Арены Архитектора

— Грайнт дома? — Сенека заходит на первый этаж квартиры Корнелия, испуганная безгласая, открывшая ему дверь, кивает. Он мог бы выглядеть идиотом, если бы Корнелия не оказалось дома. Можно было бы позвонить, но очень возможная прослушка всегда останавливает. Пришлось выбирать между идиотом и вызванным на допрос. Сенека выбрал идиота. Можно не сомневаться, что Грайнт еще спит после ночной попойки в клубах, но сейчас уже одиннадцать утра, и дальше ждать нельзя. Ночью Сенеку так и не навестили миротворцы, такое дает небольшую надежду, что все еще может обойтись, но запасные меры никто не отменял. Он так и не почувствовал ни малейшего желания вздремнуть, нервы по-прежнему натянуты до предела, поэтому идиотский день растягивается на целых два. Единственная посторонняя мысль среди тех, что его не покидали ночью, была о том, что для утреннего выхода вечерний костюм совершенно не подходит. Цезарь прислал еще больше десяти сообщений о том, как разворачивались события в клубе после обнаружения тела Тойсмита, а потом уже в новостях поведал об этом всему Панему. Все сообщения Цезаря так и остались не отвеченными, кроме второго, — на него Сенека ответил за полчаса до выхода. На длинную переписку нет времени, на встречи — тоже. Пусть разговор с Фликерманом и должен состояться, но позже, порой без его советов никак. Будет подозрительным, если все оставить без ответа, даже когда его увидят выезжающим из дома. Сенека поднимается на второй этаж, за ним со стаканом воды идет безгласый. Спальня Корнелия в фиолетовых и цвета голубой ели оттенках во мраке из-за занавешенного панорамного окна, покрывало почти полностью упало с кровати, а сам Грайнт не потрудился переодеться перед сном. Точнее, был не в состоянии. Безгласый аккуратно трясет его за плечо, это не приносит никаких результатов. Сенека отбирает у него стакан с водой и бесцеремонно выливает на спящего Грайнта. — Что?.. Мой шелковый костюм! Сенека?.. — Корнелий подскакивает, раскидав в стороны подушки. — Доброе утро, Корнелий. Есть неотложный разговор, — Сенека отдает стакан обратно безгласому, пока Грайнт непонимающим похмельным взглядом смотрит то на него, то на подпорченную ткань. — Останутся же разводы… Что за разговор? — он неловко привстает, безгласый помогает ему снять пиджак и подает полотенце. — Закажешь новый, — Сенека садится в уже приставленное поближе к кровати велюровое сине-зеленое кресло и закидывает ногу на ногу. — Что до разговора… Ты проспал все новости, мой друг. — Цецелия подала на развод? — испуганно спрашивает он, вытирая от воды щеку, и с видом страдальца хватается за вмиг заболевшую голову. — Я догадывался, этот Овидий… — Министр Тойсмит скончался, — перебивает его Сенека. — Его тело нашли около полуночи в ВИП-кабинете клуба «Сияние Короны». — Основатели Панема… — Грайнт шокировано смотрит на него, его рука медленно опускается от головы и поправляет съехавший влево галстук. — Мы же видели его буквально… незадолго до двенадцати… Его убили? — Не знаю, но пока подозревают отравление. — Подумать только… Там же было столько посетителей, какое масштабное расследование предстоит… — И мы там были в том числе, — кивает Сенека. — При чем здесь мы? — Грайнт садится, свешивает ноги с кровати, и покрывало окончательно падает на пол. — Мы что, уже первые подозреваемые? — Нет, но мы, возможно, последние, кто видели его живым. С нас и будут спрашивать больше, чем со всех остальных. Сенека чувствует, как в висках опять начинает стучать боль. Может, будет лучшим ответить на остальные сообщения Цезаря прямо сейчас? — Закажи-ка кофе, Корнелий. — Два кофе! Быстро! — приказывает Грайнт безгласому. — Кто знает, что мы видели министра последними? — В этом и дело. Похоже, что никто, но я немного сомневаюсь. Всегда всплывет какой-нибудь сюрприз. — Сюрприз… Когда я на минутку забежал к вам, никого не было в коридоре, никто не мог видеть нас вместе с ним! — он нервно теребит полотенце в руках и зачем-то еще раз промокает подбородок и щеку. Сенека не может окончательно верить словам Корнелия — он был слишком пьян, чтобы на кого-то лишний раз обратить внимание в длинном полутемном коридоре. — В любом случае. Все отрицай. Мы не видели Тойсмита прошлым вечером. Виновных следствие найдет всегда, главное, чтобы мы не попали даже в лонг-лист. — Согласен, — кивает Корнелий и морщится. — Теперь Новый год будет испорчен. Опять эта церемония, а было столько планов… Как будто министр Тойсмит не мог подождать еще неделю! — Некоторые порой ужасно торопятся, лишь бы перетянуть все внимание на себя, — Сенека на мгновение задумывается о том, что министр перетянул на себя много его внимания, и о том, как преподнести президенту его предложение о завершении выходных с Эвердин. И ничего более-менее приемлемого в мыслях всплывать не желает. Безгласый приносит кофе, и Сенека неторопливо помешивает его золотой ложкой, пока Грайнт пытается пригладить волосы на голове. С Тойсмитом захотят распрощаться как можно раньше, это не родственник президента. На первые числа января переносить церемонию никто не будет. Президент тридцатого посетит «Восход солнца», вряд ли захочет портить этот день аудиенциями. Но просить о ней завтра или послезавтра нежелательно — излишне очевидна будет связь всех событий. Подпортить ему тридцатое? Не тридцать первое же. Может быть, немного смягчить предложение, и тогда оно даже обрадует и станет обнадеживающим для… — У меня опять пошли морщины, — Корнелий смотрится в небольшое зеркало в серебряной раме и глубоко вздыхает. — Дурные новости моложе никого не делают. — Корнелий, выпей уже кофе — от тебя несет за милю, — Сенека заставляет себя слабо улыбнуться и покачать головой, когда чувствует волну перегара. Грайнт, наконец, добирается до своей чашки. Пока он делает несколько больших глотков, Сенека ненадолго задумывается, был бы он сейчас расстроен, если бы приятель вчера ненароком разделил судьбу Тойсмита. Они учились в одном классе в Академии, вероятно, отравление Корнелия нашло бы в нем куда больший отклик. Сожаление, которое все равно не перебило бы возросший шанс на выживание. — А что еще говорят? Или все засекречено, как всегда? — Грайнт неуверенно встает, отбрасывает полотенце и подходит к большому напольному зеркалу. Кажется, круги под глазами беспокоят его больше, чем перспектива обвинения в убийстве министра. — Ведется следствие, никто не выкинет подробности в эфир, — Сенека побыстрее переключает мысли с образа отравленного Грайнта на сообщения от Цезаря. — Не хочешь узнать у Андерсона? — он берет консилер и почти удачно справляется с кругами под глазами. — Излишнее беспокойство всегда притягивает внимание, — Сенека встает из кресла, держа чашку с кофе, и подходит к Корнелию. — Хочешь сдать себя сразу председателю Верховного суда, приятель? — Будешь просто сидеть и ждать? — Как и все. Поэтому я бы посоветовал уничтожить весь компромат на Тойсмита, который у тебя есть. Корнелий оглядывается на Сенеку сначала с недоверием, потом вспоминает, что он сам летом упоминал о возможности воздействия на бывшего министра. — Еще одно доказательство, что я причастен… — он несколько манерно прикладывает ладонь ко лбу. — Оно же у тебя? — Естественно, — Корнелий отходит от зеркала к картине, за которой оказывается сейф. Потом открывает его через биометрическую аутентификацию. — Вот, даже Лоуфорд не знал, что он уничтожил не все, — он протягивает Сенеке тонкую паку, и Сенека, отставив чашку с кофе на ближайшую мраморную тумбу с яркими цветами в серебряной вазе, с безразличным видом, но с внутренним нетерпением, открывает ее. Перераспределение акций и счетов «Планолет-Панем», коды систем безопасности нескольких военных баз во Втором и в некоторых дистриктах, пароли от половины отсеков Центра управления. Уолиссон достоин того вида казни, что предоставил ему президент. Это недостающая информация, которая не была предоставлена в конце июля. Если к Сенеке придут с вопросами, это, скорее всего, поможет. Безусловно, с него спросят про самосуд, а не положенный донос президенту, но в будущем для такого появятся нужные мысли. Отдавая такой компромат, Грайнт лишает себя возможности на любое оправдание, если миротворцы пожалуют к нему. Кстати… — Откуда это у тебя? Я так и не спросил в твой прошлый визит. — Передал на хранение Хосманн. Конечно, я посмотрел содержимое и подумал, что это может пригодиться в будущем кому-то из нас… — Корнелий закрывает сейф и еще раз приглаживает укладку, которую уже вряд ли что-то спасет. — Кто же предполагал, что это станет настолько опасным… — Могу помочь утилизировать, — Сенека пролистывает до последней страницы и задерживает взгляд на смутно знакомом почерке под основным напечатанным текстом. — Ты серьезно? А Хосманн? — Грайнт одновременно удивляется и искренне, и с долей опасения. — Оставь его мне, — Сенека захлопывает папку. Отдавать ее обратно Корнелию нельзя. Хосманн очень удобно выбрал того, кто всю жизнь заботится лишь о новой коллекции помад от своего бренда и ни разу не смотрел в сторону Президентского дворца. Кто станет искать у такого важные документы намеренно? — Кажется, у него намечается пластическая операция сразу после праздников? — Круговая подтяжка, да. Может, и мне сделать? Я кажусь старше тебя! — Грайнт возвращается к напольному зеркалу и чуть натягивает кожу на лице в стороны. — Может, перестанешь напиваться каждые выходные? — Заметь, я держался на ногах до самой полуночи. До того, как министр Тойсмит… — Грайнт опять тяжело вздыхает. — Ты же сможешь все уладить? — Не сомневайся, Корнелий. Я заберу это, а с тебя — только молчание. Кстати, что сказал мой адвокат по поводу Цецелии? — А, сказал, что мы можем только опередить ее по такой же схеме и подарить часть бизнеса подставному третьему лицу. Чтобы ее дурачку Овидию досталось меньше. Оспорить договор не получится — все составлено верно, — он снова поглощен своим отражением, но почти сразу отворачивается, все-таки не вынеся вида. — И что думаешь? — На фоне последних новостей я уже не знаю, есть ли нужда о чем-то думать… — Корнелий напускает на истинную взволнованность манерное приближение состояния полуобморока, и Сенека, наконец, позволяет себе слабую полуулыбку. Порой на Грайнта без улыбки смотреть невозможно. — Не расстраивайся, кажется, я смогу устроить нам лучший сценарий.

***

— … Но для начала, мистер Крейн, позвольте поздравить вас с наступающим пятилетием вашего назначения на должность Главного распорядителя. За этот срок вы стали поистине достоянием Панема! — почти торжественно провозглашает Цезарь в тишине студии. — Благодарю, Цезарь, — Сенека кивает Фликерману и учтиво улыбается. — Мистер Крейн, раз через неделю такая значительная для всех нас дата, я бы хотел подробнее спросить у вас о вашей карьере. Она была не такой, как у всех предыдущих Главных распорядителей, — Цезарь профессионально состраивает сосредоточенность, как будто сам он ни дня не наблюдал развитие этой самой карьеры. — Совершенно верно, — соглашается Сенека. — С самого начала, когда я только решил, что пойду по стопам отца, — он в свое время был распорядителем первого ранга, — я знал, что теории мне всегда будет недостаточно. И поступил на Факультет создания и продюсирования Голодных игр, чтобы несколько лет проработать в Контрольной комнате, непосредственно с ареной. По моему мнению, чтобы быть Главным распорядителем и уметь преподнести Игры на должном уровне, необходимо самому лично знать все стадии их создания изнутри. Безусловно, этот путь куда сложнее, но я считаю, оно того стоило. И Игры, и арена, в частности, — это искусство, которое взаимодействует с технологиями. Эстетическая сторона здесь играет одну из ключевых ролей. Поэтому для того, чтобы руководить процессом создания и внутреннего взаимодействия, нужен опыт работы с тем, с чем на данный момент работают твои сотрудники. Именно тогда Игры обеспечат не только наше единство и стабильность, но и послужат эстетическим примером. — Мистер Крейн, вы упомянули о своем отце. Я думаю, всем нам будет крайне интересно узнать, на кого вы ориентировались, выбрав карьеру распорядителя, — Цезарь невзначай смотрит на лист со списком вопросов на клипборде, но Сенеке давно известно, что это больше для имиджа, и вопросы задаются с большой долей импровизации. — Мой отец, Марцелл Октавиан Крейн, больше двадцати лет был распорядителем первого ранга. И именно он помог мне определиться с выбором. Я всегда восхищался его причастностью к этому делу, которое обеспечивает процветание Панема. Он говорил, что это одно из самых — если не самое — достойное дело для гражданина нашей страны. Поэтому мой выбор был предопределен задолго до того, как я начал работать. — Но вернемся к моменту вашего назначения, — по-деловому продолжает Цезарь. — Президент назначил вас Главным распорядителем за четыре с половиной месяца до Семьдесят вторых Игр. Мистер Крейн, как вы справились в столь короткий срок? Ведь первые Игры под вашим руководством имели ошеломительный успех! — Прежде всего, должен сказать, что мое назначение на пост Главного распорядителя — для меня большая честь и выказывание доверия со стороны президента и правительства. Что до подготовки к Семьдесят вторым Играм — я, безусловно, был взволнован за их проведение, ведь даже распорядителям первого ранга не известны их детали. Работать пришлось в ускоренном темпе, было внесено около четырехсот изменений как на арене, так и в стратегии. Моя команда работала почти без выходных, но, как видите, мы неплохо справились. Я считаю свое назначение в середине подготовки к Играм проверкой на профпригодность, на оправдание возложенных ожиданий президента и общества. Это безусловный опыт и для меня, и для моей команды, который, не скрою, помог нам в последующих Играх. — При создании новой арены во многом ли вы опираетесь на ту первоначальную концепцию, которую приготовили в самом начале проекта, и к которой имеете доступ только вы и ваши подчиненные? — Конечно, концепция каждых Игр — это неоспоримый фундамент, который определяет все, над чем нам приходится работать вплоть до самого открытия. Но одна лишь концепция — это фундамент, который необходимо отшлифовать и из малой информации и образов создать то, что граждане могут видеть каждый год. Первые недели, во время которых она создается, имеют колоссальное значение — в случае понижения рейтингов мы не сможем оправдываться тем, что у нас случился кризис идей. Вина будет лежать только на нас, и, главным образом, на мне. Поэтому, прежде чем приступить к работе, разрабатывается несколько предполагаемых вариантов проекта, из которых берутся только самые выигрышные моменты. Из всего этого складывается более-менее понятная стратегия, наиболее полная картина, над которой мы и продолжаем работать. — Мистер Крейн, за эти пять лет ваша популярность возросла до невероятных высот. Как вы совмещаете работу над Играми и любовь к вам ваших почитателей? Сенеке хочется закатить глаза, но камеры не позволят расслабиться. Фликерман любит чуть поиронизировать на эту тему, теперь его ирония вышла на новый уровень. — Интересный вопрос, Цезарь, — говорит со сдержанной улыбкой. — Действительно, с моим назначением и, в особенности, после первых Игр, внимание общественности ко мне усилилось. Я бы даже сказал, не ко мне, а к Играм. Ведь это еще один аспект, над которым я работаю. Что до моей популярности, как следствии вышесказанного, я не считаю, что это может мешать тому, кто увлечен процессом работы. Я рассматриваю это как поддержку населения, которая мне только помогает. Ведь что может быть большей наградой, чем одобрение народом того, что ты делаешь? — Совершенно верно! — оживляется Цезарь. — Превосходные слова, мистер Крейн. — Голодные Игры — это ежегодный большой проект, организаторы которого надеются на моральное содействие со стороны зрителей, — Сенека по-прежнему держит отрепетированную улыбку. — И результат Игр — это победитель, конечно же! — секундная пауза не предвещает, что дальше разговор пойдет о чем-то нейтральном. — Думаю, не ошибусь, если скажу, что Китнисс Эвердин стала одним из самых ярких победителей Голодных игр за всю их историю! Что вы можете сказать о ней? Ведь теперь у всех нас есть возможность узнать ее лично — она осталась в Капитолии, а такого раньше никогда не было. — Я знаком с Китнисс Эвердин достаточно близко, — невозмутимо отвечает Сенека, почти услышав, как по ту сторону экрана сально смеется Тиберий Гернар, — и с уверенностью могу сказать, что она полностью воссоздала образ трибута, который осознанно идет на арену и красиво побеждает ради того, что ценно для всех нас. На таких трибутов интересно не только смотреть, но и работать с ними. Именно так видно взаимодействие и сотрудничество между распорядителями и участниками Игр: ведь мы работаем на одну цель. По поводу того, что мисс Эвердин осталась в Капитолии… Здесь у нее гораздо больше возможностей, и она сама быстро поняла это, ее просьба понятна. К тому же, капитолийские зрители не смогли просто так отпустить такого победителя, как она. Двенадцатый дистрикт — это не ее масштаб. — Мистер Крейн, может, вы в честь пятилетия своего назначения на должность Главного распорядителя сможете поделиться с нами хотя бы незначительной частью того, что можно ожидать на Семьдесят шестых Голодных Играх? — до неприличия избитый вопрос. Цезарь знает, что Сенека такое не приветствует, но он пользуется прямым эфиром, и здесь уже не пошлешь с угрозой не давать интервью ближайший месяц. — К сожалению, я не в праве это делать. Но я могу обещать, что вас и трибутов ждет нечто крайне увлекательное. Единственное, что сказать мне позволено, — это одно из правил распорядителей: ни один трибут не должен чувствовать себя комфортно и безопасно. В любом случае, Игры увидит каждый, поэтому я прошу всех подождать еще немного. Это того стоит. — И мы в этом не сомневаемся, мистер Крейн! Но, к сожалению, время нашего интервью подошло к концу и не дает мне задать все вопросы, которые нас волнуют. Мне остается только поблагодарить вас за то, что нашли время в своем плотном графике. — Думаю, для последующих вопросов у нас еще достаточно времени, — кивает ему Сенека. — Верно сказано! — Цезарь поворачивается к камере, снимающей первый средний план. — А сейчас мы ненадолго прощаемся с телезрителями в ожидании новых ответов из Распорядительского центра! Несколько раз пикает сигнал, возвещающий о выключении камер, гаснут несколько софитов, и на площадку тут же выбегают ассистенты для дальнейшей работы с техникой. — Не мог не упомянуть ее, прости, — безо всякого сожаления говорит Цезарь. Ассистентка снимает с его костюма петличный микрофон и забирает клипборд. — Твои жертвы во имя интервью мне понятны, — равнодушно отвечает Сенека, смотря, как другая ассистентка с неоново-коралловыми ногтями убирает его микрофон в футляр. Он встает, отстраненно смотря, как техники передвигают осветительные приборы, чтобы подготовить их к вечернему выпуску. — Жертвы… Подождешь меня в гримерке? Или снова спешишь? — Помочь с выбором оттенка волос? — Ты знаешь, я в этом вопросе никому не доверяю. Удели мне полчаса, ты на себя не похож всю последнюю неделю. Я скоро подойду. Сенека вздыхает и опускает руки в карманы брюк. От Фликермана сложно куда-то деться, если он понимает тебя лучше тебя самого. Он сходит с невысокого подиума и медленно направляется в гримерку Цезаря. Распорядительский центр сейчас не работает из-за праздников, и Сенека предпочел бы сейчас оказаться там, чем вести переговоры об упомянутой последней неделе. Церемония прощания с министром Тойсмитом, как он и ожидал, состоялась быстро, двадцать девятого декабря. Все прошло стандартно, кроме того, что Сенека не мог выбрать, в каком состоянии ему находиться: паниковать или чередовать гнев с мрачным удовлетворением. Было, как всегда, скучно, но под взглядом Эгерии пришлось собраться и выслушать речь президента с торжественным выражением лица. Даже она не знала, куда идет следствие, это подводило к волнам паники, которые Сенека смог заглушить поздним вечером того же дня, проведя его с дочерью Тойсмита. Она чрезвычайно умилительно была расстроена, чтобы отказаться успокоить ее. Нетрудно догадаться, что Тойсмит был бы против такого любовника для нее, но теперь даже ей не придется спрашивать его мнение. Глабрионе Тойсмит совсем недавно исполнилось девятнадцать, а ее черное бархатное платье открыло чуть больше, когда она наклонилась, чтобы после церемонии поправить ленту на туфле. Она — полная противоположность Эвердин, и Сенека под ее умилительную слабую улыбку не отказал себе пару раз провести ладонью по ее бледно-оранжевым волосам. Знал бы министр, как дочь почтит его память в тот же день… Сенека заходит в гримерку Цезаря и неспеша подходит к панорамному окну. В прогнозе обещали необычайно снежный январь, это заметно уже сейчас, даже днем начинают собираться пробки в самом центре. Было заметно и в тот день, когда он приехал в Президентский дворец, чтобы сообщить президенту о своих планах. Было бы смешно и одновременно до ужаса досадно, если бы он не одобрил предложение. Президент слушал заранее заготовленную речь Сенеки о том, насколько необходимы тесты промежуточных результатов в любом долгосрочном эксперименте, и Сенека с каждой секундой разуверялся в собственных словах. Это было плохим знаком — сколько бы ты сам не был уверен в том, что говоришь, заставлять усомниться в этом слушателей нельзя. Было ли заметно, что отравление Тойсмита и внезапная «свобода» Эвердин имеют общую причину? Если президент действительно связал эти события, то все равно одобрил план, но с одной оговоркой… — Режиссер по освещению опять вздумал спорить со мной, подумать только! — Цезарь заходит в гримерку с видом праведного негодования. — Не ему же предстоит сидеть в эфире с ужасным цветом лица из-за безграмотно установленной фронтальной камеры! На магистрали недалеко от центральной студии полицейские подъезжают к двум столкнувшимся автомобилям, которые почти перекрыли все движение. Вокруг уже начинает собираться небольшая разноцветная толпа. — Ты выглядишь разочарованным, — говорит Цезарь и садится в кресло рядом с гримировочным столиком. — Вопрос только, в себе или в… — Я знал, что мне надо было уезжать сразу, чтобы не выслушивать лекцию «я был прав», — Сенека морщится от очередного осознания того, что Фликерман, все-таки, «опять был прав». — Да я и не собираюсь тебе ничего говорить, ты и так все понял, по тебе видно. — Кроме того, что делать с Эвердин дальше. — Это ты у себя спроси, господин распорядитель. Ты знаешь правило: «чем ярче победитель, тем больше вероятность будущих с ним проблем». Доброволец из Двенадцатого — это уже сигнал к тому, что его можно довести только до середины сезона. Это не мои слова, это твои раскладки по градации мест, удобных для организаторов. Ты решил развлечься, а теперь ничего не хочешь делать с возникшей действительностью, — Цезарь на мгновение отвлекается на вид из окна. — Панем милосердный, как думаешь, успеют убрать весь этот снег до вечера? — До сих пор не представляю, что ей не хватало в наших выходных. Она знает, что от меня мало что зависит, но в тот вечер… — Тебе надо выпить, — Цезарь встает и подходит к полкам с алкоголем. — Я же специально из-за нее предложил президенту поменять местами правила Третьей и Четвертой бойни, — продолжает Сенека, не обращая внимание на вывод Цезаря. — О, и что там теперь будет на Четвертой бойне? — спрашивает он, перебирая бутылки. Сенека оглядывается на него, отвлекаясь от прибывшего к столкнувшимся автомобилям эвакуатора. Падающий снег постепенно становится похож на метель. — Мне просто надо подготовиться заранее, — Фликерман с невозмутимым видом берет какую-то бутылку и два стакана. — Не расскажешь? Сенека вздыхает, желая, чтобы все произошедшее в последние дни прошлого года было всего лишь галлюцинацией от подмешанных Стокхардом в вино таблеток. Но все выглядит совсем безрадостным, бесцветным и реальным для наркотического опьянения. — Перед Третьей бойней менторы сами должны были выбрать трибутов. «В напоминание о том, что награжденные благодетельством Капитолия в благодарность укажут на предателей, действующие менторы каждого дистрикта выберут трибутов по своему разумению». Не вариант в нашем случае, — он отходит от окна и не глядя берет протянутый Цезарем бокал с коньяком. — Президент решил, что такая подмена будет приемлема, только отрабатывать мою идею перед страной отдал мне. — Хм. А это интересно. Рассчитываешь на еще одного победителя от Двенадцатого? — Лет через пятнадцать. А лучше — двадцать, — Сенека отпивает из бокала сразу половину коньяка. На улице сильный снегопад уже эволюционировал до настоящей метели. — Тогда тебе придется отстранить от Игр Китнисс. — Давай больше не будем о ней. — Невозможно не говорить о ней, когда ты сам в это вляпался. — А ты так из-за этого переживаешь, как будто не можешь нормально пользоваться подводкой. — Я так переживаю из-за того, что твои решения иногда расходятся с планом остаться живым. Сам понимаешь, при таком волнении и подводкой пользоваться сложно! — Цезарь возвращается в кресло, а Сенека снова чувствует ту же самую досаду, которая возникает при любом промахе из-за недосмотра. Это на мгновение возвращает его в период тягостного ожидания решений президента, в период, когда Эвердин провела в Центральном госпитале две недели после победы. В те две недели Сенека, каждый день все более не выспавшийся, мысленно говорил своему отражению в зеркале ванной: «Доброе утро, идиот…» Столица празднично шумела, еще больше, чем всегда, а он готовился к самому страшному, догадываясь, что никогда не будет к этому готов. — Что ты мне предлагаешь сейчас? Семьдесят четвертые пройдены и провалены, Эвердин почти неподконтрольна. Это может принять к сведению кто угодно, и уже теперь президент… — Сенека не договаривает, опасаясь даже озвучить те последствия, что уже полтора года отчетливо видятся в перспективе. Глубокий вздох немного помогает прийти в себя. Никто не имеет права видеть его в панике, и Цезарь, как и все другие, тоже входит в этот список. Он медленно прохаживается по гримерке, заранее зная, что Фликерману наглядные доказательства не нужны. — Я всегда считал, что ты стал Главным распорядителем слишком рано, — тут же слышится подтверждение. — Тридцать один — куда тебе спешить? Сорок — вот тогда я был бы спокойнее за тебя, — Цезарь дотягивается до подноса с маленькими пирожными и берет одно. — А ты еще умудрился прихватить Бойню и Игры, которые идут до и после нее. Сам говорил, что их сокращенное финансирование в несколько раз усложняет процесс. — Мистер Крейн, Двенадцатый в эфире, — говорит Люсия, когда флаг Панема исчезает с мониторов Комнаты управления. — Первую камеру, Тит, — кивает подчиненному Сенека и в кресле разворачивается к консоли за блокнотом и ручкой. — Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! Счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет с вами! Но, прежде чем мы начнем, мы приготовили специальный фильм, он приехал из самого Капитолия! «Эффи, дорогая, неплохо выглядишь. Только с макияжем небольшой перебор» — мысленно отмечает Сенека и не обращает внимание на пропагандистский фильм, который когда-то озвучил президент. Он и сам давно выучил его текст и теперь в ожидании с безразличием пролистывает страницы блокнота со своими заметками о трибутах с предыдущих Игр. Серый Двенадцатый, все с такими же жалкими жителями. Дом правосудия выглядит еще прилично для дальних дистриктов, но еще больше флагов не помешало бы. Передать снабжению на следующий год? — Итак, пришло время узнать имена наших героев! — на экранах снова появляется яркая Эффи. Как она ходит по их дорогам в своих ботильонах?.. — Имена тех, кому выпадет честь представлять Дистрикт Двенадцать на Семьдесят четвертых ежегодных Голодных играх! И по традиции — дамы вперед! — Дай третью камеру, — негромко говорит Сенека. Изображение переключается на общее, на заднем плане виден развалившийся на стуле Эбернети. Опять пьяный. Ничего не меняется, как и в характеристиках трибутов Двенадцатого. Эффи в полной тишине и в Комнате управления, и на площади в Двенадцатом подходит к правому жатвенному шару и достает одно из тысяч имен, затем возвращается к микрофону. — Примроуз Эвердин! — сообщает она на всю страну после небольшой торжественной паузы. — Не могу ее найти, — замечает Тит. — В базе данных указано ее присутствие, — отвечает ему Люсия. — Где ты, милочка? — спрашивает Эффи на всю страну. — Давай, поднимайся к нам! Маленькая девочка с двумя светлыми косами медленно выходит из рядов к центральному проходу и направляется к сцене. Досадно. На таких смотреть неинтересно, достойное они могут показать крайне редко. Да, ничего в Двенадцатом не меняется. Сенека делает короткую заметку в блокноте. Если она доживет до второго дня Игр — уже большой успех. Нет, вряд ли от Рога далеко уйдет. — Прим! Прим! — неожиданный для всех крик отвлекает его от блокнота. Эта постарше, должно быть, сестра. Она бежит к вызванной Эффи девочке. Такое случается — не все могут беспристрастно смотреть, как на Жатве выбирают их родственников. Ну хоть какое-то разнообразие для этого дистрикта. Два миротворца преграждают ей путь. — Я… Я доброволец! Я доброволец! — она расталкивает миротворцев и с вызовом смотрит в сторону сцены. — Я хочу участвовать в Играх! Нежданно. Сенека с искренней заинтересованностью зачеркивает имя Примроуз Эвердин и свою короткую о ней заметку в блокноте. Это уже интригует. Не так часто он настолько внимательно смотрит Жатву, как в этот раз. В Комнате управления слышится оживление — когда там в Двенадцатом был последний доброволец? Слишком давно, эту информацию никто не трудится запомнить. — О, кажется, у нас есть доброволец! Мистер мэр, вам не кажется, что по регламенту необходимо сначала представить победителя Жатвы, а уже далее спрашивать о добровольцах? — Эффи оборачивается к мэру Двенадцатого. Правильно, дорогая, но сейчас до регламентов никому нет никакого дела. — Да какая разница? Пусть идет! — отмахивается мэр, он выглядит хмурым и расстроенным. С чего бы это? Такое неординарное событие раз лет в пятьдесят в их провинции. Мог бы ради камер сделать лицо поприличнее. А уже если говорить о разнице… то она очевидна. — Поистине душещипательный поворот событий у нас в Дистрикте Двенадцать, да?! Что ж, первый в истории Дистрикта Двенадцать доброволец, прошу на сцену! «Значит, их вообще еще не было? Спасибо, дорогая». Кричащую в слезах Примроуз Эвердин на руках уносит какой-то высокий парень, — он был бы замечательным кандидатом в победители, — а ее старшую сестру ведут миротворцы к Дому правосудия по центральному проходу. Она поднимается к счастливой Эффи, которая подводит ее к микрофону. Надо бы что-нибудь подарить Тринкет в честь таких неожиданных событий. Тех золотых ботильонов, которые он оплатил ей неделю назад, недостаточно. — Как тебя зовут? — спрашивает Эффи. — Китнисс Эвердин, — отвечает девушка. Сенека абсолютно уверен, что она в шоке и ступоре от своего же поступка, но теперь для нее назад пути нет, а ее отчаяние и история будут хорошо смотреться и продаваться в этом сезоне. Победит ли? Хороший вопрос. С большой вероятностью, на это ставить не стоит. — Готова спорить, это твоя сестренка, я угадала? — Да, — тот же самый бесцветный голос. Тринкет должна привести ее в себя по дороге в Капитолий. Начало яркое, от этой Китнисс будут ждать такого же и дальше. Сенека ждет точно. — Не дадим ей увести у тебя победу! Давайте похлопаем нашему самому первому добровольцу — Китнисс Эвердин! Толпа молчит. Радоваться должны, что у них появился хоть какой-то шанс напомнить о себе. А если она победит, то и весь дистрикт не останется обделенным. — Вторая камера, — Сенека возвращается к своему блокноту. Да, она худая и не похожа на ту, что может достойно участвовать в драке, но можно показать ее с другой стороны. Мало, что ли, стратегий, как из неудачника сделать нечто выдающееся? Цезарь задаст ей нужные вопросы, а стилист… Сенека чуть хмурится, вспомнив, что его бывший друг в этом году в одобренном списке стилистов. Скорее всего, именно ему достанется кто-то из счастливчиков Двенадцатого. Вог любит работать с необычным материалом, так что большая вероятность, что выберет именно Эвердин. Ладно, талантом он не обделен. Оденет ее в один из своих шедевров, зрители с ума сойдут в экстазе, тогда и спонсоров ждать не придется. Лишь бы сервер не обвалился, как во время Шестьдесят пятых Игр. Начинают появляться отголоски азарта: в этот раз уже Жатва дает большие надежды. — Что это? — спрашивает рядом Люсия, и Сенека поднимает взгляд с блокнота на один из мониторов. Вся площадь, все жители Двенадцатого разрозненно подносят к губам три средних пальца левой руки и потом протягивают в направлении Китнисс Эвердин. — Пока что показываем только вторую камеру, — говорит Сенека. Так не будет видно это незапланированное выступление. Что с них взять? Чем дальше от Капитолия — тем более дикарскими выглядят обычаи. Да и президент потом вопросы станет задавать. Похоже, в эфир попало не так много. Эффи, поторопись, не видишь, излишне странно это выглядит для того, чтобы быть в эфире. — А теперь — мальчики! — Тринкет, к счастью, может опомниться, когда это необходимо. Она достает имя из жатвенного шара и уже через несколько секунд произносит имя. — Пит Мелларк! Тит быстро находит его в толпе. Не так уже безнадежен, по крайней мере, он не из младшей группы, как… Сенека смотрит на зачеркнутое имя. Как Примроуз. Но все равно серость. Эвердин точно затмила его. — Итак, вот они, трибуты от Дистрикта Двенадцать! Ну давайте, пожмите друг другу руки! — Эффи настолько откровенно торжествует, что Сенеке хочется улыбнуться, а потом прижать ее к себе, забраться руками под пышные юбки, как на прошлой неделе, и не отпускать до конца этого дня. Вряд ли они обойдутся только… — Эфир завершен, сэр, — сообщает Тит, прерывая его мысли. Сенека кивает, достает из кармана брюк мобильный телефон и снимает блок. «Эффи, милая, может, сходим послезавтра в тот новый ресторан на Римменхейма, о котором ты рассказывала?» — Ты меня слушаешь? — Цезарь возвращает Сенеку из полуминутного воспоминания в гримерку. — Слышу каждое слово, — он допивает оставшийся в бокале коньяк. Сложно заново представить те эмоции, которые он пережил тогда при виде Эвердин. Много ли изменилось бы, если бы она не решила использовать Голодные игры в качестве своего шоу? — Ты тогда был так воодушевлен, что я не решился лишний раз надоедать тебе. Помнишь, ты сказал после интервью: «Я не верю этому плебею ни секунды, но он сделает мне шоу. Надо подержать этих двоих некоторое время. Ты видел, как общественность реагирует на его фантазии? Ставки подскочили, Игры уже окупились втройне, а ведь они еще не начались. Финал этого сезона станет сенсацией, его не забудет никто»? Особенно ты сам. Кстати, о финале. Китнисс не знает, что это ты лично дал команду тому переродку, который стащил их с Рога? — Надеюсь, ты шутишь, — Сенека даже сам чувствует, насколько он выглядит оскорбленным. — Ну и слава Панему. Ты выбрал худший из лучших вариантов. Поблагодари судьбу, что вовремя опомнился и оставил только Китнисс. — Скажи мне, если все так ужасно… — Я этого не говорил! — … Если я неопытен, уделяю внимание не тому, чему стоило бы уделить, слишком самонадеян, неосторожен и так далее — почему президент одобрил мое назначение и до сих пор не заменил меня тем же Гернаром? — Сенека ставит бокал на стол рядом с пирожными. Он давно хочет задать этот вопрос Цезарю, но не признается себе, что не хочет слышать что-то, похожее на правду. — Мне кажется, ты знаешь ответ, — Фликерман со своим фирменным видом эксперта закидывает ногу на ногу. — Президент, да простят меня Основатели, не вечен. А ты достаточно молод для того, чтобы… воспитать тебя в нужном для него русле. — Меня? — переспрашивает Сенека, машинально посмотрев в окно на метель. Давняя мысль как будто видится другой, когда кто-то произносит ее вслух. — Не Тиберия Гернара же. Ему за шестьдесят, воспитаешь такого… Назначение нужного преемника — одна из основ руководства, — Цезарь тянется за вторым пирожным, но останавливается — наверное, вспомнил, как совсем недавно жаловался, что набрал пару — тройку лишних килограмм. — Мы оба знаем, что ты уже лет в пятнадцать нацелился на такой исход. И все, что сейчас происходит, — своеобразная проверка на профпригодность. Не предполагал такое? — Это было бы слишком смело. — Ты иногда посматривай на то, что происходит вокруг тебя, с другого ракурса. Сенека, я всегда буду на твоей стороне. Только постарайся не расстроить меня своей неосторожностью — у меня и так много расстройств, — Цезарь с оттенком грусти смотрит на поднос с пирожными, которые все никак не оставят его. — Попрошу унести отсюда эти пирожные, чтобы они не испытывали твою выдержку, — Сенека не удерживает слабую улыбку, а настроение начинает медленно ползти вверх. — Не смей.

***

Слишком сложно добираться до входной двери, слишком сильно раскачивается все вокруг. Китнисс тошнит, она держится за стену, стараясь сдержать себя. Еще пять футов, несколько медленных шагов. Она закрывает глаза, глубоко вздыхает, чтобы убрать подступивший к горлу комок. Мелодия нового звонка врезается в голову, в самое место удара, она не выдерживает и резко, до болезненного потемнения в глазах, сгибается пополам. Ее тошнит, но она голодна, чтобы что-то выплюнуть на паркет. У нее нет сил, чтобы стащить с себя узкое платье, в котором она была в клубе с Крейном три часа назад. Его корсет больно впивается в тело. — Мисс Эвердин, добрый вечер, — на пороге ее квартиры, когда она, наконец, открывает дверь, стоит человек с волосами цвета лайма. — Эмилий Ходжес, семейный врач господина Крейна. По его распоряжению я обязан прямо сейчас промониторить все медицинские препараты, которые у вас имеются. Прошу прощения за столь поздний визит, но дело безотлагательное. У вас есть безгласые? Китнисс пытается сфокусировать на враче взгляд, по-прежнему не отпуская ручку открытой двери. — Мисс Эвердин? — Ходжес подходит к ней поближе, кладет серо-серебристый кейс на тумбочку у входа. Почему он не уйдет? Пусть ее все оставят, все они. Крейн, Сноу, Цезарь, Эффи, этот врач, который приехал, чтобы для удовольствия доложить Главному распорядителю о ее состоянии. И все остальные, которые выжимают из нее все немногое, что осталось, лишь бы еще раз прикоснуться к созданному фальшивому образу. И теперь еще этот… Пусть он уйдет, уйдет, уйдет… Китнисс не замечает, как она опускается на пол, невидящим взглядом из-под полуопущенных век смотрит вперед, а потом слышит тихий хлопок. — Позвольте, я вас осмотрю, — слышны только слова, уловить их смысл гораздо сложнее. Китнисс чувствует, как Ходжес аккуратно отодвигает пряди ее волос за плечо и осторожно прикасается к месту удара. Голову словно простреливает насквозь, Китнисс запоздало реагирует и вяло отстраняется. — Я вынужден госпитализировать вас. Проведем некоторые исследования вашего состояния. Сколько времени вы проведете в госпитале, не скажу, но этот вариант куда предпочтительнее самолечения. Лучше бы этот Ходжес занялся тем, что ему приказали. Вид мельтешащих ярких капитолийцев вызовет тошноту и без сотрясений. Протестовать нет сил, Китнисс прикрывает глаза в надежде, что врач отстанет от нее и займется чем угодно, но только не ей. Во рту опять скапливается слюна, Китнисс с усилием проглатывает ее. Видимо, Ходжесу ответы не нужны. Он не спрашивает ни ее согласия на госпиталь, ни откуда у нее сотрясение, да и незачем ему. Что бы Крейн ни сделал, его врач только убирает некоторые последствия. Сейчас Ходжес был бы очень кстати в Двенадцатом, рядом с Гейлом. Воображение вонзает в тело тысячи ледяных иголок. Китнисс бросает в холодный пот, вместо рисунка на паркете она видит только привязанное к столбу остывающее тело Гейла, закутанного в покрывало, принесенное мамой и Прим после отъезда миротворцев. На сколько его там оставили? Переживет ли он эту ночь? Жив ли сейчас? Если переживет ночь, вылечат ли его? — Вот, выпейте, — Ходжес протягивает ей стакан, в котором быстро растворяется таблетка. Она не успела заметить, что ненадолго осталась одна. — Я уже вызвал бригаду, за вами приедут через десять минут. — Мне надо узнать что-нибудь о моем… кузене из Двенадцатого дистрикта, — почти шепотом произносит Китнисс. Она смотрит на недоуменного Ходжеса, и слабая, почти незаметная надежда быстро испаряется, едва появившись. Она здесь снова одна. — К сожалению, не смогу помочь вам в этом вопросе. Если мистер Крейн посчитает нужным, он исполнит вашу просьбу. Пейте, мисс Эвердин. Бригада из Центрального госпиталя подъедет с минуты на минуту, — он достает шприц и ампулу, снова расправляет волосы на месте удара. — Это не больно. Морозная прохлада мигом охватывает половину головы. Под шторм внутри нее Китнисс заставляет себя сделать несколько глотков. Врач снова куда-то ушел. Должно быть, лишить препаратов, которые она принимает. Она прислоняется спиной к небольшому столику, стараясь не подпустить к себе ни одной мысли. Тошнота улеглась, и теперь остается неприятной тяжестью внутри. — Я провожу вас до госпиталя, главный врач возьмет под контроль ваше состояние, не беспокойтесь, — Ходжес выходит из гостиной с двумя нераспечатанными пачками «Конастифола». Крейн будет доволен. Резкая жгучая боль, кажется, пронизывает все тело. Китнисс на коленях стоит вплотную к кровати, прижавшись к ней грудью, сжимает зубами подушку, чтобы не закричать, но Файстоун со стоном раз за разом проталкивает член в ее тело, и секунду за секундой у нее не остается терпения держаться дальше. Она срывается на крик, руками хватается за шелковое покрывало. Китнисс уговаривает себя потерпеть еще немного, горло тут же начинает саднить, лакированное изголовье кровати то пропадает, то становится отчетливее от наступающей темноты в глазах. Файстоун оттягивает ее голову назад за волосы, тяжело дышит за ее спиной. Она прикусывает губу, пока изнутри ее словно режут лезвиями, воздух почти перестает поступать в легкие, и Китнисс обрывочными мыслями надеется на хотя бы короткий обморок. Никто не обещает, что он отстанет от нее после этого, но так, пусть и ненадолго, она не будет ощущать его в себе. Несколько рывков, Файстоун с протяжным стоном кончает в нее и наваливается сзади. Ее трясет, но он, кажется, не замечает этого, только поглаживает ее бедро с синяками после его пальцев. — Это было несравненно, мисс Эвердин, — выдыхает он и выходит из нее под шлепок по заду. — Благодарю, сэр, — безжизненным голосом отзывается Китнисс. Она не оглядывается на него, только заставляет себя едва подняться на дрожащих ногах и сесть на край кровати. Вытекшая сперма на ее бедрах кажется ей еще более пошлой, чем то, что было минуту назад. — Мы так по вам скучали все выходные, какое счастье, что Сенека решил отпустить вас и не лишать внимания других поклонников, — Файстоун натягивает брюки, и Китнисс борется с непреодолимым желанием прикрыться покрывалом. — Вы правы, сэр, — она старается улыбнуться, но получается настолько фальшиво, что не поверит ни один капитолиец. Файстоуну все равно. Он надевает рубашку и медленно направляется к ней. Китнисс хочет отодвинуться хотя бы на дюйм, когда он берет ее за подбородок и заставляет посмотреть на него. — Думаю, наш Главный распорядитель не ошибся в вас. Не слушайте Тиберия Гернара, иногда мне кажется, что он предпочитает мужчин, — он наклоняется к ней и обдает перегаром. — У него не получится убедить вас, что ваша популярность падает. Китнисс сжимает кулаки, ногти больно врезаются ладони. Файстоун небрежно целует ее, и пальцы его руки останавливаются на ее груди. — Только здесь маловато, не находите? Я поговорю со знакомым хирургом об операции. Двух размеров сверху должно хватить. Представляете, какой ажиотаж поднимется, когда вас увидят с новой грудью? Может, даже Сенека вновь вернет вас. Но, признаюсь, мне бы этого не хотелось. «Не вернет», — проносится в ее голове. Не вернет, а ее только изуродуют ради развлечения богатых спонсоров, сплетен и журнальных статей. Все вокруг здесь взорвется, а ей придется улыбаться каждой вспышке камеры и носить в себе что-то инородное, разработанное в хирургических лабораториях Капитолия. На одной груди они не остановятся. Изо дня в день она видит людей, которые регулярно ложатся на хирургический стол, каждый раз ради все более изощренных преображений. Что дальше сделают с ней? Золотые и серебряные татуировки на лице, шее и руках? Вживление бриллиантов в кожу над бровями? Удалят «лишние» ребра? Изменят цвет глаз? Или просто сделают новые губы, нос и подбородок? Но только на один сезон, потому что скоро телевидение и журналы сообщат, что в следующем сезоне лицо должно выглядеть по-иному. После какой операции она посмотрит в зеркало и не узнает себя? Столичная фантазия безгранична. Люди уродуют себя, лишь бы нравиться окружению и успеть за быстротечной модой, но никто не подумает спросить ее, добровольно ли она записалась на операцию на следующую неделю и искренна ли ее радость на рекламе нижнего белья после операции. Крейн полтора года оберегал ее от таких желаний. Неизвестно, сколько раз ему предлагали заняться ею и отправить в центр пластической хирургии, но она не сомневается, что такие предложения были. Теперь отстоять ее некому, Эффи только поддержит такую инициативу, у Цинны нет влияния Главного распорядителя, а Крейн в недалеком будущем будет равнодушно смотреть на то, как ее украшают все новыми и новыми операциями. Надо ли было тогда согласиться со словами министра Тойсмита? Гейл все равно не услышал бы ее, а она не подставила бы ни себя, ни Крейна. Нет, согласиться с таким для нее и сейчас все равно невыносимо. Крейн в их первые выходные сказал, что надо уметь принимать последствия своих решений. Если он прав, то она все равно по-прежнему не умеет это делать. — Завтра позвоню своему знакомому хирургу, — Файстоун отходит к столу и прикуривает сигарету, дым которой не похож на обычный сигаретный. Он расслабленно падает в кресло и за несколько секунд веселеет то ли от мысли о ее операции, то ли от уже выкуренного. — Осталось только получить согласие президента на ваше преображение. Представляете, какой вы произведете эффект? Панем увидит вас совершенно неотразимой, моя дорогая, — он почти мечтательно вздыхает, явно представляя скорое будущее. — Сенека расстроится, когда поймет, какую идею увели у него. Подарим сюрприз нашему Главному распорядителю, да? Ха-ха! Китнисс не замечает, как трясется ее нижняя челюсть, как постепенно перестает хватать воздуха, как заранее разворачивается омерзение от самой себя, еще до того, как она станет результатом экспериментов поклонников. Они все до сих пор приходят в восторг, если кто-то напоминает им, что она осталась среди них, не вернувшись домой. Они заставили ее пойти на Игры, заставили стать одной из них, теперь пришло время заставить ее полностью перенять их привычки. Китнисс загнанно смотрит на расслабившегося Файстоуна, сгибается от дрожи во всем теле. Ощущение полного одиночества, как в самые первые месяцы в столице, растекается в ней, давая понять, как давно она не вспоминала о нем, когда с облегчением встречала выходные.