Арены Архитектора

— Замечательный цвет, правда же, мистер Крейн? Темная марсала с холодным подтоном вам так идет! Просто невероятная удача, что этот оттенок сейчас настолько популярен! — личный стилист Сенеки Помпея Сайм поправляет платок с тонким серебряным узором, повязанным на его шее, иногда будто невзначай мягко касаясь кожи. Сегодня пять лет со дня его назначения Главным распорядителем, и Помпея сделала все возможное, чтобы суметь порадовать его в такой день. Основные празднования будут в субботу и воскресенье, но сегодня он обязан провести вечер в клубе, чтобы не разочаровывать никого из приятелей. — Да, вполне… — Сенека критически осматривает свое отражение в напольном зеркале гардеробной и остается доволен. Помпея действительно сдержала свое обещание и нашла ткань с холодным подтоном марсалы. Не надо было в тот раз сомневаться в ней. Он усмехается, и нежные пальцы Помпеи в очередной раз скользят по его шее. — Вы довольны, мистер Крейн? — увидев его полуулыбку, спрашивает она. — Определенно. Но вы так и не сказали, были ли у вас какие-либо проблемы с заказом у мистера Вога? — Проблемы? — Помпея удивленно приподнимает посеребренные на концах брови. — Мистер Вог с радостью согласился, даже сказал, что отложит все предшествующие заказы. — В самом деле? — Сенека снова переводит взгляд на зеркало. Вог никогда не раскидывается подобными почестями просто так. — Ну, он же понимает, что вам заказ нужен как можно быстрее, — улыбается Помпея, — а возможность поработать с вами — эксклюзив. Этот Цинна — просто потрясающий, правда? Он только увидел меня в своей студии и сразу сказал: «Кажется, я обязан принять от вас заказ»! Благодарность Главного распорядителя Вогу за отсутствие необходимости личной встречи больше, чем благодарность за совершенный костюм. Мерки снимали его ассистенты: бывший друг быстро понял, что их встреча нежелательна. Хоть он и зарекся что-то у него заказывать, но Помпея в некоторых вопросах проявляет невероятную настойчивость и упорство. Вога она точно не могла обойти. Эта победа далась ей нелегко, с конца Семьдесят четвертых Игр она ненавязчиво, а порой и совершенно нагло, открывала перед Сенекой журналы и демонстрировала коллекции от «гения Цинны». Сенека держался больше года, но, когда Помпея приехала к нему на очередной осмотр гардероба и по традиции мелькнула новым выпуском журнала, он сдался. Он был совершенно уверен, что Вог, после всего, что предшествовало уходу Эвердин из дома Главного распорядителя, придумает правдоподобную — или не очень — причину для отказа в сотрудничестве. Он с интересом ждал визита расстроенной Помпеи и с не меньшим удивлением встретил ее, преисполненную достоинства и радости, когда она явилась к нему с прейскурантом цен и оговоренными сроками исполнения. Бонусом стало то, что Вог, якобы, именно в назначенный день должен был посетить Капитолийский Центр моды. — Жаль, что вы не согласились сделать заказ у него раньше — вам бы изумительно пошел тот темно-фиолетовый костюм из прошлой коллекции… — вздыхает Помпея и смотрит на отражение Сенеки в зеркале, явно мысленно примеряя на него указанный костюм. — Мы должны ценить время мистера Вога, как и он — мое, — задумчиво и вполголоса говорит Сенека. Безупречно сделанный заказ — еще не повод забрасывать ими бывшего стилиста Эвердин. И, когда вокруг слишком много совершенного, на его фоне можно и самому начать смотреться невыигрышно. Пока Вога с него хватит, а его стилисту придется остановиться на более привычных и традиционных домах мод. Пресса и так поднимет шум, когда Сенека выйдет в костюме его исполнения. — Должна сказать, мистер Вог был настолько польщен вашим к нему вниманием, что попросил передать вам кое-что, — Помпея направляется к коробке, из которой она недавно достала новый костюм, и вынимает из нее еще что-то. — Вот, он просил передать вам подарок, — она подает Сенеке маленькую коробку, обтянутую синим атласом. Сенека открывает ее и видит две запонки, очень напоминающие схематичное изображение огня. Нет, не напоминающие. Это огонь. Вог с помощью пары почти незаметных граней смог сделать настоящее произведение. Да, действительно красиво. Здесь не нужно ничего лишнего, а бывший друг может сделать эстетичным даже подобный минимализм, который не пользуется в Капитолии особой популярностью. И все это не имело бы значение, если бы не отношение Сенеки к подобным отсылкам. Вог хочет, чтобы Сенека носил то, что у всех ассоциируется именно с Эвердин. Вог хочет, чтобы он сам повесил на себя клеймо. Смеет напоминать о почти свершившейся катастрофе. О том, как он благодаря ей уже дважды прошел по грани. Что он хочет? Высмеять? Поиздеваться? Он прекрасно знает, в каких вопросах Сенека непреклонен, о просьбе вернуть ее не может быть и речи, по крайней мере, с его стороны. Позавчера следствие признало отравление Тойсмита несчастным случаем, чем оказалась крайне недовольна его вдова. Присутствует ли в заключении распоряжение президента? Скорее всего. Сенека может быть в любой момент вызван к нему для объяснений, а Вог задумал поиграть в ассоциации, как будто после такой игры все останется, как прежде. Да, Эвердин без поддержки не осталась. За ней всегда стоял Вог, готовый при любом удобном случае напомнить Сенеке об Играх, которые едва не поглотили его самого. — Очень изысканно, правда? — восхищенно вздыхает Помпея, выделяя первое слово и не замечая каменного выражения его лица. — Белое золото, новая коллекция, выйдет только весной. Огонь до сих пор популярен, его носят все и на часах, и на запонках, и… — Все? — Сенека с хлопком закрывает коробку и поворачивается к Помпее. Видно, теперь она, наконец, замечает, что что-то не так. — Я — не все! Как вам могло прийти в голову, что у меня появится желание опуститься до подражания толпе?! — Мистер Крейн… — она, смутившись, отступает от него на шаг — Сенека никогда не повышал на нее голос. — Но ведь это подарок, не должна же я была проигнорировать… — Мисс Сайм, зачем мне стилист, если я вполне самостоятельно могу носить то, что носят все остальные, просмотрев модные показы? — Сенека протягивает ей коробку с запонками. Она не понимает, и это почти приводит в бешенство. А если бы понимала истинную причину, было бы еще хуже. Осталось только дойти до откровений перед своим стилистом… — Прошу прощения, мистер Крейн, вы правы, — она, заметно расстроенная, осторожно берет у него запонки подрагивающими руками. — Я верну мистеру Вогу… — Если они вам нравятся, можете оставить себе, — безразлично кивает Сенека, призывает себя к спокойствию и снова проходится взглядом по своему отражению в зеркале. Он стал слишком раздражительным. Наверное, Цезарь прав. Пусть это пока не сказывается на работе, но когда-нибудь скажется, и оно будет еще одним досадным поражением. Нервный начальник — жалкое зрелище. Помпея поспешно прячет запонки в сумку и достает из светло-бирюзового фирменного пакета еще два шейных платка. — Мистер Крейн… позвольте… я продемонстрирую вам еще два варианта. Это не займет много времени. Сенека терпеливо ждет, пока она пытается развязать платок на его шее — она чересчур нервничает после его вполне безобидного замечания. Ее пальцы не могут справиться с замысловатым узлом, и Сенека, отведя ее руки, сам распутывает его. Помпея с едва различимым облегчением, которое тут же сменяется напряжением, протягивает ему следующий. Сенека берет у нее платок и с ухмылкой сам повязывает его на ее шее. — Не стоит расстраиваться, — с успокаивающей интонацией говорит он. — Ничего страшного не произошло, мисс Сайм. Но в следующий раз пусть не имя дизайнера будет для вас решающим фактором. И не поклонение ему народных масс. — Безусловно, мистер Крейн, — сверкнув серебристым бантом на парике, кивает Помпея. Сенека догадывается, что ей будет трудно это сделать — Вог сейчас на пике славы, каждый имеет в своем гардеробе что-то, что выпускает его модный дом: от костюма или платья до «огненных», как их называют, бриллиантов, вживляемых в кожу, глазное яблоко, или даже радужку. Хотя, признаться честно, над его костюмом Вог действительно поработал, да и неприличным будет спустя столько времени не иметь хотя бы одну вещь от популярного дизайнера. — Мистер Крейн, может, вы мне позволите… — Помпея тянется к платку на своей шее, но он останавливает ее руку, поглаживая тыльную сторону ее ладони. — Достаточно работы, Помпея, это нас немного подождет, — он парой движений развязывает платок на ее шее и бросает его на пол под протестующий взгляд своего стилиста. Скорее всего, она старательно упаковывала его перед тем, как приехать сюда. Губы Помпеи расплываются в смущенной улыбке, когда Сенека целует кончики ее пальцев и мягко проводит ладонью от ее запястья к локтю. Она невольно отвечает ему, сделав небольшой шаг навстречу. Сенека прижимает ее к дверце одного из шкафов. — Мистер Крейн, — говорит она с опаской, — мистер Крейн, но… костюм… Если хоть одна пуговица!.. Сенека с тихим смехом снимает пиджак, и он отправляется вслед за платком. На этот раз Помпея не придает значения его бесцеремонности, а со всей готовностью отвечает на тут же последовавший поцелуй. Она руками обвивает его шею и под ощущения его рук на своей спине льнет к нему всем телом, будто намекая, что готова опуститься хоть на пол гардеробной, когда Сенека отстраняется и молча тянет ее к дверям.

***

— Безусловно, изначальные данные приличные, — говорит мистер Орбанси, один из ведущих пластических хирургов Капитолия. — Не будет лишним сделать глаза более выразительными, слегка нависшие веки — не страшно, с легкостью исправляется. Подчеркнем скулы, конечно же. Чуть увеличим губы. Немного впалые щеки — так сейчас модно, говорят, тенденция продержится достаточно долго. И подбородок, да. Придать изящества, и будет завершенный идеал. — А что с грудью? — спрашивает Файстоун, элегантно поправив бледно-зеленую прядь волос. — Только один размер, не больше. Не стоит портить изначально одобренный образ. Но я бы хотел знать, получено ли вами согласие президента на операции? Вы можете одеться, мисс Эвердин. — Уверен, что он согласится. Главный распорядитель пока молчит, — Файстоун досадно морщится. — Думаю, вполне очевидно, что есть необходимость кое-что подправить. — Конечно, — согласно кивает Орбанси. — Было бы превосходно, если бы вы внесли мисс Эвердин в расписание на конец января. За это время я смогу добиться ответа президента. — Что думаете о двадцать девятом января? Восстановительный период займет недели две. — Замечательно, — полностью удовлетворенный Файстоун улыбается, смотря, как Китнисс застегивает платье непослушными руками. — Мисс Эвердин, подождите меня в коридоре. Китнисс с совершенно пустой головой выходит в коридор. Там никого нет, только вдалеке двое безгласых моют пол. Она быстро приближается к ним, проходит мимо, заворачивает за угол. Не глядя подходит к какой-то узкой двери и открывает ее. Это какая-то подсобка, и здесь ее не будут искать. Китнисс закрывается в подсобке и сползает на пол, привалившись спиной к стене. Она обнимает колени, как будто прощаясь с собой нынешней. Что-то из ее прошлой жизни в Двенадцатом все время еще оставалось с ней, теперь она знает дату, когда у нее начнут отнимать ее настоящее лицо и будут перешивать его в угоду пожеланиям всех готовых заплатить. Планы Файстоуна даже заменяют собой все новости о Дильменберге, который сейчас лежит в Центральном госпитале и, по слухам, отказывается сообщать подробности своего визита в клуб. Она пытается проглотить застрявший в горле комок. Ей осталось быть собой только семнадцать дней. Когда-нибудь Прим, смотря на экран телевизора, не сможет узнать ее. Сколько и чем еще ей придется заплатить за сказанные слова в присутствии того, кто сделал все, чтобы она их сказала? Она безотрывно смотрит в стену напротив себя и покачивается с ощущением, что деваться ей теперь некуда, как в ее первую ночь после аукциона, в четвертую неделю в Капитолии. — Советник Лоуфорд, Китнисс, — взволнованным полушепотом говорит Эффи, входя в небольшую комнату, расположенную рядом с аукционным залом. Она, кажется, слишком перестаралась с блестками на парике и платье. — Крайне выгодный вариант. Редко кому так везет. Она по-деловому поправляет на Китнисс платье и, кажется, ее распирает от гордости за победу. Китнисс растерянно и беспомощно оглядывается. Все происходит на самом деле? Аукцион, чтобы выяснить, кто станет ее первым клиентом, занимает мысли всех высокопоставленных чиновников и магнатов. Это не выносится на телевидение и не печатается в журналах. Общественность только лишь в восторге от того, что «президент Сноу великодушно согласился к просьбой Китнисс Эвердин остаться в Капитолии, что случилось впервые за историю Голодных игр». В Капитолии до победителя гораздо быстрее и легче дотянуться, чем ждать его из дистрикта. Поэтому Эффи на днях уже слишком тонко намекнула, что многие ее дни будут заняты «встречами с самыми достойными людьми». Легкие сжимает чем-то ледяным, Эффи в своем приподнятом настроении, которое странно сочетается с пониманием и неудобством, так и не замечает ее почти физического желания стать как можно меньше и исчезнуть. — Тебя скоро позовут, — Эффи то ли случайно, то ли намеренно не смотрит ей в глаза. — Не торопись, ты еще слишком неуверенно держишься на каблуках. Скажешь все, как я тебя учила. Хочется оттолкнуть ее руку в прозрачной белой перчатке и выпрыгнуть в окно. Оно здесь такое же, как и в Тренировочном центре, во всю стену. Только не приходится надеяться, что за ним нет силового поля: пусть далеко не все победители расплачиваются телами за безопасность своей семьи, о тех немногих, кто это делает, тоже позаботились. Китнисс пытается вздохнуть поглубже, чтобы успокоиться, но легкие не вмещают и половины нужного ей воздуха. Она по-прежнему не верит, что это происходит с ней. Нестерпимо хочется спрятаться хоть где-нибудь. Хоть под тем низким столом или под диваном рядом с ним. Почему считается, что она будет выглядеть глупо, если в панике отмеряет последние минуты своей прежней жизни? — Нам пора, дорогая, — негромко говорит Эффи и слегка подталкивает Китнисс к выходу. Ноги почти не слушаются, в голове стучит только одна мысль: о том, как неправильно делать эти неуверенные шаги, которые приближают к тем, кто только что друг за другом предлагал за нее суммы все больше и больше. Проходит всего полчаса, и этого времени достаточно, чтобы Китнисс бережно доставили из Аукционного центра в одну из роскошных квартир зятя президента. Безгласые провожают ее в спальню и оставляют одну. Китнисс заставляет себя дышать, почти проталкивает воздух в легкие и замечает, как ее трясет. Она прислушивается к малейшему звуку, сжимается, когда случайно задевает напольную вазу. Отсюда бежать некуда, она загнанно и урывками осматривает спальню в последней надежде, что еще можно что-то сделать. Даже сейчас она отказывается верить до конца в то, что ее не вернут в Двенадцатый дистрикт, а оставляют здесь, прямо в этой спальне, и об этом будут знать все, с кем ей придется встречаться в Капитолии. Изо дня в день ее будут оценивать, наряжать, представлять, как она будет смотреться в постели, и ждать оправдания этим фантазиям. И так будет до тех пор, пока им всем не надоест. Зубы стучат друг о друга, в животе сворачивается мерзкий комок, ее почти тошнит от волнения и безысходности. Плата за выживание на Играх? Нынешний вечер за последние дни постоянно возникал в ее мыслях, но даже после миллионного раза она не до конца понимает, что сейчас он станет ее новой и постоянной реальностью. Китнисс резко оборачивается на звук открытой двери. На пороге стоит тот самый Максимилиан Лоуфорд, контрактом с которым до дрожи восторженна Эффи. Он в мундире, и, наверное, решит его снять. На это уйдет еще одна минута. Пусть минута, лишь бы отсрочить то, что последует за этим. Лоуфорд медленно подходит к ней и окидывает небрежным взглядом. — И вы все еще в платье, мисс Эвердин? Как вы успели заметить, все приемы уже окончены. Китнисс заторможено кивает, сама не зная чему. Руки непослушно тянутся к молнии. Он будет стоять и смотреть? Бегунок ползет вниз, верх платья тут же падает, оголяя ее грудь. — Главный распорядитель говорил, что вас проверяли на девственность, — он протягивает руку и сжимает ее правую грудь. Китнисс едва удерживает себя, чтобы не отстраниться. — Да, сэр. — Брать в рот уже пробовали? Китнисс поднимает на него взгляд, не понимая, о чем он спрашивает. — Кажется, я задал вопрос. — Я… я не знаю, — Китнисс обескураженно смотрит куда-то в сторону, догадываясь, что одним вопросом советник не отделается. — Значит, нет. На колени, — он начинает расстегивать мундир и Китнисс, чувствуя, как деревенеет все тело, неловко опускается на пушистый ковер. Лоуфорд расстегивает мундир, потом брюки и за волосы притягивает ее к себе. Ей приходится взять в рот его член, и поначалу это даже легко из-за накрывшего шока и непонимания, зачем от нее такое требуют. Лоуфорд проталкивает член глубже, и Китнисс почти кашляет, но он резко дергает ее за волосы. — Теперь рукой обхватите. Слышите меня? Она не сразу поднимает напряженную руку и неумело обхватывает его член. Лоуфорд, по-прежнему держа за волосы на затылке, заставляет ее заглатывать член почти полностью. Где-то в отдаленных частях сознания она вспоминает, что это должно когда-нибудь закончиться. Но каждое движение Лоуфорда раз за разом выбивает из нее эти мысли. — Вставайте, — слышится его хриплый голос. Китнисс отстраняется, с трудом удерживая рвотные позывы. Челюсти затекли и болят, но она встает, полностью отключает все эмоции, которые могли бы помешать ей сейчас. Лоуфорд толкает ее к кровати, Китнисс животом падает на мягкое покрывало, умоляет себя потерпеть еще. Она сжимает покрывало, не решается оглянуться, только чувствует, что с ее ног было поднято и отброшено к талии длинное платье. Лоуфорд раздвигает ее ноги, а несколько секунд спустя резкая боль разрывает все внутри нее. Перед глазами темнеет, горло сдавливает шок, и она не может закричать, только втягивает в себя вязкий воздух. Со вторым толчком он заходит в нее глубже, крик вырывается откуда-то из груди, кажется, царапая даже легкие. Дверь открывается, впускает свет в темноту. Китнисс вздрагивает, смотрит наверх в ожидании увидеть рассерженного, но не утратившего манерности, Файстоуна. Но это безгласый, совсем ненамного старше нее. Он с удивлением смотрит на победительницу, которой рядом с пылесосами и швабрами не место. Потом в его взгляде отчетливо видится сочувствие и заметно, как он смущается, видимо, не желая прогонять ее из укрытия. Если он этого не сделает, его накажут. Будет еще один человек, которого накажут по ее вине. Безгласый помогает ей встать, Китнисс чувствует себя совершенно разбитой, как во время лихорадки. — Файстоун еще не искал меня? — спрашивает она глухим голосом. Безгласый отрицательно качает головой. — Проводи меня до кабинета Орбанси, — просит Китнисс, чтобы побыть еще минуту рядом с тем, кто, как и она, чужой для всех и в Центре, и в столице.

***

Стаций Виккерс уже давно спит, зажав длинное бежевое платье в пайетках и вышивке между своим телом и диваном. В ВИП-кабинете очередного капитолийского клуба уже полчаса тихо, но Китнисс все еще слышатся какие-то звуки, не похожие ни на что. Она опускается на пол, чтобы не оступиться в окружении разбросанных бутылок и преодолеть кружившиеся изображения перед глазами. Через слабый просвет сознания она понимает, что надо чем-то заменить платье, поэтому прижимает к себе чей-то яркий пиджак, облитый шампанским. Какие-то люди заходят в кабинет, кто-то из них обращает на нее внимание. Они странные, потому что быстро растворяются, так и не дойдя до двери. Некоторые заговаривают с ней, она отвечает им что-то бессвязное, пытается всмотреться и вспомнить хотя бы одно имя. При любом усилии лицо заговорившего с ней расплывается, еще недолго слышен его голос, который стихает спустя несколько секунд. Кто-то из них может быть реальным, но никто не обращает внимание на спящего на диване Виккерса. Они все исчезают в стенах кабинета, Китнисс оглядывается, чтобы увидеть, куда только что ушел один из них, но прямо за ней та же обшитая шелком стена. От поворота головы ее начинает тошнить, но она сегодня ничего не ела, получается только хриплый кашель. Сухое горло болит, и опять кто-то входит в кабинет. — Китнисс? — она поднимает голову и пытается сфокусировать взгляд. Это Цезарь, он выглядит слишком настоящим, но зачем он здесь? — Я как раз ищу ректора Виккерса, — он оглядывается на диван. — Видимо, напрасно. — Ты… настоящий? — Китнисс смотрит, как он приближается к ней, и на несколько секунд зажмуривается, чтобы прогнать галлюцинацию. — Ну какой же еще, моя радость? Великие основатели, сколько ты приняла? Сколько? Знает только Виккерс. Китнисс пустым взглядом смотрит на Цезаря, и впервые с декабря ей безразлично, к чему ведут ее те, кто изо дня в день приводит ее в свои постели. Непередаваемая легкость, от которой хочется смеяться, но даже на смех у нее нет сил. — Тебе нельзя больше здесь оставаться, ты недалека от передозировки. Китнисс? Ты меня слышишь? — он наклоняется к ней, но каждое его слово проскальзывает мимо нее. Не так важно, что он говорит, когда на нее накатывает давно забытая легкость, в которой нет ни грамма беспокойства. Цезарь вздыхает и о чем-то ненадолго задумывается. — Как жаль, что Цинна в отъезде в Восьмом. Об Эффи даже думать не будем, да? — он складывает руки на груди и вздыхает. — Ладно, поедем ко мне. Сенека меня, конечно, не простит, но его никто не спрашивает. Вставай, — он подает Китнисс руку, она хватается за нее, промахнувшись с первого раза. Она все еще прижимает к себе яркий пиджак, пока неровно встает на непослушные ноги. Цезарь все еще не испаряется, как те другие, и теперь она следит, как он аккуратно вытаскивает ее платье из-под ректора Виккерса. — Вот, надевай, — говорит он, расправив платье. Китнисс заторможенно смотрит сначала на чуть измятую поблескивавшую ткань, потом — на самого Цезаря. И эта пауза затягивается. — Я не мужчина, я ведущий, — он понимает, что ее останавливает, а ей не хватает слов в пьяном от наркотиков сознании, чтобы благодарно улыбнуться ему. — Ладно, ладно, я отвернусь. Он передает ей платье и действительно отворачивается. Приходится приложить усилия, чтобы надеть на себя платье из новой коллекции Цинны, два раза Китнисс почти падает, сносит с низкого стола полупустую бутылку с вином и едва вспоминает, что молния находится на спине. — Не смущайся, мне такое пришлось повидать за свою карьеру, уж поверь, — Цезарь помогает ей застегнуть молнию, а в следующую минуту она чувствует, как не может выбраться из мягкого покрывала. Китнисс отбрасывает с себя край серебристого покрывала и привстает на локте, морщась от головной боли. Безгласая в кобальтово-синем костюме тут же подбегает к ней со стаканом воды. Несколько глотков оказываются спасительными и немного восстанавливают самочувствие после вчерашнего вечера. Она почти ничего не помнит и осматривается. За панорамным окном начинается позднее зимнее утро, а она сама находится в незнакомой квартире, в огромной гостиной, которая, судя по интерьеру, предназначена для встречи больших компаний гостей. Китнисс с трудом свешивает ноги с дивана на дорогой паркет и получше закутывается в покрывало. Она отчего-то чувствует себя совсем голой, даже в том самом платье, привезенном накануне вечером от Цинны. — Привет, дорогая. Ты как? — она оглядывается на голос и видит Цезаря, который только что спустился с широкой лестницы. Непривычно видеть его в длинном бархатном халате, а не в блестящем костюме, хоть и сейчас немного блесток становятся заметны, когда он подходит ближе. — Мы вчера… — настороженно начинает она. — О, нет. Но формально для всех остальных — да. Какао хочешь? Китнисс неопределенно кивает, Цезарь делает знак безгласой, и большая чашка с какао тут же появляется перед ней на журнальном столике. Китнисс берет ее, лишь бы отвлечь себя от попыток восстановить в памяти хоть что-то из прошедшего вечера. — Ты помнишь, что вчера было? — как будто специально спрашивает Цезарь. Она отрицательно качает головой и делает первый глоток. — Ну вот и прекрасно. Нечего там вспоминать, — он садится на диван рядом с ней и поправляет на ней покрывало. Пара жестов отдаленно напоминают то, как папа заботливо укутывал ее в детстве, когда они все просыпались ранним темным утром в остывшем доме с заледеневшими окнами. Она не надеялась встретить похожее в Капитолии, но сейчас, случайно вернувшись на годы назад, не может не представить, как спокойно ей было в том промерзшем за зимнюю ночь доме и как над ней постоянно нависает безысходность в теплых и роскошных квартирах и пентхаусах. — Я хочу домой, — тихо говорит она и чувствует, как глаза переполняются слезами. Она обещала себе, что не будет плакать ни перед одним капитолийцем, но воспоминания об отце не дают ей сдержаться, как бы ни хотелось, и ей становится до боли в груди жалко себя. Теперь Цезарь все расскажет Крейну, а Крейн никогда не выглядел сочувствующим. — Китнисс, ну ты что? — Цезарь обнимает ее и прижимает к себе, и волна жалости накрывает ее с новой силой. — Ну девочка моя… Китнисс прижимается лбом к его плечу и сжимает губы, чтобы поскорее прекратить выдавать свою слабость. Даже после Жатвы она не дала никому повода подумать о себе, как о слабой и испуганной. Тогда на нее смотрела вся страна, а сейчас — только Цезарь. Тогда почему перед одним капитолийцем так сложно удержать все в себе? — Сейчас я пролью какао, — глухо говорит она, чтобы отвлечь себя и немного успокоиться. — Не верю в то, что тебя это сейчас заботит, — отвечает Цезарь. Его не обманешь. Любого трибута на интервью он разгадывает за три минуты, что же говорить о ней, уставшей ото всего мира так очевидно? — Расслабься, у нас еще весь день впереди. — Крейна это не взбесит? — Что он мне сделает? — Цезарь ободряюще улыбается ей и сажает ее ровнее. Наверное, все равно боится за свой халат, что бы ни говорил. — Пей, ты совсем бледная. От нескольких глотков какао становится уютнее. Она смотрит, как верхушки небоскребов окрашиваются в розово-серый утренний цвет, а какие-то неоновые вывески начинают постепенно гаснуть. — Лучше бы я не побеждала, — тихо говорит самой себе Китнисс. — Я не стану хмуриться только потому, что это ведет к морщинам, — тут же с долей строгости отвечает Цезарь. — Я устала. У меня больше нет сил улыбаться перед камерами. Если Прим узнает, что здесь делают со мной? Что тогда с ней будет? И меня не будет рядом, чтобы успокоить ее. — Ты ей не сказала? — Она была такой счастливой, когда приехала… Я не решилась. И не собиралась. Тогда обо всем узнает Гейл и наделает еще больше глупостей. Если он еще жив, — Китнисс прикрывает глаза, лишь бы только не видеть ничего вокруг себя, что так контрастирует с окровавленным снегом и столбом, к которому был привязан ее друг. — Хочешь, я узнаю что-нибудь о нем у Сенеки? — мягко спрашивает Цезарь, и непонятно, играет ли он роль, в которой ему надо быть участливым, или ему правда не безразлично. — Он все равно ничего не ответит. — Почему же? — Он не понимает. И все здесь не понимают. Никто из них никогда не окажется на арене и никогда не отдаст своих детей на Игры. Никто не понимает, как победители живут с этим и как перед каждой Жатвой приходится ждать, чье имя в этот раз назовет Эффи, — Китнисс еще сильнее закутывается в плед и жалеет, о том, что сказала. Цезарь — один из них, вся его карьера построена на том, как ярко он может осветить любое незначительное событие Игр. — Дорогая, все немного сложнее, — говорит он так, как будто на самом деле все не «сложнее», а «страшнее». — И правительство, и создатели Игр понимают их жестокость, но она для них приемлема. Ты надеешься раскрыть кому-то глаза, но это вопрос приоритетов, а не жалости. В высших кругах приветствуются малые жертвы вместо неопределенности. — А если бы можно было обойтись без жертв? Они бы все равно оставили Игры? — Мы должны видеть, кто мы есть. Народная память очень коротка. Только слабое правительство откажется от того, что поддерживает государство. Что обычно бывает после такого? Только хаос, а зачем он нам? Не думай об этом, дорогая. Лучше думай о себе. О других ты уже достаточно позаботилась, — Цезарь приобнимает ее и отдает безгласой распоряжение подавать завтрак, потому что «необходимо что-то посущественнее твоего какао». — Ты думаешь, я виновата во всем? — спрашивает Китнисс, смотря, как безгласые быстро приносят на стол сразу несколько вариантов для завтрака. Это ее по-прежнему удивляет даже спустя полтора года в столице. — В том, что Крейн запретил приезжать к нему на выходные? — Не могу тебя винить, с таким не каждый справится. Иногда трудно жить с собственными мыслями. Но от тебя все ждут большего, выдержку — в том числе. Ты даже убивала на Играх. Сказать два слова для своего спасения гораздо легче. На это ей сказать нечего. Любой посоветовал бы ей то же самое, но не все возможно произнести вслух. Даже для своего спасения. Обмотанная пледом Китнисс медленно встает с дивана и подходит к широкому мраморному камину, который и странно смотрится рядом с остальным современным интерьером, и одновременно удачно вписывается. На камине расставлены несколько фотографий в хромированных и хрустальных рамках. Цезаря на одной из них она узнает сразу, он почти не изменился за время работы на Голодных играх. Он в студии с каким-то капитолийцем, наверное, с отцом — они очень похожи с первого взгляда. Около фотографии стоит другая, тоже с Цезарем, на которой рядом с ним — молодая стройная женщина в ярко-лазурном костюме и светлом парике, с ней Китнисс не знакома. — Узнаешь? — Цезарь подходит к ней, точно довольный тем, что не самый приятный разговор подошел к концу. — Нет. Твоя жена? — в зеркальных полосах над камином она на секунду замечает свою полностью растрепанную укладку и возвращает взгляд на фотографию. — О, нет. Моя Альбия говорит, что я слишком громкий для нее. Кстати, вот она, — он указывает на соседнюю фотографию с женщиной в лаймовом платье. — Мы не разведены, но давно живем раздельно. А это со мной — Фелиция Андерсон, в замужестве Крейн. — Мать Крейна? — через свое удивление Китнисс удается заметить удивление Цезаря. — Не верю, что ты раньше не слышала о ней, — Цезарь шутливо трясет ее за плечо. — Неужели Сенека тебе не рассказывал? — Он… он рассказывал о ней немного, когда мы были на курорте, — Китнисс всматривается в изображение. Наверное, Эффи назвала бы ее элегантной и смогла бы точно сказать, в каком именно году носили костюмы с корсетом и замысловатой драпировкой у декольте и плеч и сборками на юбке. — Мы были одноклассниками в Академии, и очень долгое время, с юности, — не только одноклассниками, если ты понимаешь. Она пользовалась большим успехом у президента. — Сноу приезжал к ним? — Такое тоже было. Но они часто встречались в квартире, в которой он жил до того, как стать президентом. Она мило называла его «Корио», а Марцелл сердился — опасался, что Сенека привыкнет. Маленькие дети всегда повторяют за родителями. — Ее муж знал? — Китнисс почти передергивает оттого, что даже в самом спокойном месте столицы ей никуда не деться от присутствия Сноу, пусть после его визитов и прошло достаточно времени. Он там был, и этого хватает, чтобы смотреть на квартиру Крейна по-иному. По крайней мере, мебель уже давно сменилась — здесь не терпят старые интерьеры. — Конечно, знал. Быть мужем любовницы президента — очень престижно. За Сенеку скажу, что Фелиция — двоюродная сестра председателя Верховного суда, и у Сенеки с президентом, кажется, общий прапрапрадед. Надо знать, с кем проводишь столько времени, дорогая. Потом, при случае, удивишь его своими познаниями, договорились? — Он и не подумает заговорить со мной после клуба, — Китнисс не хочется говорить о случайной встрече в клубе. Была ли она случайной?.. — С тобой иногда тяжело разговаривать, — Цезарь отворачивает ее от камина и ведет к накрытому к завтраку столу. — Я-то знаю, что сейчас тебе ответить, а другие не найдут нужных слов. — И что ты ответишь? — Что ты никогда не проявляла интерес к окружающим тебя людям, а это могло бы облегчить твою жизнь. Например, прямо сейчас, пока ты видишь свое будущее в излишне мрачных тонах, — Цезарь помогает ей выпутаться из покрывала и усаживает за стол. — Сенека не входит в ряды отходчивых людей. Но в вашем случае — не только по причине твоей неосторожности. Потомки основателей Панема часто не признают за другими право на ошибку в их сторону. Ты и об этом не знала? Почти все министры входят в их число, некоторые магнаты и твой любимчик Тиберий Гернар. Китнисс не удерживается от тяжелого вздоха. «Любимчик» уже давно не вспоминал о ней, а значит, что в скором времени они снова встретятся. — Хватит вздыхать и поешь уже что-нибудь. Ты совсем худая. Не увлекаешься одной из модных диет? — Цезарь берет телефон и что-то набирает. Китнисс все еще с опаской наблюдает за таким, помня, что в ее компании обычно могут позвать кого-то третьим. Ей требуется усилие, чтобы немного успокоить себя. Она отрицательно качает головой на вопрос про диеты и останавливает взгляд на глянцевой поверхности стола. Какой была бы ее встреча с Фелицией Крейн? Ей трудно представить женщину, которая добровольно спала с президентом и не имела в своей жизни никаких забот, кроме составления образа на завтра. Скорее всего, она гордилась бы сыном и презирала бы ее. Не понимала бы, почему Крейн приглашает ее каждые выходные. Относилась бы как к пустому месту и обдавала сдержанным презрением в редкие минуты разговора. Хоть она едва что-то знает о его матери, ей кажется, что Крейн характером похож на отца, при том, что о нем она вообще ничего не знает. — Крейн рассказывал, как отец нашел его спрятанные сигареты, когда они были на отдыхе в Четвертом, — со слабой улыбкой вспоминает она. — Помню эту историю, — кивает Цезарь. — Фелиция считала курение за дурные манеры у подростков и верила, что ее Сенека точно не балуется таким. Мне много раз приходилось покрывать его. Как и сегодня. В общем, Сенека должен мне за решение его проблем, — он берет тост, наносит на него приличный слой какого-то паштета и передает Китнисс. — Это уже не его проблемы, — ей приходится взять тост и совсем неэлегантно откусить сразу большой кусок. Она как будто хочет, чтобы Фелиция Крейн увидела ее и в возмущенном шоке коснулась наманикюренными пальцами своей щеки с пудрой. — Даже не надейся. Сейчас принесут стейк — с этим паштетом он просто шедевр, поверь. — Цезарь, — Китнисс отвлекается от тоста на странную мысль о последних словах министра Тойсмита. Она будто незаметно висела за всеми событиями предыдущих двух с половиной недель, а сейчас стала яснее, и невозможно не доверить ее Цезарю. — Там в клубе министр Тойсмит сказал кое-что странное. — М? Что же? — Он спросил, не успел ли Крейн рассказать мне о Тринадцатом. Что о нем еще можно рассказать, если его разбомбили в Темные дни? Цезарь неожиданно серьезно смотрит на Китнисс, его рука с чашкой кофе останавливается. — Разбомбили, — кивает он. — Может, ты что-то неверно поняла? — Я все ясно слышала. Он говорил о Тринадцатом. — Знаешь, Китнисс, — Цезарь ставит чашку на блюдце, — я дам тебе один совет: не вмешивайся. То, о чем говорят наверху, нас заботить не должно. Попробуй поберечь себя. — Наверное, я слишком сильно хочу отвлечься от того, что мне приходится делать здесь, — Китнисс пытается оправдать любопытство и опускает взгляд на свой недоеденный тост. Дальше спрашивать что-то бессмысленно, Цезарь только начнет приставать с просьбами быть осторожнее. Наверное, правильно сделал бы — ей и так уже досталось в наступившем году, а ведь с его начала и двух недель не прошло. — Отвлекайся на что-то, что никого не заставит сомневаться в тебе. Есть множество вариантов, неужели тебе здесь ничего не нравится? Понятия «нравится» и «Капитолий» редко сочетаются вместе. То, что красиво и может поразить с первой секунды, несет вместе с собой ночные кошмары. Они неотделимы друг от друга столько, сколько Китнисс помнит себя. — Кажется, уже поздно уговаривать себя что-то полюбить здесь, — слабо улыбается она и откусывает от тоста второй большой кусок. — Никогда не поздно попробовать облегчить себе жизнь. Есть люди, в которых мне хочется швырнуть микрофоном. Но за такое лишают премии, поэтому накануне интервью с ними я составляю список их положительных сторон. После появляется немного симпатии, и можно заметить, что находиться рядом с ними уже не так невыносимо, как ожидалось. Думаешь, мне всегда нравятся все, к кому я подхожу с вопросами? Нет, моя милая, во всем есть издержки, — Цезарь с деловым видом ставит напротив Китнисс большой кусок торта после того, как безгласая оставляет перед ней тарелку с жареным куриным стейком в каком-то ароматном соусе. — Составь как-нибудь небольшой список того, что тебя здесь может порадовать. Думаю, даже для тебя в нем будет что-то неожиданное.

***

— Итак, дамы и господа, тема интересная и сложная на всех этапах обучения и работы, — говорит практикантам Сенека сразу, как только входит в зал для совещаний. Он садится во главе длинного белого стола, за которым уже сидят притихшие практиканты. — А если кто-нибудь скажет мне, как нам к Семьдесят шестым Играм грамотно смоделировать переродка с содержанием тридцати двух процентов ящерицы, то автоматом приму в штат. — Но, сэр, вживление больше двадцати пяти процентов генома не приносит нужного результата, — слышит он, когда открывает одну из папок с отчетом о вчерашних завершенных задачах. — Верно, мисс Каниленд. Но наша работа предполагает эксперименты. Не пугайтесь, этот переродок — не ваше задание, однако я бы выслушал вас в случае, когда появится рабочая идея. А сейчас мы с вами разберем фазы репликации ДНК и редактирование генома, потом попробуем воссоздать что-нибудь из предыдущих Игр на репетиционной консоли. Сенека включает телефон, чтобы прочитать новое сообщение. «Ты должен мне 1 600 000» — Фликерман сегодня немногословен, но содержание сообщения впечатляет. — Начнем через несколько минут, пока повторите фазы репликации, — говорит Сенека практикантам и быстро набирает ответ. «Не помню, чтобы я что-то тебе проспорил» «Тебе не обязательно спорить со мной. Сумма должна быть знакома» Сенека старается вздохнуть не слишком очевидно, чтобы у практикантов не возникли вопросы. Миллион шестьсот. Ну, конечно. «И как? Понравилось?» «Как остроумно. По-хорошему, ее надо было отвезти в Центральный госпиталь. Но я знал, что ты будешь психовать из-за возможной огласки» «Передозировка?» «Я почти удивлен, что ты спросил. Обошлось, она сейчас у меня» «Ты определенно умеешь порадовать» «Твой сарказм сейчас испепелит мне телефон» Отсутствие Эвердин поблизости отлично компенсируется новостями о ней. Когда она находилась в его доме, их было заметно меньше, чем сейчас, — она к нему не приближается, но разговоры о ней теперь повсюду, как в первые недели после Семьдесят четвертых. Сенека вызывает секретаршу и мельком смотрит на практикантов, которые тихо листают учебные материалы. «Телефон тебе тоже компенсировать?» «Я оставлю это без комментариев» — Вита, кофе, — говорит он, как только секретарша появляется в дверях. — И отправь распоряжение перевести на счет Фликермана миллион шестьсот. И сверху — сто двадцать тысяч.