафов за нарушение рабочей дисциплины, настолько мне известно. Наказание привели в исполнение сегодня, около четырех с половиной часов назад. — Что ж, справедливое наказание. Это все, что вы хотели показать? Камера приближает изображение привязанного к столбу человека. Даже на его лице нет живого места, оно все в крови и опухшее от ударов. Вряд ли он мог бы стоять, если бы не был привязан. В прогнозе погоды сообщалось, что в тех районах сегодня будет около пятнадцати градусов мороза. Переживет ли он эту ночь, если его оставят там? И жив ли он еще на видео? — Гейл!.. — Эвердин пораженно вздыхает и, кажется, сейчас вскочит из кресла. Ее подставной кузен? Сенека не может узнать его, но Эвердин здесь подсказки не нужны. Он замечает, как во взгляде Тойсмита проскальзывает торжество, затем — нужное для такого случая недоумение. — Однако, мисс Эвердин, неужели вы знакомы с этим, с позволения сказать, человеком? — Кузен, кажется, — Сенека пожимает плечом, делая вид, что ничего опасного для него не происходит. — Ах, кузен… Какими бы ни были семейные взаимоотношения, закон — прежде всего, да, мисс Эвердин? Тойсмит знал, кого надо ей показать. Сенеке хочется как следует встряхнуть ее и приказать замолкнуть, но остается только наблюдать за каждым ее малейшим жестом. Если она сейчас не включит голову, ее так называемый кузен уступит ей место. Как вариант. Есть еще множество таких же неприятных. Они оба сейчас ходят по грани, она не может не понимать. Она неверяще качает головой. Или отвечает отрицательно на вопрос Тойсмита? Выглядит не обнадеживающе. Пора сворачивать встречу, только бы найти приличный повод, а разобраться с Эвердин он сможет чуть позже. — Гейл — не преступник, — уже совсем другим голосом говорит она. Сенека чувствует, как внутри разворачивается нечто, схожее с бешенством, и мысленно считает до пяти. Потом чуть наклоняет голову вправо, посылает ей уничтожающий и предупреждающий взгляд. Только Эвердин все равно. Она смотрит на Тойсмита, и Сенека узнает в ней трибута, посылающего стрелу в парня из Второго дистрикта в ночь накануне ее победы. Просто кричащий перебор. — Господин министр, вам не кажется, что впервые встреча с законом подобным образом может выглядеть немного эмоционально? — он пока в состоянии сделать вид, что ничего серьезного в поведении Эвердин не наблюдается. — Закон — есть закон, господин Крейн. Удивительно, что вы пытаетесь выставить такую реакцию в положительном свете… — Отчего же в положительном? Сами казни никогда не выглядели эстетично, даже при полном согласии с законом. — Не заговаривайте меня. Здесь полнейшее отрицание правильности правосудия, а значит, и правоты Капитолия. Вам ли не знать, как должна выглядеть лояльность в полной мере? Эвердин с отсутствующим взглядом словно не слышит их разговор. Непонятно, так будет лучше или хуже для них двоих? В любом случае, она с каждой секундой тянет его за собой в сторону эшафота. Такого в планах Сенеки точно не было. И как заставить ее замолчать, если… — Так вы не согласны с принятыми Капитолием мерами, мисс Эвердин? — с учтивой интонацией спрашивает Тойсмит. — Нет, — в тишине отвечает она. Порой одно слово может сбросить на дно и напомнить, что еще есть, куда опускаться. Сенека на полсекунды чувствует, как у него перехватывает дыхание. А потом он как будто оказывается в другом мире, где он не на стороне, которая по праву вершит правосудие в Панеме. Тойсмит переводит на него изумленный взгляд. Такая победа и так легко. Он это так просто не оставит. И через минуту под благовидным предлогом покинет клуб, и завтра, если не ночью, главного распорядителя ждет в лучшем случае расстрел. Сенека не привык смиряться с таким. Всякая катастрофа в Капитолии может не свершиться, если в нужный момент уметь держать лицо и всегда иметь запасной план. Которого у него нет. Он незаметно переводит дыхание. Не время для паники. Из себя он выйдет позже. Отчетливо видно, как в голове Тойсмита складывается представление о ближайших днях. — Такие настроения и в такое время… Когда всего несколько месяцев назад состоялась казнь Хевенсби и его заговорщиков… — Тойсмит с фальшивым поражением качает головой. Сенека тут же заставляет улечься всколыхнувшуюся ярость. — Девочке всего семнадцать, господин министр. Немногие в таком возрасте предпочитают обдумывать то, что искренне не желают сказать. — Господин Крейн, это измена. Измена после того, что Капитолий сделал для Китнисс Эвердин. Неужели, вы, проведя столько времени с ней, не заметили ничего, что вело к этому? — Думаю, мы оба успели заметить только то, что Эвердин свойственно порой быть эмоциональной, — Сенека призывает себя к спокойствию. Решение принято мгновенно. Тойсмит не должен выйти отсюда. Он смотрит на стол. Только бокалы, вино и канапе на подносе. Ничего, чем можно было бы навсегда заставить замолчать министра, для Сенеки — уже почти бывшего министра. Разбить бутылку о его голову? Задушить в крайнем случае? Слишком очевидно, к Сенеке могут быть вопросы. Однако, неудобные вопросы лучше расстрела или петли. — Поразительно, господин Крейн. О Тринадцатом, надеюсь, поведать не успели? Президент может потерять расположение к вам, если так пойдет дальше, — Тойсмит несколько раз нажимает на пульт, чтобы выключить экран. Пульт не поддается, ему приходится встать, чтобы нажать нужную кнопку на задней стороне экрана. — Не решайте за президента, это всегда плохо заканчивается, — почти с легкостью говорит Сенека. Это уже слишком. Кретин только что почти выдал государственную тайну, заигрывая с состоянием Эвердин. Еще одна волна бешенства, которую приходится подавить. Как его заткнуть, пока катастрофа не перешла в разряд необратимых? Он осматривает стол. Что выбрать из набора?.. Все же, бутылка для головы кретина должна подойти. Правда, он никогда не видел в реальности, как это работает. — Ни в коем слу… Стук в дверь прерывает Тойсмита на полуслове. — Я вижу, что вы напиваетесь здесь без меня! — пьяный Корнелий Грайнт в компании с начатой бутылкой коньяка в правой руке почти вваливается в кабинет, его единственный вариант не упасть — держаться за дверь. После выпитого с него удивительно быстро слетает лоск и элегантность. Сенека готов силой выдворить еще одного свидетеля своего провала в пропасть, но только улыбается приятелю. — Это называется «дегустация», мой друг. — Верно, — соглашается Грайнт и делает несколько неуверенных шагов в сторону Тойсмита. Если он останется здесь и станет свидетелем разговора, то придется что-то делать и с ним. Сенеке даже немного жаль Корнелия, но что еще остается, если кого-то надо принести в жертву обстоятельствам? Остается придумать способ. — Господин министр… я слышал, ваша речь о состоянии промышленности… произвела у Совета фурор. Грайнт немного оступается, но этого достаточно, чтобы ухватиться за Тойсмита. Тойсмит морщится. Он всем видом демонстрирует, как ему почти невыносимо находится в каких-то десяти дюймах от Грайнта и ароматов, которые он источает. — Мистер Грайнт, ваша высокая оценка льстит, но не могли бы вы подождать нас в другом… Ваше поведение недостойно! — Тойсмит с отвращением и безрезультатно пытается отстранить от себя Грайнта. Сейчас свидетель из Корнелия как из Эвердин — светская дама, вряд ли назавтра он вспомнит какие-либо произнесенные слова, но надеяться на других — значит предать себя. Сенека чувствует невероятный подъем, затмевающий все остальные мысли. Идея выглядит, как свершившееся спасение. Сработает ли?.. А Корнелий? Попробовать выпроводить, в крайнем случае — повторить то, что он собирается сделать с Тойсмитом. «Конастифол», который полутора часами ранее привел его в неподдельный ужас, сейчас в его руке. Сразу две капсулы падают в один из бокалов с вином и начинают быстро растворяться. Лишь бы никто больше не вошел… Если таблетки по какому-то недоразумению не подействуют, придется все делать своими руками. В крайнем случае — задействовать Эвердин. С ней Сенека поговорит позже. А сейчас — этот. Сенека чувствует знакомый азарт, как за минуту до начала Голодных игр. Он замечает взгляд Эвердин. Столько надежды, перемешанной с ужасом, он еще не видел. Самое время наглядно показать ей, что ее преследовало целых полторы недели. Сенека берет два бокала и встает из кресла. — Господа, не время для плохих настроений, — спокойно говорит он, когда подходит к Тойсмиту, от которого едва отстает шатающийся Грайнт. — Согласен, — кивает Грайнт. — А вы, господин министр? О, у меня есть тост! — он не ждет ответ Тойсмита. — За президента, господа! — и резко поднимает руку с зажатой в кулаке бутылкой, а у Сенеки появляется секундное опасение, что он отберет у него и бокал с отравленным вином. Грайнт делает большой глоток сразу из горла. У некоторых манеры совершенно пропадают, стоит им коснуться алкоголя. — За президента, — Сенека с кивком протягивает бокал Тойсмиту. Он не сможет проигнорировать такой тост, иначе и его можно будет с легкостью обвинить в измене, а он не захочет становиться в один уровень с Сенекой. — За президента, — повторяет за ними Тойсмит, не сводя с него взгляд, берет бокал и делает два глотка. Он не знает, что Сенека случайно оказался готов к их встрече, до последнего мгновения остается ощущение, что ему об этом что-то подскажет. Торжество и легкое головокружение отвлекают от возможных последствий. Теперь только ждать. Со всем остальным можно разобраться, лишь бы было время и нужные мысли. Был ли в вине яд до их с Эвердин прихода, до сих пор сказать трудно. Некоторые могут пить противоядие, чтобы не вызывать подозрений… — Корнелий, ты не оставишь нас ненадолго? Тойсмит на такой прямой вопрос оборачивается к Сенеке и, видимо, пока чувствует себя отлично. Очевидно, ждет, что Сенека начнет с ним торговаться. — Да. Нам еще есть, о чем поговорить. Сенеке все равно, что теперь собирается сказать ему почти бывший министр. Все это только что потеряло весь смысл. Корнелий с пьяным говором великодушно скрывается за дверью, и Сенека тихо запирает ее на электронный код, пока Тойсмит с самоуверенным видом снова вспоминает об Эвердин. — Мисс Эвердин, — он медленно направляется к ней, — скажите, наш дорогой главный распорядитель с самого начала знал о ваших мнениях? Я вижу, в его доме витают весьма вольные идеи. Сенека ищет хоть какой-то малейший признак изменения самочувствия Тойсмита, и каждая секунда ожидания непрекращающимися волнами поднимает внутри ярость. Он слишком рано решил, что с главным распорядителем покончено. Как смеет этот заговорщик и сообщник Лоуфорда продолжать что-то вещать в сторону второго лица в государстве, при этом уже выпив дешевую отраву? Негодование перемешивается с презрением, нет никаких гарантий, что он дождется начала действия «Конастифола», не придушив кретина заранее, а Тойсмит внезапно останавливается на полпути к Эвердин. Это оно? Тойсмит чуть наклоняется вперед и хватается за горло. Он пытается сделать вдох, но получатся только хрип. Он, покачиваясь, поворачивается к Сенеке и хочет что-то сказать, по вновь слышны лишь хрипы. Бокал с недопитым вином падает на светло-бежевый ковролин. Тойсмит двумя руками обхватывает шею, как будто пытается снять удавку, и тут же кашляет. Из его рта вытекает сначала тонкая струя крови, затем она увеличивается и со следующим приступом кашля он отхаркивает уже целый фонтан крови, чтобы заляпать ковролин перед собой. Тойсмит падает на колени и, видимо, хочет отползти к двери, но все его тело охватывает судорога, а на губах выступает кровавая пена. Сенека молча садится в кресло, закинув ногу на ногу и отстраненно наблюдая, как Тойсмит всего в двух футах от него все еще пытается что-то прокричать и сделать вдох. Его лицо постепенно краснеет, потом медленно становится фиолетовым. Кровавая пена от его кашля пачкает рубашку и пиджак. Еще несколько почти вечных секунд — и он, дернувшись с тихим хрипом в последний раз, замирает. Сенека замечает, что в его голове сейчас нет ни одной мысли, даже облегчения от того, что его падение и всеобщий позор отменяются. Он сидит так же неподвижно, смотря на струйки крови, вытекающие из носа и рта Тойсмита. Эвердин вжалась в спинку кресла. Даже на нее он сейчас не может сердиться. Все это после, когда-нибудь потом, когда мысли и эмоции снова вернутся к нему. Сейчас в них надобности нет. Краем сознания Сенека отмечает, что президент должен выдать Грайнту Орден Панема. Если бы оно только было возможно… Сенека встает в полной тишине, перешагивает через тело Тойсмита, выливает в камин вино из своего бокала, поднимает его бокал и платком вытирает ножку. Не должно остаться никаких следов того, что кто-то был в этом кабинете, помимо бывшего министра. До бутылки с вином он не дотрагивался. Он на всякий случай проверяет пульс Тойсмита, достает металлическую флешку с видео сбоку экрана и забирает со стола третий бокал, который предназначался Эвердин. Вино из него так же отправляется в камин. — Идемте, — ровно и вполголоса говорит он и подходит к двери. Эвердин трясет почти так же, как и бывшего министра. Им в любом случае надо быть увиденными в общем зале клуба, чтобы вызвать как можно меньше подозрений, так что ей придется потерпеть. Тойсмита, конечно же, найдут, вопрос только, когда это случится. Лучше бы ближе к утру. Эвердин на дрожащих ногах подходит к Сенеке, кажется, она недалека от обморока. Она прошла Игры, так что пять минут переживет. Приходится протереть платком электронную панель для ввода кода и ручки по обе стороны двери. Он теряется в догадках, насколько тщательным будет расследование. Казалось бы, уже седьмой случай отравления «Конастифолом» в сочетании с алкоголем. Но всегда есть мелочи, которые предусмотреть невозможно. Сейчас не до них. Главное убраться из клуба и по возможности прийти в себя к завтрашнему дню, когда весь Капитолий будет в шоке узнавать главную новость. Далее он разберется. В коридоре никого не оказывается. Эвердин немного отстает, и ему приходится ждать ее у выхода в зал. Отсюда приглушенно слышится музыка, а Сенека без единой эмоции гадает, почему так спокойны его нервы при том, что он вынужден торчать здесь лишние секунды в ожидании. Музыка бьет по ушам, Сенека прижимает к себе Эвердин, держа ее за талию, чтобы она не оступилась и не ушла из-под его контроля. Кто знает, что она сейчас может выкинуть. Посетители достаточно пьяны, никто из них не замечает, как он в толпе роняет на пол два бокала. Битый хрусталь убирают после каждой ночи, оброненной во время пьяного танца посуде не удивляются. Сенека подходит к Лаберию, бывшему в почти бессознательном состоянии, чтобы попрощаться до следующей недели, пожимает руку Грайнту, который недалек от состояния Лаберия. Звонит своему водителю, перекидывается ответными улыбками и кивками с некоторыми посетителями и вдыхает прохладный зимний воздух, выйдя из клуба. Журналистов сегодня достаточно, Эвердин едва переставляет ноги, когда он с ней идет к своему подъехавшему автомобилю. Такое в новостях не редкость, пьяные знаменитости часто попадают на обложки. Еще один глубокий вздох, чтобы ледяной воздух заполнил легкие до предела, — и он начинает чувствовать подступающую усталость.

***

Эвердин сразу же скрывается на втором этаже. Молча, почти беззвучно. Так же, как они оба доехали из клуба в квартиру Сенеки. Тихий хлопок двери — и тишина, слишком неестественная, как затишье перед сенсацией. На самом деле, это действительно затишье, и что делать после нее пока неизвестно. Мысли не выдают ничего вменяемого, в голове не прорисовывается ничего четкого, хоть какое-то представление о том, что следует говорить и как действовать — ничего. Сегодня надо было действовать без подготовки, много чего не было учтено. Сенека медленно доходит до дивана в гостиной первого этажа. Президент знал, что она сорвется? Скорее всего. Хотел ли он именно таким образом избавиться от главного распорядителя? Кто знает, это не совсем в его стиле. Но иногда можно и разнообразить, да? Был ли у президента расчет на то, что кто-то из них двоих — Сенека или Тойсмит — уберет другого? Возможно. Прошли ли впустую все эти месяцы с начала апреля, и он так и не смог сделать что-то для перевоспитания Эвердин? Он вынужден признать, что да. Сенека делает глубокий вздох, кровь начинает стучать в голове, приходится сжать спинку дивана, чтобы удержать подступающую истерику. У Тойсмита все почти сработало. Если бы эта ненормальная не взяла с собой «Конастифол» и не решила принять его в лифте… Если бы Грайнт не ввалился в кабинет… Если бы Тойсмит не подошел к экрану, а остался сидеть в кресле… Сегодня ему просто повезло. «И пусть удача всегда будет с вами». Он и не знал, что это относится и к главному распорядителю. Унижение, которое переживет не каждый, стараясь спасти свою жизнь, улыбаясь и пытаясь перевести все в более безопасное русло перед тем, кто уже отсчитывал твои часы. Наверное, Тойсмит видел в этом попытки оправдания и слабость загнанного в угол. Готовился к торгу и шантажу, пока решал, как лучше воспользоваться сработанным планом. Хуже всего, что он не так уж был не прав. Столько времени потрачено на изучение каждой детали, столько времени на имидж, репутацию, восхождение туда, о чем большинство даже мечтать не думает. Столько верных решений перед президентом, столько доказательств того, что Сенека — единственный верный вариант для должности главного распорядителя, столько стратегий, подкупов, разговоров с Эгерией и Цезарем, столько идей, которые приводили всех зрителей Капитолия в неистовство и заставляли оглушительно аплодировать и вливать, и вливать миллиарды в эти же идеи, которые были его идеями. До которых никто не мог додуматься, в предвкушении которых все замирали и за полгода, и накануне Игр, и за минуту до их начала. Его мысли для всех стоили этих миллиардов, его преданность президенту и системе всегда была неоспоримой, его увлеченность Играми на каждом этапе всех восхищала. На все было потрачено двадцать пять лет, две трети его жизни. Столько еще планов и перспектив, еще столько целей. И все это сегодня могло быть вмиг уничтожено какой-то шлюхой из дистрикта. «И ты это так и оставишь?» — внутренний голос как будто издевается и не пытается успокоить. Нет, так просто оно не пройдет, не тот случай. Сенеке невыносимо видеть Эвердин. Невыносимее Тойсмита, Лоуфорда и всех остальных, кто не желал ему всего того, что он сейчас имеет. Вся ненависть и презрение сейчас сосредоточились только на ней, и секундная мысль о том, как она подрывается на арене во время обратного отсчета или как вместе с любовником падает к переродкам, разливает по всему телу всплеск небывалого удовлетворения. Как будто президент доволен абсолютно любым его действием. Так бы оно и было. Если бы не она. Сенека почти не замечает, как он отходит от дивана и подходит к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, потом поднимается и несколько секунд спустя толкает дверь в спальню, отведенную ей. — Эвердин. Подойдите, — приказывает он ей ровным голосом. Сенека не знает, что он сейчас на такое способен. Не знает даже, что он будет говорить ей, чтобы ярость, разрывающая изнутри, успокоилась и позволила подумать о завтрашнем дне. Она еще не переоделась, все еще в платье от своего никчемного поклонника Вога, только скинула туфли. Она растеряна, встает с кровати и раздражающе медленно идет к нему. — Мистер Крейн, я не знаю… Вы же видели… — договорить она не успевает. Сенека резко берет ее за волосы у правого виска, притягивает к себе поближе и со всей силы впечатывает головой в темный дверной косяк. Снова волна удовлетворения по всему телу, это что-то невероятное и сумасшедшее. Как будто возвращение триумфа, как будто звонкий удар убрал все проблемы с его пути. Сенека не успевает сообразить, насколько сильным был удар, он не позволяет Эвердин опомниться, рука с новой силой вбивает ее голову в темное дерево, а потом отпускает. Эвердин медленно опускается на пол, над ней виднеются следы крови. Она держится за левую сторону головы и, кажется, даже так ей трудно удерживать равновесие. Сенека слышит шум в ушах и отходит к кованым перилам. Хватит с нее на сегодня. Расколотый череп не выдашь за передозировку. Еще один вздох. Теперь в голове что-то проясняется, пока что слабо, но в груди тяжелое чувство постепенно опускается. Зато появляется ноющая боль в висках и слабость. Что дальше? С Тойсмитом на данном этапе все ясно — ждать. А с этой что? Сенека оглядывается на Эвердин, которая все так и сидит в дверном проеме. Жалеет ли она о своих словах, сказанных в клубе. Нет, эти никогда не жалеют о том, что как-то может навредить кому-то из создателей Игр. В который раз он убеждается в правоте президента и отца, которые говорили, что жители дистриктов всегда готовы к моменту, чтобы показать свою ненависть к столице. Разница с Темными днями только в том, что в тот период они высказали ее с помощью оружия. А эта чего добивается? — Эвердин. Вы по-прежнему обеспокоены судьбой того ничтожества? — негромко спрашивает он. Конечно же, она не отвечает. Ничего удивительного, она всегда пытается показаться упрямой и своенравной. Даже сейчас, когда он не вполне уверен за сохранность ее черепа. — Скажите, вам настолько не нравилось у меня, что вы решились на такое в присутствии министра? — Сенека складывает руки на груди и медленным шагом проходит мимо нее. — Тем более, в поддержку преступника, который в своих словах вас явно не жалел. Подумать только, какая трогательная преданность. Вот бы он узнал. Если бы не нервы, ему самому сейчас было бы интересно, жив ли названный кузен Эвердин. Если нет — получил то, что заслужил, если да — будет еще одним доказательством того, что Капитолий не идет на лишние жертвы, в особенности в семьях победителей. — Что же вы молчите? Скажите что-нибудь с свое оправдание, хоть, по-моему, это совершенно бесполезно, — Сенека останавливается недалеко от нее. Кажется, встать она сможет. Если что — помогут миротворцы. Он смотрит на наручные часы. Десять минут первого. Меньше часа с их отъезда из клуба, а кажется, что прошла целая неделя. И еще неделя — к тому времени, что они сидели в театре. Как раз тогда наказывали ее недалекого дружка, а Сенека был непозволительно лоялен к ней. — Наши выходные окончены, Эвердин, — в тишине говорит он. Она с видимым усилием приподнимет голову, но ловить его взгляд отказывается. — Раз уж пребывание здесь было вам в тягость, мне ничего не остается, кроме как позволить вам проводить свое время так, как это было раньше, и ни на чем не настаивать. Соберите ее вещи, — приказывает он безгласым. — Чтобы через полчаса их здесь не было. И выгребите весь «Конастифол», который найдете. Три безгласые направляются в гардероб Эвердин, а Сенека еще раз визуально оценивает ее состояние. Он вызывает двух миротворцев, вряд ли она сама сможет позвонить в службу такси и дойти до своей квартиры. Пусть это будет последнее одолжение с его стороны. — Отвезите ее домой, — говорит он подошедшим миротворцам. — И проследите, чтобы по приезде она была в сознании. Миротворцы помогают ей встать, она почти прилично держится на ногах. Странно, что она молчит. Он ожидал, что Эвердин в любом состоянии будет протестовать, но сейчас, по всей видимости, даже для нее случай особый. Она в сопровождении поддержки миротворцев, шатаясь, спускается по лестнице, и через полминуты за ними закрывается входная дверь. Сенека сам возвращается на первый этаж и подходит к стеклянной стене. Снова идет небольшой снег, он даже на тридцать восьмом этаже подсвечивается ночной иллюминацией. Виски по-прежнему сдавлены болью. К ней добавляется боль в левом запястье. Все-таки, к таким способам высказывания недовольства Сенека не привык. Он снимает часы, чтобы оценить возможный ущерб. Пока ничего нет. К нему подходит безгласая с двумя пачками «Конастифола», найденными в спальне Эвердин. — Сожги это, — кивает он на пачки. Блистер, который сейчас лежит в кармане пиджака, он на всякий случай решает оставить себе, с флешкой разберется сам. — И принеси мазь от растяжений. Надо будет сейчас же прислать к Эвердин своего врача под предлогом… под предлогом того, чтобы он конфисковал у нее все, что может ее убить. Заодно проверит ее состояние. И все-таки, что, помимо распоряжения мистеру Ходжесу, предстоит сделать первым делом? Не давать о себе знать. Не слишком нарочито, но и не слишком молчаливо участвовать в обсуждениях. Там был Грайнт. Он не сказать, что надежен, вряд ли быстро сообразит, что ему следует говорить, если его накроют с вопросами, или если проговорится сам. Надо бы навестить его. Сенека потирает неприятно болевшее запястье. Как бы он чувствовал себя после драки с Тойсмитом? Он хоть и занят в Голодных играх, но, все-таки, как их главный распорядитель, а не трибут. Но, если есть экстренная необходимость уменьшить количество министров, что только ни сделаешь, чтобы выбраться живым из ВИП-кабинета поганого клуба. Одним запястьем точно не обошлось бы. Безгласая приносит мазь от растяжений, ее мятно-абрикосовый аромат хорошо знаком Сенеке: Эффи часто пользуется ею, когда становится жертвой туфель на высоких шпильках. И не только Эффи. Он отбрасывает флакон и часы на диван и снова поворачивается к панорамному окну. Как обосновать прекращение выходных перед президентом? Необходимо испросить у него аудиенцию как можно скорее. Но этот Тойсмит… Изменившиеся планы по поводу Эвердин и одновременный с этим случай с Тойсмитом без труда свяжет вместе любой с намеком на интеллект. Но без доклада к президенту нельзя. Не то ему доложит об этом кто-нибудь другой. Но какое же досадное вырисовывается совпадение… Сенека замирает с чувством, словно на него вылили ледяную воду. Любитель презентаций перед их с Эвердин приходом мог установить скрытые камеры или подслушивающие устройства. Которые могли в прямом эфире транслировать все происходящее куда и кому угодно. Он бы и сам рассматривал такой вариант, если бы посчитал это необходимым. Цезарь не просто так говорил, что у него паранойя. Когда президент вызовет Сенеку для объяснений, необходимо будет выдать вменяемую причину того, почему его бывший министр прервал свои угрозы на полуслове. Они оба выглядят не слишком благонадежными перед президентом, пусть Сенека и подправил свое положение за последние полгода. Вряд ли и Тойсмит сидел без дела в ожидании, когда все решится само собой. Две безгласые спускаются с первыми коробками, наполненными одеждой. Они как еще одно напоминание о его сегодняшнем провале и последующем падении. В груди вновь поднимается затихшая волна негодования и ненависти, невыносимо хочется запустить этими коробками с террасы, но там силовое поле для безопасности. Или в безгласых за то, что маячат с напоминанием об Эвердин. Нет, левое запястье все еще отдается болью. — Убрать это. Быстро! — он находит в кармане сигареты, закуривает и снова останавливает взгляд на очередной иллюминации с рекламой на соседнем небоскребе. Надо думать над тем, что сказать в свою защиту перед президентом. Позвонить завтра Эгерии? Преждевременный звонок будет выглядеть подозрительно. Если и звонить ей, то только после вызова во дворец. А если скрытых камер не было? В коридоре с ВИП-кабинетами их нет, несколько больших скандалов вынудили владельцев клубов убрать их. Но если все равно кто-то дойдет до верной мысли? Предварительно и по-быстрому навестить Грайнта, запугать перспективой обвинения, ведь и он был в том кабинете незадолго до отравления Тойсмита. К тому же, за Грайнтом долг, он знает, что главному распорядителю в некоторых небольших просьбах лучше не отказывать. Но с утра точно будет не в себе после ночных променадов по клубам. Лишь бы он в панике не проболтался, что видел Тойсмита в компании с Сенекой. Или что просто видел его. И все же, чем обосновать… Новое сообщение на телефон как будто взрывает все вокруг. «Сенека, ты уже спишь? Министра Тойсмита нашли мертвым в ВИП-кабинете» Началось. Это Цезарь. Что с ним будет, когда он узнает, что слабая благосклонность президента к Сенеке закончилась? Сенека с телефоном устало садится на диван и несколько секунд смотрит на сообщение. Что ответить? И надо ли? Нет, не сейчас. «Здесь почти паника, съезжаются миротворцы и кто-то из прокуратуры» Еще бы. Целый министр убит. «Это произошло совсем рядом с нами, все вокруг в шоке!» Нет, он ответит на все утром. Если за ним не придут ночью. Сенека кладет телефон на журнальный столик экраном вниз. Завтра Фликерман все узнает, но сейчас не до него.