Арены Архитектора

«Мне скоро поставят психоз». «Без диагноза ты нормальный, зато с диагнозом — как все», — незамедлительно отвечает Цезарь на сообщение. Медиафасад Форума в предрассветных сумерках освещает подтаявший за ночь снег и ступени напротив входа Распорядительского центра. Сенеке достаточно полсекунды, чтобы понять, что будет главной темой выпуска «The Capitol». К счастью, на обложке фотография только Эвердин, снизу которой ярко-фиолетовым цветом выведен заголовок «На кого променяли Китнисс Эвердин? Подробности от инсайдеров!». Сенека поднимается по лестнице и лениво прикидывает, закончится ли это к весне. Несколько репортеров из уже ставшей традиционной толпы с микрофонами и камерами стремятся подняться вслед за ним, но их останавливают миротворцы. «Может, позвонишь Старли и попросишь убрать его идиотов от Центра?» «Я с ним уже десять лет не разговариваю, о чем ты?!» Сенека убирает телефон в карман пальто, широкие стеклянные двери разъезжаются в стороны, и с левой стороны лобби к нему подбегает администратор. — Мистер Крейн, добрый день! К вам посетитель, только он не внесен в сегодняшний реестр аудиенций, — ее кудрявые ярко-вишневые волосы до плеч мило пружинят, когда она останавливается в двух футах от него. — Вы сказали ему, что у меня сегодня нет свободного времени? — Сенека подходит к одной и стоек и расписывается в запланированном списке посетителей. — Да, но он очень настаивает, мистер Крейн… — Доброе утро, Сенека. Сенека оборачивается, успев про себя отметить, что день не задался с самого начала. Ну конечно, кто еще это может быть, как не новая звезда Капитолия? Только странно, что он припозднился и не явился раньше. — До тебя не доберешься, — с нахальной полуулыбкой говорит Вог. — Звучит несколько зловеще, — Сенека не спешит улыбаться ему в ответ и отходит в сторону зимнего сада с фонтаном. — Что хотел? — Поговорить, как ты, наверное, догадался, — Вог не отстает, и это немного нервирует. — И не захватил с собой эскизы? — Хватит шуток. — Нам не о чем говорить, если ты… — Да, я о Китнисс. Иначе не обратился бы к тебе, — Вог понижает голос, когда они проходят мимо двух сотрудников Центра. — Подумать только, сколько самопожертвования, и ради кого? — Сенека останавливается там, где поблизости не будет лишних свидетелей, дойдя до белых орхидей. — Я не уйду, пока ты не согласишься. — Не уверен, что услышу что-то новое. — А если услышишь? — Брось свои фантазии, Вог. Ты волен сам выкупать ее на выходные. — Только одна аудиенция, и больше никаких просьб с моей стороны. Ради Китнисс я не оставлю попыток поговорить с тобой. Как мерзко это звучит. Он же действительно не отстанет, да? Если сейчас вызвать миротворцев, чтобы они спустили его с лестницы, будет скандал — центр города, все-таки. А уж что напишут в журналах… И президент опять ни слова не скажет против. — Ладно, — тщательно скрыв досаду, говорит Сенека. — Завтра в одиннадцать. Только не радуйся раньше времени.

***

— … Итак, дамы и господа, даем команду реплицирования третьего ряда РНК только после того, как ДНК проходит тот же процесс. Предварительно, как вы помните, необходимо заложить требуемый процент изменения в изначальных данных, — во время слов Сенеки над консолью появляется двадцать третья голограмма, на этот раз с экспериментальной РНК. Уже час студенты толпятся рядом, некоторые судорожно записывают, но никто не отвлекается на дешевые журналы, как две недели назад. — После этого аминокислоты выстраиваются в нужный нам порядок, какой был занесен в программу. «Просто предупреждаю, что Старли подогнал к твоему Центру еще больше репортеров» Сенека отвлекается на завибрировавший телефон, пока студенты дописывают и шепотом переговариваются. «Вог заходил испортить мне утро» «Это все объясняет. Только представь, мой парикмахер минуту назад посоветовал мне покрасить волосы в мятный оттенок с желтыми акцентами! Убить за такое мало!» Надо готовиться к тому, что сегодня Фликерман будет возмущен до конца дня… — Разве это будет работать? — слышится голос со стороны студентов. Сенека отвлекается от телефона на группу и тут же находит задавшего вопрос — все взгляды мигом оказываются направлены на него. — При верных расчетах будет работать все, что необходимо, мистер… — Гислен, сэр. Фуллон Гислен. Еще один не обремененный чувством самосохранения. Может, у него с Вогом какая-то договоренность до конца дня? — Напомню, мистер Гислен, наша работа направлена не только на следование инструкциям, но и на эксперименты… — А если эксперимент заведомо неисполнимый? — студент не унимается, другие перестают шепотом переговариваться и отвлекаются от конспектов. Сколько можно поставить на то, что этот начал работать с Вогом посменно, ради цели выбесить Главного распорядителя? — Наука не стоит на месте, и мы обязаны первыми применять ее в своем деле… — Но в учебниках… — Гислен снова перебивает Сенеку, один из его соседей чуть задевает его локтем, чтобы он замолчал. — Я имею в виду, что стандарты могут измениться за несколько лет, и сейчас преподают по изменившейся программе. «Сейчас здесь будет еще одно убийство» — Сенека набирает сообщение Цезарю, пользуясь тем, что эти секунды отвлекут его от зарождавшегося гнева. — Мистер Гислен, — он выключает консоль, кто-то из группы разочарованно смотрит на место, где только что светились голограммы, — постарайтесь почаще напоминать себе, что вы пока что теоретик. И что все ваши учебники созданы по большей части здесь, в Распорядительском центре, из практики, которой вы пока что не владеете. На сегодня все, дамы и господа. Зачет у вас примут в два часа, — «К счастью, не я». Один из многочисленных плюсов личного кабинета — отсутствие откровенно недоразвитых практикантов. Сенека устало бросает телефон рядом с ноутбуком и садится за стол, борясь с желанием отдать приказ выпнуть Гислена из Распорядительского центра уже сегодня. За панорамным окном плавно падают большие хлопья снега. Еще даже не рассвело до конца, но кто-то уже успел вывести его из себя. Сенека достает сигару, недавно переданную Стокхардом, и поджигает ее зажигалкой. Ждать желанного расслабления долго не приходится, раздражение мигом ускользает. Распылить бы это все в Комнате управления… Правда, президент, если узнает, спасибо не скажет. Сенека расслабленно посмеивается, смотря на усилившийся снегопад. Целых два самонадеянных недоумка прямо с утра, решивших, что их следует уважать лишь за то, что они достаточно смелы, чтобы спорить с Главным распорядителем. Сенека уже начинает подумывать об отмене завтрашней аудиенции Вога. Что нового он может сказать? Еще раз сыграет свою роль праведника. Еще раз посмотрит осуждающим взглядом. Потом скажет, как разочарован. Какая же театральщина… Сенека заказывает секретарше кофе. Чтобы Вог отстал, надо уделить ему немного времени, полчаса будет достаточно. А за Гисленом присмотрит Тит, за такое обычно следует дополнительная премия. В данном приятном со всех сторон случае — двойная.

***

— Я все еще надеюсь, что ты пришел забрать запонки, — говорит Сенека вместо приветствия, когда Вог заходит в кабинет следующим утром. Не поленился, решил рискнуть. Хотя что он теряет? Теперь журналы заговорят о нем еще громче, а ему это только в плюс. Везде найдет выгоду. — Ты носишь их с собой? Для тебя это слишком мило, — откликается Вог. Какой-то сегодня нерадостный. Можно подумать, кто-то насильно его тянул сюда. Сенека кладет руки на стол и кивает на кресло для посетителей напротив. — Значит, нет, — со вздохом говорит он. — Итак? — Мне сложно спрашивать об этом, но то, что произошло с министром Тойсмитом в тот вечер, касается Китнисс, я прав? — выдает Вог сразу же, как только садится в предложенное кресло. Откуда он… Сенека вопросительно приподнимает брови, за несколько секунд в подступающих отголосках паники пытаясь догадаться, сколько еще Вог может знать. Сколько будет пролито слез в прессе, когда и этого найдут бездыханным в его же студии? Или в квартире. Или у реки под мостом. — Какое тебе дело до того вечера? — негромко спрашивает он. — Там была Китнисс, и я решил, что… — «Китнисс». Все заботы, конечно, только о ней. — Сенека, я не хочу… — И спасите Основатели такую драгоценность от любых потрясений, — Сенека кивает и берет из пачки сигарету. — Пришел защищать ее? Так пригласи к себе — дорого, конечно, но вдруг оценишь? — Это ничего не исправит. Ей нужен не я. Да и вряд ли мне будет позволено… пригласить ее, — в голосе Вога слышится столько горечи, что Сенека ненадолго даже поражается. А действительно, включил ли президент его в список тех, кто не имеет права заплатить за Эвердин? Сенека об этом ни разу не задумывался, но такой запрет имел бы смысл. — Я хочу, чтобы ты знал, я не поддерживаю то, из-за чего тебе пришлось… — Вог. Пошел вон, — остается надеяться, что зажженная сигарета не подрагивает в руке. Любое воспоминание о клубе по-прежнему доводит до дрожи, и Сенека ненавидит это в себе. И самого себя — в попытках потянуть время дешевыми оправданиями. — Или уйдешь сам, или тебя выведет охрана. — Сенека. Пожалуйста. Выслушай меня, — Вог ожидаемо и не думает двигаться с места. Кто бы сомневался? — Ты провел с Китнисс времени намного больше, чем любой из твоего окружения. Неужели тебе настолько безразлично все то, что она переживает каждый день? Ты не можешь не знать об операциях, которые хотят провести ей. Тарквиний Файстоун уже запланировал их на двадцать девятое. Ты таким образом решил отомстить девушке, которой здесь каждые сутки приходится терпеть из последних сил? Настолько лишить ее права на саму себя? — Она давно лишена этого права, можно было бы уже привыкнуть, — Сенека с безразличным видом втягивает сигаретный дым. Как скоро Вог попросит его затушить сигарету? — Не строй из себя такую сволочь, я знаю, потом ты пожалеешь обо всем, что с ней сделали. — Грудь ей действительно не помешало бы сделать. Эбернети тогда отговорил меня, но в те дни мне было немного не до этого. — Я верю, у нее не было умысла подставлять тебя. После того, как Китнисс начала посещать твой дом, я заметил в ней перемены, — взгляд Вога внезапно теплеет и становится мягче. — На той фотосессии у океана она была почти счастлива, готов спорить на что угодно. Это было так удивительно, что я сначала не поверил, что снимки делал ты. Знаю, она радовалась за Ливиллу, а ты ведь мог отказать ей… Никто другой здесь не мог заставить ее улыбнуться. Не так, как на камеру… — Это несущественные мелочи, — отмахивается Сенека. — Да, согласен. Особенно в сравнении с тем, что она искала утешения у Главного распорядителя после того, как лишилась первого трибута. — То есть, ты хочешь, чтобы я продолжил спать с ней? Я правильно понял? — прерывает его Сенека. До чего же отвратительная преданность. И кому?.. Вог молчит, видимо, прикидывая, от какого сценария бездарность из Двенадцатого потеряет меньше. Вопрос в лоб звучит излишне откровенно, но — кто знает? — может быть, в следующий раз Вог подумает прежде, чем заговаривать о том, что уже не имеет значения. Он не смотрит на Сенеку, отводит помрачневший взгляд. — Если это — твое условие для ее возвращения… Дальше Вог не решается говорить. Сенека замечает, что скоро ему придется зажигать еще одну сигарету. — Как же легко отказываться от своих убеждений ради того, что тебе необходимо в данный момент, да? Еще год назад ты бы и помыслить не мог, чтобы добровольно пытаться положить Эвердин под меня. Но вот, столько моральных потерь, и все ради бывшего трибута. Слушай, Вог, а стоит оно того? Ты капитолиец, и сейчас вынужден унижаться только для… — Просить за того, кто тебе дорог, — не унижение, Сенека. Ты так и не понял это. — … Только для того, чтобы какой-то победитель легче отрабатывал свой долг перед государством. При этом рискуя карьерой и репутацией, — Сенека гасит почти докуренную сигарету и достает вторую. — Кому-то скажешь — и не поверят. Но я бы поверил, конечно же. Ты всегда был у нас праведником. Что до наказания или… Как ты сказал? Мести? Этим занимаются другие, — он равнодушно пожимает плечами. — На это и был расчет — после прекращения нашего контракта ее засыпали заказами, особенно в выходные. Мне даже не пришлось напрягаться, Вог, я люблю мстить косвенно и не своими руками. Вернее, даже не мстить, а демонстрировать последствия. — Сколько бы ни думал, никогда не мог понять, в какой день ты стал так похож на… — Вог прерывает сам себя, как будто хотел сказать что-то компрометирующее. Ну хоть кто-то научился молчать в нужные моменты. — Как ты объяснил президенту окончание ваших выходных? Ты же ему объяснил? — Сказал, что, прежде чем закрепить окончательный результат, необходимо на некоторое время выпустить экземпляр в естественную среду. Президент согласился: без этого работу действительно нельзя считать завершенной. Не смотри на меня, как на врага народа, хоть я уже привык. Что, по-твоему, я должен был ответить ему? Тем более, что она была не слишком стабильна, начиная, кажется, после той сцены у Рога в самом конце Игр. — Прости, я уже успел забыть, что ты эстет, — горечи в сарказме Вога хоть отбавляй. Сенека наблюдает за его снова враз потяжелевшим взглядом. То же самое было в день утверждения Сенеки на должность распорядителя второго ранга. Вог никогда не поменяется, он так и остался восемнадцатилетним мальчишкой, взывающим его к какой-то своей выдуманной справедливости. К Играм прибавилось наличие Эвердин, а за нее бывший друг точно ухватился со всей серьезностью, даже прийти в Распорядительский центр не побрезговал… — Как и ты. Что-то общее у нас еще осталось, да? Вог кивает, это первое за двенадцать лет согласие, которое он смог показать, не скрываясь. — Не забыл, как мы на первых курсах с нетерпением ждали сезон модных показов? Только тебя больше интересовали модели, а меня — платья, которые они демонстрировали, — неожиданно мягко и с оттенком сожаления произносит он. — И правда, что-то не меняется со временем, — Сенека закуривает во второй раз. — Модели, мода… неудобные вопросы. — Мне жаль. — Почти искренне. Каково это, каждый день вспоминать на камеру свой провал и одновременно сорить словами восторга, не подскажешь? А, нет, не подскажешь — ведь у гениального стилиста провалов еще не было, — Сенека грустно посмеивается, а вся мягкость Вога тут же испаряется. — Подобные вопросы имеют свойство очень быстро надоедать — что оригинального можно сказать об очередном банальном профи? Я порой думаю: а если бы я позволил победить тому из Второго? Как же его?.. — Катон, — спокойно напоминает Вог. — Именно. Ты еще помнишь?.. Действительно, столько бы всего ушло разом… Идеальный кандидат. Устроил бы всех. Конечно, вторым Одейром ему все равно не стать, но Клеменсия Ваннерис до сих пор жалеет, что повременила с деньгами ему. Похоже, спокойствие Вога такое же демонстративное, как и радость Сенеки на камеру по поводу победы Эвердин. Бесспорно, неприятно слышать, как кто-то презирает сам факт того, что его драгоценная победительница все еще среди них, но что он хотел? — Я понял тебя, — неожиданно говорит Вог и встает. — Может быть, ты прав — я слишком часто надеюсь на людей, которых когда-то считал близкими себе, — он направляется в сторону выхода и останавливается, уже держась за ручку двери. — Так что ты сделал с запонками? — Отдал Помпее, — холодно отвечает Сенека. Вог не откажет себе в удовольствии напоследок подкинуть что-то омерзительное, лишь бы, хоть немного, но выйти из разговора победителем.

***

Китнисс чуть не проливает принесенный службой доставки какао на один из чемоданов. Все восемь стоят в прихожей не распакованные с конца декабря, и до сегодняшнего дня она игнорировала их, каждый раз стараясь не смотреть на них и не напоминать, из чьего дома они привезены. Она ставит стакан с какао на тумбочку рядом, заторможенным взглядом смотрит на серебристо-серый чемодан, зачем-то разворачивает его к себе и с усилием кладет на пол. Слабость с каждым днем накатывает все сильнее, особенно по утрам. Китнисс старается не обращать на нее внимание, как и на чемоданы. Замок поддается сразу, внутри все сложено настолько аккуратно, что слабо верится, что оно собиралось ночью и за какие-то полчаса. Впрочем, Китнисс никогда не приходилось собирать вещи в поездки самостоятельно, может быть, сложить их в ровные стопки не так сложно… Она рушит одну из стопок, вытаскивает блузку из шелка. Ее она часто надевала в доме Крейна. Под блузкой находит шелковые свободные брюки. Китнисс стаскивает с себя платье, на это тоже требуются усилия, и надевает блузку и брюки, на несколько секунд окутавшие ее приятной прохладой. Кажется, теперь домашняя одежда для дома Главного распорядителя стала ей немного велика. Или она просто успела отвыкнуть от нее. Китнисс дотягивается до своего какао на тумбочке и делает несколько глотков. Тепло заполняет ее изнутри, она прикрывает глаза. Сегодня среда, первый день с начала января, по каким-то странным обстоятельствам свободный от приглашений. Начинается сезон пластических операций после новогодних праздников и каникул. Большинство капитолийцев будут больше беспокоить их перламутровые татуировки, подправленные носы, исправленные подбородки, подкаченные губы и подтяжки по всему телу. На секунду она переносится куда-то за пределы квартиры, когда подступает знакомое ощущение легкости. Китнисс ведет в сторону, она хватается за стену и нехотя открывает глаза. Добраться до постели оказывается непросто. Китнисс забирается под одеяло, опять чуть не пролив какао, теперь на светлый коврик рядом. Голова тяжелая и пустая одновременно, разум в полусне слабо цепляется за разрозненные мысли. — … И я горжусь тем, что могу чествовать здесь вместе с вами отважных трибутов Одиннадцатого дистрикта! — Китнисс заканчивает торжественную речь на главной площади, стоя перед входом в Дом правосудия, в полной тишине. Раздаются аплодисменты, она все еще держит перед собой карточку с речью, которую старательно прописывала в черновиках Эффи, улыбается окружившим ее полукругом камерам. Где-то вдалеке, в самом конце толпы жителей дистрикта, кажется, кто-то вскидывает руку в старом традиционном жесте Двенадцатого. Невозможно сказать, показалось ли ей или нет. Китнисс старается сфокусировать взгляд, щеки болят от искусственной улыбки. Никого нет, ей показалось. — Мы благодарим Капитолий и мисс Эвердин за возможность приветствовать победительницу Семьдесят четвертых Голодных игр и, в свою очередь, гордиться тем, что… — дальше слова подошедшего мэра Одиннадцатого она не слышит. — Идем, дорогая, — шепчет ей Эффи с другой стороны. Почему она уводит ее так рано? Китнисс помнит, что победители остаются у входа Дома правосудия еще минут пять. Она не может отвести взгляд с помоста, на котором стоит семья Руты, ее родители и шестеро младших братьев и сестер. Несмотря на свежий зимний воздух, ей сложно дышать. Внутри груди что-то вязкое и раскаленное. Китнисс делает попытку вздохнуть поглубже, легкие отказываются раскрываться. Эффи заводит ее в Дом правосудия, на небольшом экране на стене около дверей висит экран, на нем ведется прямая трансляция: мэр с деланной улыбкой говорит что-то радостное и торжественное. Как же все это нелепо… Вения поправляет ее укладку, едва касаясь прядей странной расческой с длинными зубцами. Все куда-то пропадают, остается только приоткрытый запасной выход за углом центрального зала. Падают снежинки, Китнисс ловит несколько из них и медленно оборачивается туда, где она сейчас должна быть. Или где ей надо быть после Тура победителя. Северо-восток, там Двенадцатый дистрикт, там Прим и мама, там Гейл со своей семьей, там случилась первая надежда в промозглый мартовский день. И туда она больше не вернется, как бы президент ни был доволен ею, какой бы беспомощной она ни была. Капитолийцы никогда не откажутся от нее. Иногда ей становится все равно. Иногда она словно просыпается, чтобы еще раз понять, что она не в силах жить в полном сознании, и судорожно ищет следующую порцию успокоительного. Она впервые за полгода так близко к дому. Один шаг, второй — кажется, что можно дойти до дома за полчаса, хотя бы через окно посмотреть, как Прим делает уроки на завтра, своими глазами увидеть, что она в порядке. Почему же это невыполнимо? У нее есть силы, чтобы дойти, она прошла арену, дойти до Двенадцатого гораздо проще. — Китнисс, эй! Ты куда собралась? — ее догоняет Хеймитч. Это легко даже для него — она идет медленно, как завороженная скорой встречей с семьей. Какая разница, что медленно? Она все равно дойдет. Она неловко пытается вырваться из его объятий, что-то тихо говорит, но речь похожа на бессвязный хрип. Зачем он останавливает ее? Он, что, не понимает?.. — Тише, сейчас все сбегутся. Ты этого хочешь? — Хеймитч сильнее прижимает ее к себе, его голос и раздражен, и обеспокоен. — Камеры рядом. Хочешь, чтобы Сноу увидел тебя такой? Совсем думать разучилась? — Что случилось? — к ним подходит Цинна. Он должен понять. Хеймитч ее не любит, Цинна уговорит отпустить ее. — Ты видишь? И это в самом начале Тура, — Хеймитч отворачивает ее от намеченного пути, она почти висит в его объятьях и смотрит вниз. — Ее надо отвезти в поезд, — говорит Цинна. — К торжественному ужину врач что-нибудь успеет сделать. — Зря мы послушали Тринкет и дали ей мало успокоительного. «Тогда совсем не будут заметны ее эмоции!» — Хеймитч раздраженно пародирует Эффи тонким голосом, а Китнисс хочется закрыть уши и остаться одной. Вереница самых высокопоставленных и состоятельных капитолийцев спешит сфотографироваться с ней. Каждый из них делает ей комплимент, каждый шепчет на ухо, с каким нетерпением они ждут встречи с ней, когда вокруг не будет свидетелей. Находятся и те, которые восхищены ее любовью с Питом и его самопожертвованием. Надо же, кто-то запомнил его имя… Приторные и свежие, фруктовые и тяжелые духи приглашенных в Президентский дворец гостей обдают ее со всех сторон, чьи-то руки касаются ее спины, плеч и талии, чьи-то разноцветные парики, перья, фатиновые банты шляп мягко скользят по ее щекам, когда разряженные капитолийки что-то говорят ей, склоняясь вплотную, как к близкой подруге. Вспышки от камер фотографов не дают видеть вокруг себя хоть что-то. Китнисс улыбается чьей-то шутке, не поняв и не расслышав ни слова. Тур победителя окончен, но для нее все только начинается, и так будет продолжаться всю жизнь, пока одна из самых любимых игрушек Капитолия не придет в негодность. — Китнисс, Китнисс! — восторженная почти до неприличия Эффи подходит к ней, шурша воланами юбки. — Ты непременно должна познакомиться кое с кем! Великие Основатели, давно я так не волновалась! Вокруг все так изысканно и дорого, а сколько значимых гостей! Миллионы мечтают побывать здесь, и эта мечта сбылась именно у тебя. Я так тобой горжусь, дорогая… — в голосе Эффи слышатся слезы, и Китнисс хочется оттолкнуть ее. Возмущение способно всколыхнуться только на долю секунды. — Ты замечательно выглядишь… Он идет! К ним подходит очередной капитолиец, и единственное, что в нем может не вызвать отвращения — это то, что он не разряжен, как большинство остальных гостей, а аромат его ледяного парфюма едва ощутим. — Мистер Крейн, с радостью представляю вам нашу победительницу, Китнисс Эвердин! — торжественно произносит Эффи. — Счастлив наконец-то познакомиться с вами, мисс Эвердин. Поздравляю с блестящей победой, такое увидишь не каждый год. Мы все впечатлены, — он кивает ей и учтиво улыбается. Где-то на фоне в небо запускаются несколько разноцветных фейерверков, отовсюду слышатся нестройные восхищения из толпы. — Благодарю, мистер Крейн. Рада, что вам понравилось, — она улыбается в ответ, откуда-то из памяти случайно достав одну из фраз, что накануне разучивала с Эффи. После в голове опять разливается та же пустота. — Китнисс, мистер Крейн создал твою арену и сейчас работает над Квартальной, — щебечет Эффи и подзывает фотографов, которые и без этого уже начинают щелкать фотоаппаратами. Этот капитолиец — Главный распорядитель. Первые вспышки фотографов ловят ее растерянный взгляд. Она почему-то думала и надеялась, что Главный распорядитель всегда будет где-то далеко от нее. Наверное, потому что для нее такая встреча — уже перебор. Наверное, потому что не хотела встретиться с человеком, который наблюдал их с Рутой союз и строил планы, как и в какой удобный момент убить каждую из них так, чтобы это выглядело эстетично и вызвало эмоции. Наверно, потому что он убил бы Прим и уже давно не помнил бы даже ее имя. А если и он решит начать приглашать ее к себе?.. Крейн мягко приобнимает ее за талию, Эффи отходит в сторону, а Китнисс на мгновение перестает чувствовать под собой плитку, которой вымощен двор Президентского дворца. — Как вам в Капитолии, мисс Эвердин? — спрашивает он. — Мне все очень нравится, мистер Крейн, благодарю, — негромко отвечает она, замечая, что сил у нее почти не осталось. Китнисс открывает глаза. На виски давит пульсирующая боль. За окном только ранний вечер, но уже стемнело. Было ли так на самом деле или это только представилось ей в полусне? Тур победителя она помнит слабо, праздник в Капитолии не помнит вообще. В тот год Эффи давала ей столько успокоительных, что они могли бы с легкостью завалить огромного переродка. Китнисс с трудом и болью переворачивается на другой бок. Глупый сон. Неожиданно хочется, чтобы ее навестила Эффи и успокаивающе погладила по голове. Как тогда, в один из немногих моментов в Туре, оставшихся в памяти, когда Китнисс заснула в столовой поезда.

***

Скоро конец рабочего дня, настрой на работу благополучно опустился до нуля. Сенека медленно подходит к панорамному окну, вскользь просматривая результаты вчерашнего промежуточного зачета практикантов. Ничего интересного, еще один набор банальностей. Он лениво думает, поехать ли сегодня к Эффи, и отвлекается от просмотра зачета на сигнал телефона в кармане брюк. — Добрый вечер, госпожа министр, — почти беззаботно говорит Сенека, но одновременно включает настороженность. Вряд ли она хочет пригласить его в клуб. — Добрый вечер, мистер Крейн. Как идет работа? — Без практикантов было бы не так весело, но легче, — Сенека с улыбкой подходит к столу и бросает отчет по студентам рядом со стопкой папок. — А как у вас? — По этому вопросу и звоню вам. Президент хотел бы поговорить с вами в пятницу, в пять вечера. — С удовольствием, — он садится за стол и откидывается на спинку кресла. Внеплановый вызов к президенту — что может сильнее вызвать панику? Мало что. — Вы не уточните, по какому вопросу аудиенция? Какие-то проблемы? Тут же перед глазами встает до конца добитая Дильменбергом Эвердин, тело которой забирает полиция. Вот этому президент точно рад не будет. Может, он немного перестарался с демонстраций последствий ее глупостей… Нет, это не тот сценарий. Иначе его вызвали бы во дворец не через два дня после случившегося. — Президент предпочел, чтобы я не распространялась о теме вашей аудиенции. Могу только сказать, что вас задействуют в одном важном деле, так что постарайтесь сдерживать эмоции на протяжении всего разговора. — Как всегда, — Сенека с вымученным видом поднимает взгляд к потолку. — Думаю, это будет интересный опыт для нас всех. Если после вы захотите расслабиться, сходим в какой-нибудь клуб, на следующее утро я вас прикрою. — Вы прямо мое спасение, госпожа министр, — Сенека усмехается и четко представляет, как Эгерия качает головой. — Удачи, мистер Крейн. Сенека откладывает телефон. Настрой посетить Эффи испаряется с поразительной скоростью. Опять этот розовый сад. Там он всегда чувствует себя школьником. Но, скорее, здесь дело не в саду… При президенте всегда накатывает беспомощность, даже если он говорит спокойно и задумчиво и не высказывает недовольство. Как справиться с этим состоянием Сенека не знает, как не знал однажды во время учебы в Академии. Тогда ему было двенадцать лет, и его одноклассник Валент Масфилл на перемене внезапно упал посреди коридора и начал задыхаться. Кто-то закричал, а Сенека с тремя приятелями стоял рядом, и никто не знал, что делать. Скоро к бордово-фиолетовому Валенту подбежали два старшеклассника и быстро унесли его. Оказалось, что у него аллергия на морфлинг, который он стащил утром у отца. Сенека ненавидит те минуты своей слабости и до сих пор надеется, что ее не заметил никто из тех, кто там был. Сам Валент вспоминает тот день со смехом и пародирует отца, который двумя часами позднее чуть не добил его в госпитале. Сенека отстраненно перебирает бумаги в раскрытой перед ним папке. Они сегодня почти решили проблему с переродком и его тридцатью двумя процентами ящерицы в геноме. Неделя шла вполне приемлемо, пятница обещала быть не хуже. Может быть, президент тоже так считает, имея при себе еще один грандиозный проект. Только бы это снова не касалось Тринадцатого.