Арены Архитектора

— Опять этот снег. Вы видели прогноз погоды? — Эгерия сморит в сторону панорамного окна с таким недовольством, что Сенеке кажется, что так можно смотреть только на парочку нарушителей, пойманных на грабеже склада в дистрикте. — Метель. Сегодня, завтра, до конца недели, — он достает из бара, замаскированного широкой картиной, бутылку коньяка и два бокала и ставит их на рабочий стол. — Опять неполадки с отоплением тротуаров? — Северо-восток Капитолия сегодня с раннего утра почти парализован, — она переводит взгляд на стол. — Что за кошмар преподнесла мне эта пятница?.. — Ну не скажите, коньяк вполне приличный, — Сенека наигранно чуть хмурится, и Эгерия смеется против воли. — Хорошо, что у президента не запланировано никаких выездов на январь, если бы он лично увидел, как наши службы справляются с этими ужасными морозами… Хватит, мистер Крейн, я это не пью, вы знаете. — Летом вы обещали, что мы напьемся, когда президент выберет нового тайного советника, — Сенека разливает коньяк по бокалам и один передает ей. — Могли бы и не вспоминать ради приличий, — она берет бокал и под смешок Сенеки не решается попробовать. — Кстати, по поводу тех документов, о которых вы упоминали недавно. Автор заметок на них уже известен? — Над этим ведется работа, — отвечает Сенека без особого удовольствия. — Не думаю, что это кто-то со стороны. Скорее всего, один из приближенных Хосманна. — У Генуция сегодня операция, помните? Кажется, круговая подтяжка, — Эгерия решается на первый глоток и тут же морщится. — Вы же просто так это не оставили? — Конечно, нет. Немного охмора предоставит ему лишние выходные, думаю, так наш «писатель» объявится быстрее. Сенека пододвигает к ней золотой поднос из трех ярусов с конфетами. «Писатель» может и не показаться, пока Хосманн лежит с последствиями «несчастного» случая во время круговой подтяжки. Надо ли рассчитывать, что он оступится? Это маловероятно. — А после охмора? Президент еще не в курсе? — Сенека делает глоток коньяка, и Эгерия качает головой, смотря на него. Потом берет конфету побольше. — Сделаем ему сюрприз позднее. Пусть Хосманн проговорится, когда будет не в себе после случая в операционной. — Берите еще конфеты, госпожа министр, — он улыбается ей, а она со стуком ставит бокал на стол. — И как вы это пьете, великие основатели? — Очевидно, с гораздо большим удовольствием, чем вы. — Давайте от приятного к еще более приятному, — Эгерия берет вторую конфету, пока Сенека внутренне нехотя перестраивается на готовность слушать ее внимательнее. — Что вы ответили на запрос мистера Файстоуна о пластических операциях Китнисс Эвердин? — Еще ничего, — он под ее не слишком ободрительным взглядом отпивает большой глоток из своего бокала. — А планируете? — Думаю, он со своей настойчивостью сможет добиться аудиенции у президента при любом моем ответе или его отсутствии. — Мистер Крейн. Вы настолько безразличны к ее потенциально новому имиджу? Я рассчитывала, что ее визиты к вам оставят хоть какие-то свои результаты. — Вы надеялись, что во мне проснется сочувствие к ней? — Сенека задумчиво вертит в руке бокал с недопитым коньяком, понимая, что его ужасает мысль об искреннем сочувствии к Эвердин. Тот, кто опустится до такой сентиментальности, сразу же попадает под прицел, из-под которого шансов выбраться крайне мало. Стоит ли она того? Нет, как и почти все остальное. — Я надеялась на ваше большее участие в ее возобновленном образе жизни. То внимание, которое вы ей уделяли, не могло пройти мгновенно. Я понимаю, что у вас, возможно, были договоренности с президентом, о которых более никому не положено знать, но тотальное игнорирование, как видите, незамеченным не остается. Это то, о чем Сенека предпочел бы не разговаривать вообще. Новости и сплетни кажутся совершенно бесконтрольными, и они бы не были такими, если бы не молчаливое согласие президента. У него, конечно, есть, от чего необходимо отвлечь общественность, но иногда шум становится почти невыносимым. Сенека вынужден терпеть журналистов у Распорядительского центра, опасаясь воздействовать на них, лишь бы не навлечь на себя гнев президента. Его и так за последние полтора года было настолько много, что он стал фоном всех событий вокруг. Каждый шаг может стать ошибкой, и потенциальная силиконовая грудь Эвердин — меньшее из того, о чем стоит вплотную задумываться и тратить время. Операцию можно откатить назад, если результат не впечатлит, с неправильно рассчитанными шагами такое не работает. — Признаться, эти домыслы о ней и Одейре безвкусны, — Эгерия морщится еще больше, чем от коньяка. — Разве Главный распорядитель должен терпеть подобные слухи, которые касаются его репутации? — В свою очередь, признаюсь, для меня предпочтительнее мнение о том, что я хотел бы видеть ее еще более худой килограмм на пять, — Сенека пытается то ли вяло отшутиться, то ли поддержать ее мнение — он сам точно не знает. — Может, вам встретиться с Одейром и договориться об опровержении с его стороны? Бездействие может дорого обойтись. — Как и любое упоминание о событиях от их потенциальных участников. Просить помощи у победителя? Даже если все будет выглядеть не как просьба, а распоряжение, брошенное вскользь между приветствием и разговором о поганой погоде, распознать именно просьбу будет легче легкого. Одейра нельзя считать надежным, Эгерия должна догадываться об этом. Возможно, президент много молчит в ее присутствии, и Сенеке это не нравится. Президент знает, что делает, бесконтрольный шум в прессе будет продолжать сводить с ума до тех пор, пока он не решит, что пора взять его под контроль. А значит, сейчас еще не время. Какое бы положение ты ни занимал, всегда рассчитываешь на президента — пропаганда безотказного доверия работает во все стороны. — Значит, вы за выжидательную позицию? Можете сказать, что вы дальше планируете делать с мисс Эвердин? — Исключительно то, что потребует от меня президент. Он не беспокоится — и нам не стоит, — почти с легкостью отвечает Сенека, и отчетливо заметно, что Эгерия сдается под таким ответом. Ничего вразумительного он сам еще не знает, кроме того, что ему надо успеть все расставить в нужном порядке в своей голове, пока не придет новое распоряжение. День первый. — Она колоритна, да. Жаль, что не дотянет до финала, — Сенека отвлекается от всеобщего праздника после Парада трибутов, чтобы навестить Эффи в Тренировочном центре тогда, когда она отправила своих подопечных по спальням. Полутемный тихий коридор за поворотом недалеко от входа в апартаменты Двенадцатого как раз не даст им зайти слишком далеко, чтобы отметить сегодняшние события. — Но если дотянет? До пятерки? — она мягко забирается рукой под его пиджак, и ее глаза в этот год по-особенному сияют оттенком надежды. — Эффи… — Сенека снисходительно улыбается ей. — До восьмерки, и то я не уверен. — Хорошо, до восьмерки. Что тогда вы сделаете? — Тогда… — он смотрит в сторону от нее, раздумывая и чувствуя ее ладонь на своей талии, — тогда я скажу перед Сильбером на его показе, что ты была права. Уверен, он это без внимания не оставит. И договорюсь об обложке «The Fashion Capitol». Идет? Эффи счастливо улыбается и целует его в щеку. День третий. — Ну как они? — она в предвкушении замирает, как только Сенека на несколько минут выходит к ней, покинув тренировку трибутов. — Ничего особенного, милая, как я и говорил, — он прислоняется спиной к стене у двери, смотря, как Эффи борется с разочарованием. — Совсем ничего? — вздыхает она. — Это не повлияет на мое желание подарить тебе что-нибудь на закрытие Игр. — Я действительно хочу, чтобы кто-то из них победил, в этом году мои трибуты — нечто особенное. — Они из Двенадцатого, дорогая. Не знаю, чем они смогут зацепить зрителей, чтобы их профинансировали. Не расстраивайся, предсказуемые вещи того не стоят. День четвертый. — «Так им и надо»? — Я ничего такого не имела в виду, Сенека… — «Отлынивать от обязанностей», да? — Сенека притягивает Эффи к себе вплотную, и она с опаской оглядывается в сторону лифтов, хотя сейчас уже слишком поздно, чтобы кто-то разъезжал по этажам. — Вы сильно сердитесь? — Нет, — он целует ее, чтобы прервать следующий вопрос, который она собирается задать. — Но ты мне теперь должна. — Что вы хотите? — немного успокоившаяся Эффи глубоко дышит после поцелуя. — С тебя свидание на следующей неделе и… научи эту любительницу стрелять по яблокам нормально ходить на каблуках, чтобы она не полетела со сцены вместе с Фликерманом. День шестой. — А вот с этим уже можно работать, — Сенека неожиданно для себя признает, что был немного неправ насчет девчонки из Двенадцатого. — Это будет зрелищно. — Вы поверили Питу? — Эффи элегантно садится в кресло для посетителей напротив его стола в Распорядительском центре. — Ни разу, милая, с чего бы? Отчаяние толкает к каким угодно шагам, но внимание к Эвердин он привлек. Остается рассчитать, кто из них будет красивее переживать потерю и поднимет нам рейтинги. — Вы теперь верите, что кто-нибудь из них сможет оказаться в пятерке? — Важно не это, дорогая, — Сенека медленно подходит к Эффи и склоняется к ней, держась за спинку кресла. — Важно то, как они оба скажутся на твоей карьере. — Вы меня повысите? — она поднимает на него взгляд и от волнения расправляет пышные воланы юбки. — Как тебе Девятый? Вопрос немного преждевременный, конечно, но кое-какие перспективы имеются. День двадцать четвертый. Сенека заходит в свой кабинет в Распорядительском центре и закрывает дверь. Он еще держит ладонь на двери, как будто кто-то хочет войти. Ему надо немного привыкнуть к тишине, которой нет ни на одной улице Капитолия. Эта тишина похожа на ту, что висит в Президентском дворце. Она похожа на затишье перед вплотную подошедшей катастрофой. Всего полтора часа назад в Семьдесят четвертых Голодных играх победила Китнисс Эвердин. Такое происходит из года в год, но Сенека не чувствует привычный триумф. Бессилие, негодование, паника и недоумение делают из него не второго человека в государстве, а досадную мало значащую преграду, которую президент устранит, не глядя. Одна ошибка может стоить всего, и он едва-едва обошел ее, но все еще находится вплотную к ней. Сенека тяжело вздыхает и медленно подходит к длинной картине за своим столом. Нажимает на кнопку, чтобы картина поднялась, и достает из бара бутылку коньяка и бокал. Сегодня принято пить за победу его очередного создания, но Сенека делает первый глоток только потому, что ему позволили выйти из дворца получасом ранее. Президент хочет оставить Эвердин здесь. Ему придется сталкиваться с причиной своей катастрофы гораздо чаще, чем он рассчитывал. Далее — приводить ее в свой дом. При этой мысли Сенека делает второй глоток и садится за стол. Нет, вряд ли к тому времени она уже будет такой, какой была на Играх. Постоянное сексуальное принуждение переубедит бунтовать кого угодно. Даже ни единого намека не будет, когда она переступит порог его пентхауса. Третий глоток, Сенека еще раз тяжело вздыхает и унимает дрожь в руках. Что дальше? Остальное должно выглядеть, как всегда. Подготовка к приему во дворце, фильм про победителя, интервью, консервация арены. Необходимо лишь уделить некоторое внимание отдельным моментам. Далее — аукцион. Ее быстро поставят на место, раньше, чем он ожидает. Сенека ставит бокал на стол и устало закрывает лицо руками. Он слишком оптимистично рассуждает о будущем, которое ему ничем не гарантированно. Как он не заметил тот самый момент, который привел к сегодняшнему положению? Он устало опускает руки. С переродками вышло не совсем так, когда трибутов оставалось трое. Надо было придержать их, когда поблизости был Катон. Сам Сенека подправил это недоразумение, пока они втроем взбирались на Рог изобилия, дав настройки на пределе переродку с частью ДНК трибута из Одиннадцатого. Пронесло, но второй аналогичный раз будет непростителен. Вариант с тем, чтобы оставить переродков позади и позволить Катону вступить в схватку с Эвердин кажется лучшим. Даже ее дружок помог бы ей добить его. А там можно было пустить переордков, которые нагнали бы Мелларка, и Эвердин была бы объявлена победительницей еще прошедшим вечером. Далее. Да, изменение правил. Два победителя — окружение было в восторге, а он позволил этому восторгу захлестнуть и себя. Еще раньше: Мелларк, который почти дождался свой приговор. Он был беззащитен, убрался бы с легкостью. Раньше него: убийство девчонки из Одиннадцатого. Эвердин прощалась с ней излишне трогательно, и это увидел весь Панем. Сенека снова берет стакан и допивает коньяк почти до конца. Тупые профи, не способные сбить Эвердин с дерева. Мелларк, выдумавший дешевую историю. Дерзость Эвердин на индивидуальном показе, которая так опрометчиво была награждена Сенекой. Почти единоличное внимание на Параде трибутов, обеспеченное Вогом. Эффи, доставшая из жатвенного шара имя сестры Эвердин. С самого начала эти Игры собирали катастрофы изо дня в день, а он их игнорировал. Эффи. Сенека допивает коньяк и наливает еще. Они знакомы третий год, но от нее он никогда не ожидал сюрпризов, подобных нынешнему. Если бы это было другое имя… Он поднимает наполненный бокал и сжимает его с вмиг накатившим негодованием. Если бы она достала другое имя… Он нажимает кнопку на телефоне внутренней связи. — Вита, приготовь приказ на увольнение Эффи Тринкет. Он не дожидается ее ответа и откидывается на спинку кресла. Секретарша приносит приказ в папке через пять минут и кладет перед ним. Он замечает ее недоуменный взгляд. Неужели он выглядит так невменяемо? Или выпил слишком много? Или она удивлена тем, что он контрастирует со всеми празднующими? — Ты на сегодня свободна. Сенека открывает папку и берет ближайшую к себе авторучку. Начать с Тринкет — неплохая идея. С нее все началось и, если он теперь будет редко видеть ее, то причин для воспоминаний станет гораздо меньше. Так, один за другим, устранятся все препятствия, породившие победу Эвердин. Тринкет расстроится, вне сомнений. Есть ли до этого кому-то дело? Он не дописывает «К» и останавливается. Что-то удерживает от завершения подписи. Сенека вздыхает и вертит в руке авторучку. Оттенки раздражения смазываются под наступающей еще сильнее усталостью. Можно решить это позднее?.. Он отбрасывает авторучку на стол и рвет приказ с незавершенной подписью. Тринкет еще можно как-то использовать в отношении Эвердин, да и вообще… Нет, не время. Но о повышении ей придется забыть до тех пор, пока Сенека не посчитает его необходимостью. Сенека оглядывается на окно. Только четыре часа дня, а уже начинает темнеть. Министр Вилфорт уехала полчаса назад со словами о том, что пришли еще два оповещения об авариях на трубопроводе на северо-западе Капитолия. Он еще раз с облегчением вспоминает, что обогрев тротуаров не входит в его обязанности. Министр Вилфорт, скорее всего, до позднего вечера будет заниматься мониторингом того, что отремонтировано или подлежит ремонту, а вот ему пора отпустить практикантов на выходные. Пусть и никто из них пока не предложил ему рабочую схему с ящерицей-переродком.

***

— Это всего лишь любовник, не понимаю, почему Корнелий в такой истерике! — Цецелия с возмущением покачивает бледно-малиновым париком, одновременно демонстрируя Сенеке декольте. Субботним вечером в клубе все настолько расслаблены, что, кажется, нет необходимости в чем-то со стороны. Но Сенека уже наполовину выкурил сигарету с интересным дополнением, предоставленную ему Цецелией, и теперь чувствует, как тревожные мысли одна за другой ненадолго покидают его. — Он всегда был слишком впечатлительным, — отвечает он, пока Цецелия коктейлем запивает какую-то таблетку. — Представляешь, он уже и адвоката где-то нашел! — Серьезно? — Я в непередаваемом шоке! Великий Панем, это всего лишь Овидий! — она поправляет пышный манжет одного из рукавов своей блузки и подзывает безгласую. — Может, сама скажешь ему? — Сказать, что для волнения нет причин, и это после того, как я узнала, что он уже консультируется с адвокатом! Апельсиновые пирожные, быстро, — приказывает она безгласой, а Сенека замечает, что выпитая таблетка начинает действовать. — Так ты добьешься того, что он в панике подаст на развод, — он не успевает договорить — Цецелия прижимается к нему всем телом. Спустя секунду Сенека чувствует прикосновение ее губ в сладкой помаде на своих губах и расслабленно отвечает на поцелуй. Все вокруг заняты исключительно собой, такую мелочь никто здесь не заметит. — Корнелий не посмеет пойти на такое, — шепотом вздыхает Цецелия, ни на дюйм не отстранившись после поцелуя. — Тогда не порти себе вечер мыслями о нем. Разве ты не планировала сегодня отметить выход твоей новой коллекции помады? — Именно! Ну почему с тобой так легко, господин Главный распорядитель? — она смеется и оступается на высоких шпильках. — Потому что я не ревнив? — улыбается он и придерживает ее за талию, чтобы она не свалилась на подошедшую безгласую с подносом с апельсиновыми пирожными. — И это — основное достоинство любого, кто желает быть уважаемым. Поэтому над Корнелием смеется весь Капитолий! — Цецелия берет с подноса пирожное, Сенеке хочется дотронуться до матовой кожи ее обнаженных плеч, но здесь это будет слишком. Корнелий действительно идиот, если думает, что она всегда будет игнорировать поклонников со стороны. Как сложно не вписываться в общество, в котором идет твоя жизнь… Он опускает руку в карман брюк и неожиданно находит маленький флакон с экспериментальной мазью для экстренного заживления ран. Он как раз вчера опробовал на себе одобренный образец после того, как порезался листом доклада о текущем состоянии тренировочного вооружения. Ее будут посылать трибутам на Семьдесят шестых Играх, в Капитолии она тоже получит распространение. Кажется, недалекие безгласые решили, что переложить ее из униформы в штатский костюм — хорошая идея. Идиоты. — У тебя намечается интересный вечер? С кем? — Цецелия с улыбкой почти повисает на его плече, устроив на нем ладони и прижавшись к ним щекой. — Это новая мазь для заживления ран, дорогая. Будем отправлять ее на арену. — А ее можно использовать, как лубрикант? — спрашивает она с неподдельным интересом. — Так мы ее в Центре не тестируем, — Сенека посмеивается и отправляет мазь обратно в карман. Действительно, можно ли?.. Если попробовать, хуже точно никому не станет. — О, Овидий уже здесь! — Цецелия смотрит в сторону входа, и Сенека прослеживает ее взгляд. Смазливый мальчик, одетый по последней моде и по ее вкусу идет сквозь толпу и старается держать спину прямо. На короткий срок — пойдет. В самом деле, из-за чего так ревновать? Цецелия счастливо упархивает, поцеловав Сенеку в щеку, а по всему залу клуба включаются экраны, установленные на колоннах. Его владелец продвигает свой новый клуб «Vertex» в White-centre. Вчера в полдень состоялось его открытие, именно поэтому Сенека решил провести вечер в другом, подальше от шума и камер. В отличие от Цезаря, конечно. — Дамы и господа, мы находимся на открытии еще одного шедевра господина Агриппы Джаспера, который не устает радовать нас непередаваемыми эмоциями на самом последнем этаже знаменитого White-centre! — вещает со всех экранов Цезарь с записи открытия. — Изысканные интерьеры встречают вас уже с первой секунды, как только вы переступите порог и восхититесь атмосферой высочайшего великолепия! Столько знаменитостей, и всем уже не терпится поделиться с вами своими первыми впечатлениями! Сенека берет бокал с вином, отмечая, что Фликерман удачно подобрал костюм к интерьеру. Не выбивается, но и не теряется посреди столов, освещения и декораций. — И — кого я вижу? Китнисс Эвердин сегодня с нами здесь, чтобы подтвердить мои слова и всеобщее восхищение! — он за руку вводит Эвердин в кадр, приобнимает ее за плечо. На ней длинное темно-фиолетовое платье в блестках, она улыбается почти искренне и немного смущается. Завтра это назовут милым, только Сенека знает, что это признак ее тотальной необучаемости. — Ну, дорогая, что скажешь? Не часто приходится видеть такое, да? — Я бы жила здесь, Цезарь, — с улыбкой отвечает она ему. Совсем не ее слова, видно, прошлый опыт надоумил Фликермана подготовить ее заранее. — Этот клуб станет одним из моих любимых, думаю, я часто буду возвращаться сюда. Точно отрепетировали заранее. С ней только так. Но публика ей поверит, в большем нет надобности. — Ты уже пробовала баркетту с малиной и черникой? Очень яркий вкус! — Да, она чудесная! Особенно с красным вином! — Эвердин старается кивнуть эмоциональнее, чем ей свойственно, и этим переигрывает. Недалеко от себя Сенека слышит тихие вздохи умиления. Кто бы сомневался. — С красным вином! Победительница Голодных игр одобряет, дорогие телезрители! Ну, Китнисс, с кем бы ты надеялась посетить «Vertex» в следующий раз? Уже есть планы? — С тобой! — Эвердин смеется, одобрительно посмеиваются и те, кто сейчас смотрит на экраны. — Немыслимая честь! Я согласен и смущен! Поможешь мне с выбором костюма? — Конечно! — Так, а кто еще? Есть еще кандидаты? Эвердин еще улыбается, но в ее взгляде появляется нечто, отдаленно напоминающее то ли секундную задумчивость, то ли расстройство. — Еще… с мистером Крейном. Ему бы здесь понравилось. Жаль, что его сейчас здесь нет… — Скучаешь? — Очень. Хотя я понимаю, что работа важнее всех наших встреч… Последнее она произносит чуть ли не через силу. Можно принять за грусть и волнение, ладно. Было бы хорошо, если бы так думал и президент. — Понимаю, Китнисс, — Цезарь делает голос тише и участливее. — Но, думаю, такое место игнорировать невозможно! — Цезарь, конечно, очень мил, но в этот раз он зашел слишком далеко. Сенека оглядывается на голос и видит рядом с собой женщину, с которой он знаком с раннего детства, и легкая наркотическая дымка тут же спадает. Одна из близких подруг его матери, Светония Фиппс. Именно ей он пятилетний сделал комплимент о почти незаметной пластической операции. С того дня Сенека считал, что с ней у него не заладилось. — Миссис Фиппс. Безумно рад встрече, — Сенека с полуулыбкой целует ее руку в тонкой перчатке. — А я безумно рада, что ты, дорогой мой, вспомнил о том, что победителям не следует уделять столь пристальное внимание. — Вы о мисс Эвердин? Всего лишь краткое увлечение. — О котором говорят все, — она переводит взгляд на экран. — Эти дикари… Как хорошо, что ты вспомнил, что у тебя всегда был тонкий вкус. «Особенно в плане комплиментов», — думает Сенека и тут же представляет, как от этого замечания рассмеялся бы Цезарь. — Вы правы, миссис Фиппс, — кивает он, лишь бы она не продолжала тему. — А как здоровье вашего супруга? — О, Эмилиан снова оправляется от операции. На этот раз подправил скулы. Едва отошел от подтяжки лба — и снова в госпиталь… — Светония неодобрительно покачивает головой, заколка в виде колибри на ее бледно-желтом парике переливается оттенками зеленого и розового. — Сейчас сезон операций, все хотят успеть к концу весны… — Сенека на секунду отвлекается, посмотрев в сторону, и, ему кажется, как недалеко только что промелькнул Цинна. — Как это вульгарно… — Светония снова отдает внимание происходящему на экране. Цезарь как раз вместе с Эвердин смеется над случайно пролитым вином. — И что ты нашел в ней, Сенека? — Экзотику, — придумывает он ответ на ходу. — Кроме того, мисс Эвердин иногда может быть непривычно для нас искренней. Каким может быть приличный повод, чтобы исчезнуть из ее поля зрения? К сожалению, ни один пьяный друг не спешит звонить ему, чтобы он мог бы списать все на звонок. — Не вся экзотика хороша. Не возвышай никого из них. — Ну что вы, миссис Фиппс… — Ты, как и Фелиция, любишь все необычное, но это… О тебе слишком много болтают с подачи Китнисс Эвердин. Она пользуется твоим положением, хотя ей уже давно указали на ее место. Ты уверен, что она была девственницей к аукциону? — Абсолютно… — Сенека подавляет острое желание закатить глаза. Лучше бы он в компании с Цецелией сейчас обсуждал пониженный интеллект Корнелия. — Может, ей делали гименопластику? Подозреваю, что Лоуфорда обманули. — Вовсе нет, уверяю, хотя бы в этом ему повезло. Он весьма лестно отзывался о ней. — Они в дистриктах еще до возраста Жатвы перестают себя сдерживать, так мне рассказывал один мой знакомый налоговый инспектор. Не наделай глупостей, Сенека, — она мягко касается его руки повыше запястья. — В журналах все чаще пишут непотребства. Если бы Фелиция была жива, я уверена, она обязательно поговорила бы об этом с «ее Корио». Сенека удерживает тяжелый вздох. С какой из глупостей ему следовало бы начать, если бы он захотел перечислить их Светонии?.. Или «Корио». Сенека кивает парочке знакомых, пока она переплетает свои рассуждения о дистриктах с рабочей поездкой ее супруга во Второй и Шестой. Этот вечер не сможет длиться бесконечно.

***

— … В общем, мне надо предоставить президенту проект по новой реформе распределения ресурсов к следующей пятнице. А эти болваны из министерства не передают нужные данные, ты можешь представить? С чем мне работать? — Альбиний Стокхард с зажженной сигаретой заходит в ВИП-кабинет одновременно и на взводе, и расслабленный, за полчаса до этого приняв морфлинг. Китнисс не торопилась, оставшись одна после его ухода, и теперь судорожно поправляет на себе измятое серебристое платье со следами сегодняшнего вечера. Синяки на руках от его захватов и засосы на ставших заостренными плечах видны все отчетливее, даже при слабом освещении. Спрятать их некуда, придется продемонстрировать всем в общем зале и поскорее выйти через запасной выход. Советник вернулся не один. Китнисс немного ведет в сторону от алкоголя, она держится за спинку кресла, чтобы не упасть. Остается надеяться, что он не решит вернуться к ней уже в компании с кем-то третьим. Но советник не замечает ее в дальнем углу кабинета и открывает зеркальные дверцы бара. — Мои благодарности за спасение от Светонии, — уставший Крейн появляется в дверях. Китнисс не видит его, но узнает по голосу. Сколько раз он с такой же интонацией просил ее не начинать наскучившие ему разговоры… — О, пустяки, — небрежно и одновременно изящно отмахивается советник, блеснув большим перстнем, которым часом назад поцарапал руку Китнисс. — Светония слишком уж ревностно придерживается приличий, от этого становится тоскливо… — Зато мы обеспечены разговорами о пластике ее супруга на несколько следующих… Ты не говорил, что мисс Эвердин посвящена в подробности твоего проекта, — Крейн медленно входит в кабинет, опустив руки в карманы брюк, и останавливается. Китнисс с усилием отводит от него взгляд, как будто от этого он перестанет видеть ее и не заметит отметин на руках. — Что?.. — Стокхард удивленно оглядывается на нее и не глядя ставит на небольшой полированный стол округлую граненую бутылку вина. — Мисс Эвердин, разве мы еще не закончили? — Извините за беспокойство, господа, — сдавленно говорит она и зачем-то поправляет прядь волос — это ничего не меняет в полностью распавшейся прическе. — Подойдите-ка, — советник раздражен, у Китнисс мелькает исчезающая надежда, что присутствие Крейна остановит его от откровенных издевательств. — С вами бесконечно много забот. Не в упрек тебе, Сенека. — Ну что ты, — Крейн с безразличным видом делает пару шагов в их сторону, садится в одно из кресел и достает из кармана пиджака телефон. Он воочию увидит ее унижение, то, на что она променяла их выходные. Он хочет увидеть ее сожаление и, наверное, получит это, чтобы посмеяться над ней прямо здесь. Крейн всегда был для нее чужим, но сейчас, когда он так близко к ней, хочется встретить от него хотя бы тень протеста тому, что может произойти. Только сейчас он окидывает ее секундным безучастным взглядом и что-то пролистывает в телефоне. — Я говорил вам. Убраться. До моего. Возвращения, — почти шепотом повторяет советник и больно сжимает ее предплечье, чтобы резко подтянуть к себе. — Прошу прощения, господин советник, я больше не заставлю вас ждать, — чуть хрипло говорит она и замечает, как он стряхивает пепел со своей сигареты на ковролин в нескольких дюймах от нее. Странно, что он способен удерживать ее с таким сильным захватом, если помнить, сколько морфлинга он принял. — Извольте, наконец, запомнить, — одно плавное движение — его ладонь уже придерживает ее за шею сзади, а в следующую секунду Стокхард тушит зажженную сигарету, с силой прижав ее к коже выше ключицы. В первую секунду Китнисс не способна отстраниться от вмиг перекрывшей дыхание боли. Она непроизвольно дергается в сторону, но Стокхард только сильнее прижимает сигарету к пульсирующей ране. Боль иглой пронзает ее насквозь, еще одна паническая попытка сделать хотя бы шаг назад. Она с силой сжимает стучащие друг о друга зубы, чтобы не закричать. Слезы выступают на ее глазах, вокруг начинает темнеть, и она почти готова ударить по руке советника, лишь бы это прекратилось. — Ослушание всегда имеет последствия, мисс Эвердин. Он с силой отталкивает ее, и Китнисс, от боли забыв про равновесие, падает на ковролин. Кабинет начинает приобретать черты, перед глазами мелькают темные круги. Ворс ковролина липнет к повлажневшим ладоням, волосы закрывают лицо почти полностью, а сквозь шею как будто протягивают раскаленную иглу. В груди разрастается неприятный комок, в памяти одна за другой проносятся картинки из прошлого. Парень из шахты, которого родственники принесли маме и Прим в надежде спасти его. Огненные шары на ее Играх, обожженная рана на голени. Почти невыносимая боль, когда она взбирается на дерево. Диадема с ее луком, Катон с безуспешной попыткой взобраться наверх вслед за Китнисс. Пит в компании с профи. Ее радость от подарка спонсоров от Хеймитча. Китнисс еще сильнее бросает в пот от тянущей боли, она не поднимает взгляд, лишь бы не нарваться на следующую сигарету или что-то еще похуже. На Играх она хотя бы могла попытаться сбежать или увернуться от огня. Надо же, и на арене может быть лучше, чем в роскоши Капитолия. Не надо было Цинне делать из нее Огненную, это звание она никогда не сможет оправдать. — У нас еще дела, Альбиний, — спокойный и со светским оттенком голос Крейна сильно контрастирует с тем, что сейчас произошло, и нарушает пятисекундную тишину. — Идем, Страций как раз пишет, что хочет ненадолго встретиться в девятнадцатом по поводу твоих министерств. — Можно подумать, это что-то решит, — раздраженно вздыхает Стокхард и направляется к выходу. Китнисс через упавшие на лицо волосы видит черные глянцевые туфли Крейна, а затем что-то небольшое с тихим гулким ударом падает рядом с ее рукой. Крейн выходит вслед за советником, так и не сказав ей ни слова. Может быть, это даже хорошо. Если бы ему не понравился ее ответ, неизвестно, что бы он добавил к тому, что сделал Стокхард. Она садится ровнее и уговаривает себя дотронуться до ожога. Кожу в том месте и вокруг него словно продолжает рвать во все стороны, а боль проникает все глубже и глубже. На арене она долгое время не отваживалась посмотреть на обожженную голень, а теперь она мягко касается своей раны дрожащей влажной рукой и тут же одергивает ее. Ничего, кроме мгновенной простреливающей боли, это не приносит. Пальцы едва цепляются за неровный край, от чего ее начинает мутить. Китнисс только сейчас замечает, как гудит внутри ее головы и как болят виски. Слабый блеск на ковролине отвлекает ее внимание от подступившей тошноты. Она тянется к нему и поднимает маленький флакон, судорожно откручивает плоскую крышку. Легкий аромат лекарства, как тогда, на дереве, когда команда профи в компании с Питом ждали, пока она спустится. Не дождались, конечно же. Аромат облегчения, напоминание о том, что ее не забыли, на нее все еще делают ставку, все еще есть шансы… Были. К лекарственному аромату добавляется оттенок лаванды. Мази совсем мало, но этого должно хватить. Она не торопится, глубоко, насколько позволяет комок в груди, вдыхает аромат. По телу пробегают мурашки, когда она напоминает себе, какую драгоценность держит в руках. Китнисс взглядом ищет какую-нибудь зеркальную поверхность и находит ее в виде открытой створки бара. Голова еще гудит, ей приходится опереться на ближайшее кресло, чтобы встать. В зеркальную дверцу видно, что кожа вокруг большой покрасневшей точки собралась мельчайшими складками, уже вздулась и сильно покраснела. Китнисс в нетерпении аккуратно окунает палец в мазь и смазывает ожог. Мгновенный приятный холодок заставляет глубоко вздохнуть, заметить, как расползается ее похудевшее отражение в зеркальной дверце. Она смаргивает отчего-то выступившие слезы, позволив себе прочувствовать, как боль тут же исчезает, как будто и не было никакой сигареты. Всего лишь одна капля, но кажется, что она действует гораздо дальше ожога, от нее становится теплее, боль в висках от напряжения медленно отступает. Китнисс еще раз смотрит на свое отражение, на заострившиеся ключицы со следами засосов, закрывает флакон и сжимает его в руке, словно его отнимут, когда она выйдет отсюда. Крейн не терял его. Она с уверенностью может сказать это и себе, и кому угодно. Хочет, чтобы у нее оставался товарный вид? Может быть. Сейчас эта догадка не расстраивает. Сколько стоят эти пять грамм мази? Наверное, это новая разработка, и на нее потрачены десятки миллионов. Сколько же она будет стоить во время Игр? Невозможно представить. Придется потратить пожертвования не меньше десяти крупных спонсоров. Зачем Крейн носит ее с собой в клуб? Никто здесь не упустит случая напомнить другим, что у него есть что-то уникальное, доступное только ему раньше, чем остальным. Такое вполне в стиле капитолийцев, но это не важно. Странная и очень слабая надежда успевает всколыхнуться внутри. Но Китнисс мигом отметает ее. Крейн не мог знать, что произойдет в этом кабинете. Случайное совпадение и, может быть, его приподнятое настроение могут жестоко обмануть ее. Это тоже не так важно. Важно то, что сегодня она заснет немного спокойнее, чем в предыдущие недели.