Арены Архитектора

— Мистер Крейн! Как вы прокомментируете прекращение визитов к вам Китнисс Эвердин? — Она знала об этом заранее? — У вас с ней была договоренность? — Она расстроилась, когда узнала? — Говорят, вы застали ее в постели с Финником Одейром, это правда? Окруженный репортерами Сенека, опустив руки в карманы длинного графитового пальто, поднимается по лестнице ко входу Распорядительского центра. Все только вчера сообразили, что Эвердин провела прошлые выходные вне его дома, и теперь это основная столичная новость. Когда он подъехал к Центру, ничуть не удивился толпе с камерами и микрофонами, скорее всего, они здесь с раннего утра, чтобы не упустить ничего, что в теории может привлечь еще больше сплетен и поводов для статей. Миротворцы останавливают толпу, чтобы Сенека смог спокойно дойти до входа, а сам Сенека старается сдержать все эмоции, которые перемешались после вопроса об Одейре. Интересно, как они сами представили себе эту сцену? Нет, лучше не думать об этом. Через три минуты он выходит из лифта на этаже своего кабинета и Комнаты управления в огромный протяженный холл с панорамным окном во всю его длину. Он скидывает с себя пальто, и его ловит беззвучно подбежавшая безгласая. Здесь та самая тишина, которой ему не хватало в окружении репортеров. Он не спешит к обязанностям, подходит к стеклянной стене и позволяет себе тихо рассмеяться, чтобы перед работой сбросить немного напряжения. Сенека закуривает, не обращая внимание на знак, запрещающий курить в холле, и достает из кармана телефон. «Уже знаешь новость?» «Ты про Китнисс и Финника? На мой вкус, вульгарно», — Цезарь отзывается сразу и в конце ставит смайлик, изображающий неприязнь. «Не поверю, что они спрашивают о таком добровольно» «Ручных репортеров от Старли нет нужды заставлять. Но Китнисс и Финник… Ты только представь…» «Не имею ни малейшего желания» Цезарь отправляет смеющийся смайлик. Сенеке становится немного легче. Вряд ли в Комнате управления кто-то задаст ему подобный вопрос — его подчиненные хоть и имеют возможность неосторожно узнать больше, чем следует, но никогда не переходят дозволенное. Он смотрит на часы. Без двух минут десять утра. Кто придумал начинать рабочий день в такую рань? Сенека убирает телефон во внутренний карман пиджака и, мельком посмотрев на панораму заснеженного Капитолия под солнцем, отбрасывает сигарету на пол и направляется в сторону дверей Комнаты управления. Сегодня должна быть только половина распорядителей, остальные брошены на редактирование нескольких квадратов на арене и на присмотр за практикантами. От последнего никто не испытывает энтузиазм, но они уже собраны полным составом у одной из консолей. Как хорошо, что сегодня четверг, и уже завтра вечером ему уже не надо будет думать, чем их занять. Он кивает на приветствия двух распорядителей и спускается на уровень ниже. Практиканты чем-то увлеченно заняты, со стороны это выглядит даже похвально. Но подозрительно. Что там у них сейчас за тема? Моделирование силового поля, кажется. Какое рвение к образованию… — Дамы и господа, доброе утро, — он останавливается недалеко от группы практикантов и складывает руки на груди. Компания тут же затихает, оглядывается и вразнобой здоровается. На лицах некоторых заметно беспокойство. — Искренне надеюсь, что вы повторяете пройденный материал. Я прав? — Сенека делает пару шагов в сторону практикантов, и они молча расступаются. — Сэр, мы здесь с девяти утра, мистер Хемселл передал нам план обучения на следующую неделю и просил повторить то, что мы изучали на этой… — начинает одна из девушек, но Сенека перебивает ее. — Во времена моего обучения светские новости в программу не входили, мистер Кэнвилл, — говорит он, когда у одного из практикантов замечает журнал. Очень ожидаемо, на обложке находится его с Эвердин фотография с какого-то мероприятия. Там еще обязательно должно быть какое-то дурацкое название статьи. — Интересно? — Простите, сэр, у нас уже перерыв… после повтора… — практикант уже не пытается спрятать журнал, только испуганно переглядывается с одногруппниками. Ну что за идиоты, даже не могут придумать запасной план на случай его приезда. — Неужели? В Комнате управления? — Сенека протягивает руку, и практикант отдает ему журнал. — Сэр, мы только на пару минут… — Да еще и с тем, что должно оставаться за ее пределами, — Сенека отбрасывает журнал на включенную консоль, она мигает несколько раз. — Мистер Флинг, — кивает он одному из студентов слева, — что я сейчас сделал неверно? — Ничего постороннего не должно быть на консоли, — слышится негромкий ответ. — Правильно. А теперь все на выход до конца перерыва, — Сенека делает шаг к консоли, пропуская практикантов. Они выходят в коридор, ведущий в холл этажа, а Сенека забирает журнал с консоли. — Тит, пожестче с ними, завтра проведу опрос. Обрадуй их, — говорит он Титу и направляется в кабинет. Он садится в кресло за своим рабочим столом, откинувшись на спинку, и в тишине недолго смотрит на большие падающие хлопья снега. Все это было ожидаемо, но кто всегда готов к тому, что ждешь? Сенека берет со стола отобранный свежий выпуск глянцевого журнала. Под их с Эвердин совместной фотографией внизу страницы заголовок большими красными буквами: «Расставание, которое никто из нас не ждал». Какая глупость. Сенека открывает журнал на пятой странице. Там, после реклам новых духов и бархатных мужских костюмов, которые сейчас на пике моды, большая статья с фотографиями их выходов. Больше всего фотографий из театра, который они посетили перед Новым годом. Одна из них подписала «Китнисс Эвердин в прощальном бриллиантовом комплекте, подаренным ей Сенекой Крейном». Со стороны оно все действительно так и выглядит. «Мы все видели, как прошлым летом Китнисс была польщена приглашением Главного распорядителя посетить один из фешенебельных курортов в Четвертом дистрикте. Именно там была сделана та знаменитая фотосессия на берегу океана, где победительница Семьдесят четвертых Игр предстала в трогательной откровенности совершенно без макияжа, укладки и в легком шелковом платье цвета айвори. Фотосессия, давшая начало рекламной карьере Китнисс Эвердин, совсем скоро преподнесла нам участие в рекламной акции от «Элайнелли», где она блистала в сверкающей коллекции ювелирного искусства…» Сенека перелистывает страницу, на обратной стороне которой Эвердин в компании нескольких его знакомых выглядит смущенной и почти счастливой. Может, ей действительно нравилось у него? Вряд ли. Она никогда не умела довольствоваться тем, что ей могут дать. «Роскошный прощальный комплект из колье, серег и браслета, крайне символично от «Элайнелли», был замечен на Китнисс Эвердин двадцать шестого декабря на постановке «Сон в новогоднюю ночь» и поразил всех присутствующих. Безусловно, для зрителей этих взаимоотношений ничего не предвещало каких-либо поворотных событий, но знала ли сама Китнисс о том, что сияющие караты подарены ей не для того, чтобы блистать в них рядом с мистером Крейном, а являются предвестником общественного шока?..» Сенека пролистывает еще пару страниц и не находит ничего интересного. Никто не знал, что той ночью подарок станет тем самым «прощальным». Как странно: он выпроводил Эвердин из своего дома, но теперь она как будто повсюду, и видеть упоминания о ней приходится чаще. Сенека отбрасывает журнал на стол и снова достает телефон. Позавчера он сфотографировал несколько слов из тех заметок от руки в папке от Грайнта. Почерк еще в первую минуту показался ему смутно знакомым, но это точно не почерк Хосманна. Он пролистывает медиатеку и находит нужное фото. Потом увеличивает слова «следует учесть». Конечно, это ничего не даст, но и Хосманн с кем-то должен быть связан. Не просить же теперь у каждого знакомого автограф. Есть база данных с отпечатками пальцев, можно отправить на экспертизу два — три листа. Не хотелось бы привлекать к этому делу посторонних, но по-иному, кажется, действовать невозможно. Разве что передать министру Вилфорт, что заместитель министра путей сообщения теперь знает слишком много и скучает по Лоуфорду. Да, это лишним не будет. Сенека включает ноутбук и переключает на вкладку с почасовым прогнозом. К вечеру опять обещают сильный снег, который продлится всю ночь. Конечно же, это не помешает его завтрашним планам посетить клуб.

***

— Этот Одиннадцатый неплох, — мимолетом замечает Тиберий, когда за трибутом закрывается дверь. — И все же, алмазные карьеры меня сейчас волнуют в первую очередь. Если в предварительном договоре изменить пункт… — Ну хватит, Тиберий, в праздники — не о бизнесе! — подвыпивший Альбиний Стокхард морщится и трясет его за плечо. — Это у вас праздники, господа, — Сенека улыбается Альбинию и откидывается на спинку кресла. — А мне после показа еще в Распорядительский центр. — Просто признайся, что у тебя там свидание! — кто-то из его коллег уже слишком перебрал, и Сенека слышит нестройный пьяный смех со стороны накрытого стола. — Тогда завтра будем читать новости не об Играх! — подает кто-то еще свою гениальную мысль, и Сенека подавляет огромное желание закатить глаза. — Господа, у нас еще двое трибутов, — напоминает он, желая поскорее выбраться из Тренировочного центра и подальше — от некоторых распорядителей. — Эвердин, если мне не изменяет память. Пусть войдет, — он кивает ответственному за порядок пропуска трибутов миротворцу и в кресле отворачивается к Альбинию. — Знаешь, мне кажется, идея со свиданием в Распорядительском центре неплохая, очень экзотично, — Альбиний сидит с уже открытой не начатой бутылкой вина. — Все лучше, чем репортаж о подтяжке лица Агриппины Майлз. — Боюсь, мистер Гернар ни то, ни другое не приветствует, — появившийся рядом с ними Хэвенсби выглядит чуть лучше, чем остальные, и Сенека даже одобряет его вмешательство в разговор. — Тогда новость о новой любовнице судьи Андерсона не оставит вас равнодушными, господа, — Стокхард наливает себе вина, а Сенека замечает заинтересованные взгляды Хэвенсби и Гернара. — Говорят, ему ее присмотрела сама супруга, чтобы держать его под контролем. Она же оплатила этой любовнице сразу шесть операций, говорят, и результат впечатляющий. — Все равно недолго продержится, Андерсон меняет их каждый месяц, — Сенека хмурится и тут же слышит незнакомый голос со стороны тренировочной площадки. — Китнисс Эвердин, Дистрикт Двенадцать! Уже явилась? Сенека разворачивается к ней и берет со столика рядом коктейль. Он кивает ей, распорядители за ним немного затихают. Это будет интересно. Такое яркое начало, да еще и из Двенадцатого — оно просто обязано продолжиться не менее ярким индивидуальным показом. Эвердин направляется к отсеку с луками, и Сенека, как ни старается, не может унять ни интерес, ни странное чувство заблаговременного разочарования. Двенадцатые никогда не отличались владением оружием, неужели они сейчас увидят еще один провал? Если он прав, то придется сразу вычеркнуть ее имя из списка тех, кто достоин внимания на арене. Не победы, безусловно, только внимания. Эвердин с луком и стрелами направляется в центр зала, целится в мишень, проходят томительные три секунды, и она отпускает стрелу. Стрела пролетает мимо манекена для метания ножей, даже не задевает его. Какое ожидаемое разочарование. Слышатся смешки, напряженная тишина пропадает. Эвердин уже неинтересна. Двенадцатый, как он есть. Что ж, может, еще привлечет к себе внимание, как к добровольцу, но кому нужны вчерашние новости? Сенека отворачивается в кресле и встает, давая понять, что ее показ окончен. Произвести здесь впечатление можно только раз. — Кто заказал поросенка? — спрашивает он, положив руку на плечо Аквилина Джаспера. — Ринг после Игр идет на липосакцию, говорит, что ему грозит диета, — смеясь, отвечает Аквилин. — Хочет расслабиться, пока его не видит врач. — Он не боится, что мы донесем на него? Сенека встречается с осуждающе-смеющимся взглядом Ринга и тут же совсем рядом чувствует резкий поток воздуха, а в следующее мгновение стрела пришпиливает к стене яблоко из пасти поросенка. Сенека недоуменно оглядывается на тренировочную площадку, и Эвердин отвешивает издевательский поклон, нагло смотря прямо на него. — Спасибо. Спасибо за внимание. Шлепок в нескольких футах от стола. Хэвенсби в шоке и испуге плюхнулся в чашу с пуншем, и сам, похоже, не заметил это. Сенека с легкой усмешкой смотрит вслед Эвердин, понимая, что слишком рано списал ее со счетов. Кажется, она чего-то стоит. С ней можно поработать. В этом году спонсорам придется непросто. — Теперь мы лишены пунша, Плутарх, — он смотрит, как Хэвенсби с помощью одного из распорядителей неловко выбирается из чаши. Струйки пунша стекают с него, образуя лужу на глянцевом полу и заставляя окружающих сделать шаг назад. — А я лишен нового костюма, — странно, но это произнесено им почти беззлобно. Как окружающая непредсказуемость может изменить людей. — Немыслимо… просто немыслимо… — почти шепчет пораженный Тиберий. — Да как она посмела… Сенека сдерживает полуулыбку — он замечает, что у него есть повод для гордости или хотя бы для возросшей интриги на арене. — … А потом была демонстрация новой коллекции париков на весну и лето. Один мне особенно понравился, — Эффи, забежавшая во время обеденного перерыва, сидит на коленях Сенеки за рабочим столом и выглядит вдохновенной, когда начинает рассказывать о модном показе. Она же отвлекает его от мыслей, которые навязчиво вертятся в голове и хотят, чтобы он, наконец, понял, когда просчитался. — Какой? — он целует ее шею под ухом, и теплая ладонь Эффи мягко соскальзывает с его плеча на грудь. — Молочного цвета с золотистым напылением. Так изысканно… Еще лучше будет смотреться с образами из пастельных оттенков. — Хорошо, отправь мне счет, — расслабленно отвечает Сенека. — Еще на том показе я встретила одного моего знакомого, который занимается ремонтом… Как думаете, мне сделать ремонт гостиной? — Эффи прижимается к нему так, чтобы было лучше видно ее декольте. — Ты же только недавно закончила там ремонт, — он приподнимает ее руку со своей груди и переплетает их пальцы. — Да, но в моду входит белая мебель на фоне кофейных стен или цвета латте, будет красиво! — Твоему знакомому надо только продать услуги своего бизнеса, и он так удачно встретил тебя, — Сенека целует пальцы Эффи, и она слегка краснеет. — Ну Сенека… мода меняется, как встречать гостей в старых интерьерах? А если еще подобрать жаккардовые шторы оттенком немного темнее стен… — Еще и шторы… — Вам понравится, обещаю. — Верю, дорогая, — он мягко проводит ладонью по ее спине и замечает, что желание оставаться в Центре до пяти вечера стремительно опускается до нуля. — У меня есть самый новый каталог, если вы хотите… — Эвердин, делай, как хочешь, ну зачем тебе мое раз… — Что? — взгляд Эффи вмиг меняется на настолько разочарованный, который в обществе показывать неприлично. — Что такое? — Сенека слегка хмурится. — Вы назвали меня фамилией Китнисс, — растерянно говорит она и чуть отстраняется. — Разве? Она пораженно молчит несколько секунд, потом вырывает руку из его пальцев. — Извините, мне пора, — сдавленным голосом говорит она и подскакивает с его колен. Мимолетом вспоминается курорт и вопрос Эвердин «Вы сильно расстроитесь, когда Эффи позвонит вам и скажет, что уходит от вас?». Пророчество сумасшедшей начинает сбываться. — Эффи, ну какого… — Сенека встает вслед за ней и посреди кабинета ловит ее за запястье. — Эффи, перестань. Ты так сильно обиделась? Она нехотя поворачивается к нему и не отвечает. Сенека в первый раз за время знакомства чувствует отголосок вины перед ней. Пусть она иногда много болтает о чем-то совсем незначительном, но он уже привык и к ней, и к ее болтовне, и только перед ней может быть настолько откровенным, насколько это возможно в его положении. Она никогда не опускалась до требования решать ее проблемы, кроме, разве что, ее традиционного шоппинга. И Жатвы в позапрошлом году. Будет обидно, если их отношения потеряют нынешнюю легкость, не многие стремятся не пользоваться своим знакомством с Главным распорядителем. — Эффи, милая, — Сенека прижимает ее к себе. — Ладно. Ладно, я оплачу твой ремонт. Договорились? Она молча смотрит в сторону и сжимает розово-золотистые губы. Ему никогда не приходилось видеть ее такой, и лучше бы ему сейчас задали вопрос, что говорить президенту во время плановой аудиенции по Играм, чем как успокоить рыдающую Эффи. — Эвердин сейчас повсюду, я просто оговорился. Эффи. Слышишь? — Я понимаю, что вы расстроены, но я надеялась… — она часто моргает, чтобы выступившие слезы не испортили ее макияж, — надеялась, что смогу сгладить… Она, конечно, не знает, что случилось в конце декабря. У Эвердин нашлись остатки мозгов, чтобы не говорить об этом, а у Эффи оказалось достаточно наивности, чтобы поверить в светские сплетни и бред про Одейра и что бы то ни было другое. Она слишком уж привязалась к своей победительнице и ни за что не предположит что-то еще более серьезное. Сенека отстраняет ее от себя, держа за плечи. Одна слеза все-таки портит пудру на щеке, Эффи поспешно смахивает ее. — Кто-то из нас должен не расстраиваться, и это будешь ты, да? — Сенека с полуулыбкой смотрит, как Эффи после непродолжительной борьбы с самой собой улыбается ему в ответ. — Прости, дорогая, это было всего лишь ничего не значащее недоразумение. Не сердись. — Я не сержусь, — она чересчур мило смущается, чтобы оставить это без внимания. — Сердишься, — Сенека наклоняется к ней и касается ее губ, пока Эффи не наговорила что-нибудь еще. Может, немного ревности с ее стороны только польстит ему? Нет. Тринкет — это только спокойствие и расслабленные несколько часов в ее доме. С новым ремонтом. Сенека углубляет поцелуй, Эффи закидывает руки на его плечи, Распорядительский центр испаряется, остается только ловить несколько минут в ее компании, чтобы потом вернуться в служебную действительность. — Пройдись по магазинам и салонам, счета можешь прислать мне, — говорит Сенека, под сияющий взгляд Эффи. — Все счета? — она с благодарностью целует его в щеку. — Абсолютно. Ни в чем себя не ограничивай. — Я это запомню. Я серьезно! Сенека снова прижимает Эффи к себе и замечает, что и ему следует запомнить и на какое-то время привыкнуть к тому, что каталоги по интерьеру теперь будут встречаться вблизи гораздо чаще.

***

— Я никого не собираюсь валить, потому что, к счастью, я не преподаватель, — Сенека заходит в зал для совещаний, в котором обычно он проводит встречи и решает рабочие вопросы с подчиненными. Сейчас сюда запущены студенты-практиканты, и он за час до пятничного обеда нехотя оторвался от планирования распределения энергии на квадратах арены, но и пустить на самотек обучение будущего поколения непозволительно. Сенека садится в кресло во главе длинного белого стола. — Давайте начинать. Первые вопросы для разогрева: на какие Игры была построена первая арена вне Капитолия? — На Двадцать вторые, — негромко отвечает тот самый Флинг, который вчера всем поведал о несочетаемости игровой консоли и журнала. — Верно. Значит, туристических арен у нас… — Пятьдесят три. — Вы у нас сегодня доброволец? — Сенека чуть улыбается. По залу проносятся тихие смешки. — Но только не в качестве трибута, сэр, — с веселым оттенком отвечает Флинг. — Итак, что у нас по комбинациям? Вопрос всем, — Сенека достает телефон и открывает переписку с Цезарем. — Комбинации — это голографические программы для управления объектами на арене во время Голодных игр с целью корректировки происходящих событий, — тут же говорит Элия Виккерс. — Комбинации делятся на пять категорий… «Тритан Дильменберг пригласил Китнисс в «Кристалл» сегодня вечером», — Цезарь в курсе всех новостей, как всегда, но об Эвердин он точно узнает отдельно и запланированно. «Рад за них обоих». — … Это управление движимыми автономными объектами… — продолжает Элия Виккес. — Приведите пример использования этой категории, — перебивает ее Сенека в ожидании ответного сообщения. — В конце Семьдесят четвертых Игр переродок стащил с Рога изобилия двух трибутов, через несколько часов победила Китнисс Эвердин. Надо же. Какое совпадение. Они тут все сговорились напомнить ему о ней? Его переписка точно не выводится на экран за креслом? — Так. Дальше. Мисс Каниленд, что скажете? — Вторая категория — это управление недвижимыми объектами, то есть, отдельными участками территории арены, которые активируются автоматически или вручную, — отвечает Ламия Каниленд, которая, кажется, волнуется меньше остальных. «В апреле их встреча закончилась плачевно, думаю, тебе стоит вмешаться». — …Третья категория — управление ограниченно недвижимыми объектами. В этом случае используются установки для корректировки местонахождения трибутов… — Ламия, очевидно, очень горда, что Сенека спросил именно нее, но радоваться ей придется недолго. — Хорошо, — кивает Сенека. — Мистер Инлес, продолжайте. — Четвертая категория — управление искусственно-природными установками. Например, лианами на Третьей квартальной арене. И пятая категория — управление силовыми векторными полями, например, когда в прошлом году каждый час включался последующий сектор на арене. «Он такой же клиент, как и остальные. Ее подлечат, если потребуется». «Ты тоже будешь сегодня в «Кристалле», хотя бы напомни ему, что такое обращение с победителями нежелательно». — К чему нельзя применить отложенные команды, мистер Инлес? — Сенека отвлекается от экрана телефона как раз тогда, когда раздается негромкий стук в дверь. — К автономным объектам… — Мистер Крейн, прошу извинить. Вопрос безотлагательный, — секретарша останавливается в дверях зала совещаний, и вид у нее смущенный и взволнованный. — Что такое? — Прислали шестьдесят два счета! — шепотом говорит Вита, наклонившись к нему, и подает несколько распечатанных листов. — Это, наверное, какая-то ошибка. Сенека кладет телефон на стол экраном вниз и взглядом мельком проходится по списку. Парик цвета айвори с напылением «Бриллиантовое золото», туфли от Эстель Сильбер «Океан Четвертого дистрикта», платье лавандового цвета из атласа с декором из пайеток, платье, еще платье, туфли, шкатулка для хранения ювелирных изделий, лимитированный набор для макияжа, сертификат в салон красоты на полгода, бриллиантовая карта в клуб с ВИП-обслуживанием, полная регенерация в салоне красоты, обои… мебель… заказ на паркет… шторы из жаккарта… хрустальная люстра… светильники… плитка в ванную… консультация дизайнера интерьеров… разработка проекта… Перед Тринкет открылась сокровищница, и надо быть полнейшим идиотом, чтобы не воспользоваться этим. Изначально речь шла только о парике и гостиной. Похоже, она вчера сильно обиделась. — Оплати, — Сенека, усмехнувшись, обратно отдает секретарше счета. Они все действительно сговорились. — Вы… вы уверены? Может быть, стоит… — Вита. Оплати все. Дамы и господа, продолжаем наш опрос. Еще подтверждение, что даже одно слово может дорого обойтись. В особенности, если это слово «Эвердин».

***

Дильменберг толкает Китнисс к столу, она больно бьется о его резной край и почти что случайно удерживает равновесие. Какой-то неизвестный ей наркотик успевает всколыхнуть в крови эйфорию и страх, но все это тут же успокаивается. Чтобы подняться до предела в момент, когда Дильменберг выдыхает на ее губы невыносимый до тошноты запах алкоголя, вжав ее в край стола. — Чувствуете? Знаю, уже успели попробовать, — Дильменберг до крови прикусывает ее плечо, туман в голове Китнисс становится прохладно-колким. Паника едва достигает своего пика. После их прошлой встречи, когда она едва не потеряла сознание в лифте, ей помог Крейн. Кто вспомнит о ней сегодня? Может, лучше, если она так и останется в этом освещенном светильниками всех цветов приватном кабинете. Кто обвинит ее в том, что поклонник не рассчитал свои силы? В Капитолии всего лишь объявят короткий траур, и многие вздохнут спокойно. Ее мышцы как каменные под его пальцами. Тело совершенно не хочет подчиняться тому сценарию, что за полсекунды выдал ее отравленный наркотиком мозг. Она едва-едва уговаривает себя немного расслабиться, чтобы позволить Дильменбергу любую из его фантазий. Чтобы он больше не медлил, чтобы она больше не ждала. Как она раньше не понимала, что он — это тот, кто ей нужен? Только он сможет безболезненно для всех, кто ей дорог, устранить ее и спасти от ее собственной и такой ненужной победы. Китнисс замирает, представляя новости на следующее утро. «Нас покинула победительница Семьдесят четвертых Голодных игр», — с грустью скажет с экрана Цезарь Фликерман, а спустя час он же будет рекламировать сувениры с ее изображением. Мысли прерываются обжигающей болью немного выше запястья правой руки. Она почти сидит на столе и, должно быть, только что напоролась на осколки одного из хрустальных бокалов на подносе рядом с ней. Китнисс безучастным взглядом смотрит на порез, Дильмендерг перехватывает ее руку и слизывает выступившую кровь. Он словно оголодавший впивается зубами в кожу по обе стороны пореза, чтобы высосать больше крови. Она с усилием заставляет себя не вздрогнуть, но осознание того, что Дильменберг — последний человек, которого она видит, не оставляет ее равнодушной. Туман в голове отступает, пусть и совсем ненадолго. Но она успевает почувствовать, насколько жутко ей становится от своего желания навсегда остаться в этом кабинете для клиентов и их шлюх, с пола которого безгласые каждое утро убирают пролитый алкоголь, размазанную сперму и смазку с разными ароматами. Дильменберг мягко берет оставшуюся целой ножку бокала. На ней остался острием кусок хрусталя. Китнисс незаметно для самой себя перестает дышать, когда Дильменберг подносит эту ножку к ее шее и проводит вниз к груди. Порез тут же начинает гореть, а в его глазах появляется фанатичный блеск. Это правда тот человек, после которого она больше никого не увидит?.. Китнисс чувствует прикосновение его языка к коже там, где он только что оставил порез. Что он будет делать с ее телом, когда прикончит ее? Их найдут безгласые в этом же кабинете, а о том, что делал Дильменберг с ее порезанным телом, запретят говорить по телевизору и по приказу Сноу уничтожат все протоколы и отчеты. Сколько ждать? Час? Два? Лучше бы больной на голову урод сделал это быстро. Китнисс сжимает зубы, чтобы вытерпеть боль на ключицах. Совсем недавно Крейн надел на нее холодное ожерелье перед театром, оно легло именно на то место, где сейчас хрусталь впивается в ее кожу. Достаточно повредить один или два больших сосуда, чтобы… Всплеск наркотика в крови выдавливает из головы все мысли, она неожиданным для себя ясным взглядом смотрит на склонившегося над ней Дильменберга, которому доверила миссию избавить ее от Капитолия. Неужели он будет причиной слез Прим? Неужели последнее, что будет вокруг нее, — это провонявший проституцией кабинет? Обязательно ли завершать все прямо сейчас?.. Ей никто не поможет, а она истечет кровью, так и не успев выползти в коридор за помощью, не успев сказать Прим еще столько всего, что так хочется сказать. Еще один всплеск в крови, тело отказывается слушать бред, который засел в сознании. Паника пронзает все тело, она отталкивает Дильменберга сразу двумя руками. Он не успевает сообразить, случайным взмахом руки оставляет глубокую царапину рядом с ее ухом, их взгляды встречаются, Китнисс, слушая только свой страх, ногой в туфле на высокой шпильке отталкивает его дальше от себя. Он теряет равновесие, опрокидывается назад и гулко бьется затылком о низкий журнальный столик. Китнисс не шевелится, замерев в наступившей тишине. Дильменберг не двигается, а стол под Китнисс отчего-то начинает раскачиваться из стороны в сторону. Она осторожно спускается на такой же раскачивающийся пол и, держась за спинку одного из кресел, нерешительно подходит к нему. Она не решается прикоснуться к нему, боясь, что не почувствует пульс. Сердце бешено стучит, звон в ушах отвлекает от любой мысли о спасении. Если она только что убила одного из видных капитолийских магнатов, когда они доберутся до Прим? Они не убьют ее сразу, они привезут ее в Капитолий и заставят Китнисс смотреть на ее казнь. Капитолий не захочет показывать свою слабость, не захочет, чтобы кто-то знал, что бывший трибут вышел из-под контроля и дошел до того, чтобы… Китнисс делает шаг назад, спиной врезается в холодный угол мраморного камина. Все пройдет тихо, для всех победительница Китнисс Эвердин покинула своих поклонников вследствие такой же аварии, с помощью которой Сноу распрощался с Лоуфордом. Горло что-то сдавливает, Китнисс влажными руками хватается за него, размазывая немного подсохшую кровь из пореза. Она вылетает в пустой темный коридор, освещенный синими и розовыми диодами у потолка. Пол с темно-зеленым ковролином поднимается прямо перед ней, она в последний миг удерживается, чтобы не упасть на колени. Кажется, что вдали от этого кабинета с Дильменбергом ей будет безопаснее, никто не найдет, никто не обвинит, никто не притронется к Прим. Она идет, держась за стену, поворачивает налево за угол и чуть не падает снова, поняв, что она здесь уже не одна. — Мисс Эвердин. Не ожидал, — Крейн с полуулыбкой опускает руки в карманы брюк и плечом прислоняется к стене. На нем темно-синий бархатный костюм, один из тех, что жутко модны в этом сезоне. — Как проводите время? Китнисс догадывается, что ее выдает, наверное, совершенно безумный и отчаянный взгляд. Крейн мельком осматривает ее, а ей хочется вцепиться в него и не отпускать, пока он не скажет, что все произошедшее — всего лишь небольшое недоразумение, не достойное даже самых скучных сплетен. — Вижу, что не скучаете, — он взглядом прослеживает каплю крови, которая спускается по ее груди. Китнисс вбирает в легкие немного воздуха, чтобы обрадовать его новостью, но слова куда-то пропадают. Он теперь не заинтересован в ее спасении. И от этого ей становится одиноко. Одиноко так, как бывало очень редко. Как в первые дни в Капитолии, как в поезде, когда она с Питом ехала на Игры, как в тот январь, когда из-за взрыва на шахте не стало ее отца. От секундных воспоминаний сознание проясняется, еще сильнее подсказывая, в каком она сейчас находится тупике. Она сумела столько вынести в столице за полтора года, но не сумела сдержать себя в самый опасный момент. — Я тут подумал, мисс Эвердин, что наше расставание получилось не настолько мирным, как хотелось бы, — Крейн отстраняется от стены и делает шаг к Китнисс. Он немного пьян, теперь это отчетливо заметно. — Даже прощального поцелуя не было. Крейн притягивает ее к себе, держа за затылок, и целует ее почти так же, как в октябрьский вечер в его спальне. Китнисс отвечает, позволяет Дильменбергу ненадолго раствориться и уйти из памяти. Вдыхает знакомый ледяной аромат парфюма с нотами грейпфрута. Ей страшно оставаться одной дальше, она хватается за рукав бархатного пиджака со странной надеждой, что все еще сможет разрешиться. Словно совсем рядом слышится голос министра Тойсмита: «О Тринадцатом, надеюсь, поведать не успели?». К чему он вспомнил… Крейн разрывает поцелуй, отвлекая ее от зарождающейся мысли. Они снова в темном коридоре под сине-розовым освещением светодиодов. — Не буду далее мешать вам, — он учтиво кивает Китнисс и, обойдя ее, заходит за угол. Она прислоняется к стене спиной. Если рассказать? Остановить его и рассказать. Если хотя бы попробовать? Что он скажет ей? Что по ее вине оказался убит Тойсмит, а теперь еще и Дильменберг? Он только утвердится в том, что был прав, выставив ее. Но он единственный из всех здесь, кому она может доверить такое, и кто сможет хоть как-то подействовать на… Все равно это не в его интересах. Но к утру все раскроется, все и так знают ее расписание, знают, с кем она была. Но Крейну зачем быть в курсе подробностей свидания заранее? Он никогда не был близким приятелем Дильменберга, тогда, может быть... — Мистер Крейн!.. — Китнисс резко сворачивает вслед за ним за угол и, покачнувшись, останавливается. Крейн уже открывает дверь семнадцатого кабинета, в котором она должна была провести несколько часов и откуда в наркотическом бреду уже не собиралась выйти. Теперь на него падает слабый свет из кабинета, и заметно, как он недоуменно оборачивается к ней. Кровь до боли бьет в голову, перед глазами расплываются темные круги. — А вы не устаете удивлять, — говорит он негромко и заходит в кабинет.