Арены Архитектора

Китнисс просыпается резко, как будто кто-то только что хлопнул дверью. Она не в своей квартире, мысли тут же заполняют голову, воспоминания о прошедшем вечере и ночи врезаются почти с физической болью. Она оборачивается, роскошная спальня со смятой постелью оказывается пустой. Китнисс приподнимается, придерживая одеяло на груди, и боль, уже реальная, дает о себе знать. На простыни рядом с ней видны размазанные капли крови, Китнисс поспешно прикрывает их одеялом. Вчера ее привез к себе министр обороны Антониус Мерай. Она смутно помнит только три слова, сказанные им в самом начале. При первом толчке внутри у нее перехватило дыхание, от второго она закричала до хрипа, в отдалении слыша его замечание: «Разбаловал вас Крейн!». Это похоже на правду. Она слишком расслабилась, пока ездила к Главному распорядителю, и до сих пор не может привыкнуть к возвращению старого распорядка. Вчера с утра он послал ей привет, наверное, сам не догадываясь об этом. Все препараты, которые она сейчас принимает, начали контролироваться жестче, чем раньше. Когда она заказала принести на дом очередную партию и открыла дверь, то чуть не выронила протянутый ей пакет. Безгласая, посланная по ее адресу, оказалась той улыбчивой девушкой из аптеки на первом этаже ее дома. Только теперь она не улыбалась. Китнисс успела сделать только шаг, не зная, зачем, но девушка в страхе замотала головой и почти убежала. Китнисс какое-то время стояла перед открытой дверью. А может, Крейн знает? Может, это по его приказу к ней отправили именно эту девушку, чтобы поиздеваться над ними обоими сразу? Над теми, кто по недосмотру чуть не довел Главного распорядителя до оглушительного провала? Если бы Китнисс нашла нужные слова и осталась рядом с ним, смогла бы она отговорить его от такого наказания? И что теперь с семьей этой девушки? Еще одна жизнь, которая из-за нее оказалась покалеченной. Китнисс кусает губы, ища, куда министр обороны откинул ее платье. Неизвестно, сколько сейчас времени, но уже достаточно светло. Зимой светлеет поздно, значит, она спала слишком долго. Надо убираться отсюда, не все капитолийцы любят дополнительные расходы. Преодолевая обжигающую боль от разрывов, она едва успевает пошевелиться и тут же замирает. Недалеко от двери слышатся приближающиеся шаги. — Вообще-то, мама говорила, что она сегодня полдня проведет в салоне Луциллия, — слышится женский голос. Министр ей что-то отвечает издалека. Китнисс напрягается и сильнее прижимает к груди одеяло. Дверь с узорами из зеркальных вставок открывается, и на пороге появляется капитолийка. — О, мисс Эвердин. Какая неожиданность, — она улыбается Китнисс так, как будто каждую неделю видит ее в таком состоянии. — Наконец-то мы смогли встретиться! — Доброе утро… день, — Китнисс настороженно смотрит на капитолийку и надеется, что хотя бы следов ее крови нигде на постели не видно. — Я Адриана Мерай, дочь министра Мерая, — она подходит к инкрустированному перламутром туалетному столику с зеркалом. — На днях забыла здесь свою помаду, а мама, конечно же, уже успела забрать ее себе, — Адриана открывает большую шкатулку и перебирает все, что там лежит. — Странно, что папа не рассказал о вас, он знает, как я хотела познакомиться с вами. Насколько это может быть странным — видеть в постели своего отца любовницу и спокойно разговаривать с ней о забытой помаде? Китнисс знает одну историю из Двенадцатого, когда жена одного из соседей вернулась домой от родителей и увидела мужа с другой. Китнисс тогда было лет восемь, но она помнит, как эти трое скандалили до позднего вечера. В Капитолии все не так, как в дистриктах. Еще одно доказательство того, что верность супругов здесь явно не в почете. — Вы были на открытии ресторана «Vertex» на последнем этаже White-centre? Их капкейки с крем-сыром под красное вино — лучшее за последний месяц. Китнисс не знает, что ей ответить. Она была на открытии этого ресторана — ее пригласил Цезарь ради короткого интервью. Но совершенно не помнит ни минуты того вечера. Она смотрит на Адриану, которая похожа на Эффи, но одинаковыми их трудно назвать. Ее бледно-розовые волосы уложены в высокую, но простую прическу, ее помада ярко-красная, такая же яркая, как и платье цвета фуксии, которое по дизайну гораздо умереннее, чем платья Эффи. Она дочь министра, а капитолийская верхушка почти всегда показывает, что ее не слишком-то беспокоит самая последняя мода. — Наконец-то нашла, — Адриана достает из шкатулки помаду и опускает крышку. — Знаете, Сенека кое-что рассказывал мне о вас. — Правда? — выдавливает из себя Китнисс и с отчаянием смотрит, как Адриана обходит кровать и садится совсем рядом с ней. — Да, вы же знаете, Сенека — ценитель редкостей. Он говорил, что вы невероятно искренняя и совсем настоящая. Наши столичные нравы за полтора года совсем не испортили вас, вы — уникальный случай. Вам впору гордиться собой и высокой оценкой Главного распорядителя. Такое, поверьте, заслуживают единицы. — Он так говорил? — глухо переспрашивает Китнисс. — И это звучало очень убедительно, особенно сейчас, когда я смогла увидеть вас без лишних свидетелей, — кивает Адриана, и кажется, что она даже проявляет долю участия, но это только одна из иллюзий капитолийцев с целью соблюсти этикет. Крейн называл ее искренней и настоящей. Кому он лгал, когда говорил это? Адриане или самой Китнисс? От него она помнит только замечания о ее никуда не годном такте. А что он говорит о ней сейчас? Капитолий взорвался после разрыва их сделки, он должен был придумать причину и не отмалчиваться. — Мне кажется, он очень скучает, — замечает Адриана и, встав с кровати, поправляет на себе облегающий атласный пиджак. — Безусловно, сейчас особо важный этап в создании арены, но, думаю, это не повод прекращать ваши встречи. Не грустите, я намекну ему, — она одаривает Китнисс мягкой улыбкой и возвращается к зеркалу. Не хотелось бы находить здесь подруг. Ей и в Двенадцатом это не было нужно, но здесь мило секретничать и улыбаться дочери своего клиента она не сможет, даже выслушав угрозы Сноу. Второе подобие Эффи Тринкет в виде нее самой будет плохим дополнением к ее жизни. — Спасибо, — зачем-то говорит Китнисс и, пока Адриана не видит, поправляет одеяло, чтобы закутаться получше. — О, не стоит, дорогая. Когда-нибудь этот этап подготовки пройдет, и Сенека снова назначит вам встречу. На днях он признался мне, что новая коллекция Цинны, как ожидается, будет вдохновлена вами. И так многие считают, поверьте. Вы же будете в феврале на Ежегодном общем показе? Китнисс знает только то, что в феврале у нее уже будет новая силиконовая грудь.

***

Все полы покрыты полупрозрачной пленкой, почти вся мебель вынесена, а из гостиной слышится нетерпеливый голос Эффи, которая по телефону спорит, скорее всего, с дизайнером интерьера об оттенке штор. Сенека хочет привычно прислониться плечом к стене, но вовремя вспоминает, что это будет иметь последствия в виде испорченного пиджака, а ему в нем сегодня вечером ехать на аудиенцию к президенту. — Только «Горький шоколад с серебром», другое не будет гармонировать со стенами, — возмущенно говорит она, тут же слышатся ее шаги и в проходе появляется сама Эффи в домашнем платье. Где-то вдали слышен звук отрываемых обоев. — Осторожнее с новыми! Они из шелка! Сенека?.. — Привет, дорогая, решил заехать к тебе ненадолго, — он подходит к ней и кратко целует. — Что же вы не предупредили? — она отключает телефон, когда еще слышится что-то доказывающий голос дизайнера. — Может, кофе? — Пожалуй. Столовую вы не трогали? — Она еще цела, — с улыбкой кивает Эффи и приказывает безгласой подать кофе. — Жаль, что вы ненадолго… — она с улыбкой тянет его за руку в сторону широкого двустворчатого прохода. — Президент назначил мне аудиенцию на пять, дорогая, — они заходят в столовую, интерьеру которой осталось недолго. — Серьезно? Какая честь! — ее взгляд восторженно загорается, и Сенека с радостью оправил бы ее за этой честью вместо себя. — Вы волнуетесь? — Нет, милая, — отвечает он — Эффи все равно не распознает его ложь. — Лучше расскажи, какие у тебя новости. — У меня столько фотографий со вчерашнего открытия Презентации начинающих дизайнеров! — Есть интересные имена? — Сенека садится за стол, готовый слушать пустую болтовню, только лишь бы не думать о сегодняшнем вечере. — Есть, парочка. Цинна сказал, что у них потенциал, и он хотел бы взять их к себе на стажировку, — она отнимает чашку с кофе на блюдце у безгласой и сама ставит ее перед Сенекой. — Расширяет свою студию? — Да, хочет арендовать соседний офис и объединить его со своим нынешним, — Эффи берет планшет, кладет его на стол, и над планшетом появляются голографические фотографии с Презентации. — Смотрите, какая прелесть. Вот это, — она показывает на одну из моделей, — очень оригинально, на мой взгляд. — Да, неплохо, — Сенека незаинтересованно смотрит на сменяющие друг друга фотографии и отпивает немного кофе. — И вот это, — показывает она на короткое платье все в пышных воланах. — Ой, представляете, одна моя знакомая набрала кредитов в преддверии начала модного сезона, и теперь на грани банкротства. Я крайне удивилась, увидев ее на Презентации, все ее кредитки, кроме одной, арестованы. Сенека посмеивается, но не из-за неизвестной подруги, а смотря, как умиленно поражается чьей-то недалекости Эффи. — Я бы тоже посмеялась, но ей даже нечем платить за квартиру в следующем месяце. — Ладно, показывай, что там у вас еще было, — Сенека целует руку Эффи, а она, так знакомо смущенно улыбаясь, возвращается к фотографиям. — Вот все кураторы Презентации. А это — мистер Альбарнс, он тоже куратор. Вы его помните? Он заместитель министра Хосманна. — Кажется, припоминаю. — Он был таким милым! Меня сфотографировали с ним, когда он написал пожелание начинающим дизайнерам. О, вот это фото. Они очень красиво оформили стенд белыми и розовыми гортензиями. Чашка в руке Сенеки замирает, когда он видит улыбающуюся Эффи рядом с заместителем министра. Между ними — белоснежная доска на стенде с несколькими стандартными и совсем неоригинальными словами про удачу, вдохновение и гордость. Размашистый округлый почерк невозможно не узнать. «Следует учесть» и эту глупость однозначно писал один и тот же человек. — … И Малиссон обещал подарить мне что-нибудь из своей новой косметической коллекции!.. — она и не заметила, что он ее не слушает. — Эффи. Эффи, моя милая, ты самая лучшая, — Сенека, оборвав рассказ об очередном блестящем знакомстве, ставит чашку на блюдце и притягивает к себе недоуменно замолчавшую Тринкет. — Вам… вам так понравился мой вчерашний образ? — Образ?.. Да, моя красавица, ты выглядела великолепно, — он целует ее в щеку, и Эффи, заключенная в объятья, тянется за более серьезным поцелуем, но Сенека ничего не видит, кроме той доски с несколькими дежурными словами. — Ты всегда знаешь, как меня порадовать. Скинь мне это фото. — Хорошо, но, может быть, лучше следующее? На нем я в полный рост. Или то, где я на фоне подиума? Сенека чувствует, как что-то тяжелое растворяется и перестает давить на него. Поднявшийся от нежданно раскрытого мучившего вопроса восторг не дает сил протестовать. Тринкет хочет закидать его своими фотографиями? Пусть. После того, как Альбарнс так бездарно сдал сам себя, она заслуживает того, чтобы оказаться на обложке модного журнала. — Конечно, милая. Только это — обязательно.

***

— Президент ждет вас в библиотеке, мистер Крейн, — у центрального входа дворца Сенеку встречает миротворец, и ему остается только кивнуть. Министр Вилфорт рекомендовала сдерживать эмоции. Вряд ли может сработать хоть один совет, если не помогают даже успокоительные. Только президент способен производить такой эффект, не стоит умалять его способности. Сейчас можно быть уверенным только в одном: аудиенция будет проходить не в саду. Сенека идет за миротворцем по длинным тихим коридорам, за окнами как будто уже ночь, хотя это всего лишь зимние почти пять вечера. Он замечает, как его начинает немного трясти — до начала аудиенции считанные минуты, но ни единого намека на причину встречи нет. Примерно так же президент снял с должности его предшественника, Ливия Волдберри. В такой же тишине коридоров и кабинетов. На следующий день все побоялись даже вспомнить, что Главный распорядитель прошедших Семьдесят первых Игр вообще существовал. Все сделали вид, что никого не заботит, почему вдруг освободился второй по значимости пост в Панеме. Сенека глубоко и беззвучно вздыхает. Если президент уже все решил, то паника бесполезна. Если еще не решил, то паника тоже не поможет. Возможно, он сможет переубедить его, а для этого необходимо спокойствие. Они подходят к двустворчатым резным дверям из дуба, сопровождающий Сенеку миротворец просит его подождать. Обычный ритуал, но именно он, особенно в последний год, является предвестником чего-то, что вызывает неизменный страх. — Господин президент, господин Главный распорядитель, — слышен голос миротворца из открытой двери. Ни единого слова президента, но миротворец выходит обратно в коридор. — Мистер Крейн, проходите. Сенека входит в библиотеку под негромкий перезвон старых часов, должно быть, изготовленных еще в допанемский период. Они как раз отсчитывают пять вечера. Многочисленные ряды книг в дорогих обложках освещены скрытыми светодиодами, светильники включены только рядом со столом. — Добрый вечер, Сенека, — говорит президент так же негромко. Он сидит на диване, держа закрытую на закладке книгу. На нем темно-синий халат, и, пожалуй, кто-то посчитает привилегией видеть президента в таком домашнем образе. Как многие ошибаются… — Добрый вечер, господин президент, — Сенека кивает все с той же выученной учтивой улыбкой. Что ж, обратный отсчет этой аудиенции пошел. — Садитесь, — президент указывает на диван напротив. Между диванами стоит журнальный столик, на нем — ноутбук. Сенека замечает его только сейчас. — Я позвал вас, чтобы услышать что-либо насчет промежуточных итогов. Узнать о ваших дальнейших действиях и о мнении по поводу долгосрочных планов. Сенека кивает с мысленным обещанием самому себе, что не будет раньше времени строить предположения по поводу чего бы то ни было. Президент нажимает на кнопку клавиатуры ноутбука, экран освещает библиотеку. По обстановке сразу становится понятно, что это запись с камер наблюдения в каком-то дистрикте. Четверо человек срывают со здания большой постер с августовской фотосессии Эвердин. Постер не полностью поддается, рвется на две части, оторванная половина падает на грязный снег. Один из этих четверых берется за оставшуюся на стене часть постера, но в кадре появляются миротворцы. Двое убегают, одного ранят, еще один оказывает сопротивление. Этого пристреливают на месте пулей в голову. Следующее видео. Там две женщины, которые выливают на постер с той же фотосессии черную краску и что-то выкрикивают. Они уже не убегают и ждут, когда их арестуют. Третье видео. Экран старого телевизора, перед которым собрались несколько рабочих. Похоже на перерыв. Эвердин дает интервью Цезарю. Сенека помнит это интервью, оно совсем недавнее. Тот день их похода в театр. Тот день, когда он сказал ей, что их выходные отменяются. В те минуты она смогла выглядеть счастливой. Она отвечает на вопрос, когда в экран телевизора летит камень. Четвертое. Рабочий держит потрепанный журнал «The Fashion Capitol». Откуда он его взял? На обложке — Эвердин на берегу океана, фото, которое делал сам Сенека. Журнал начинает гореть сначала в руке рабочего, затем он бросает его в серо-черный снег. Пятое видео, шестое, седьмое. Сенека украдкой смотрит на президента. Жаль, что в его виде ничего не читается, кроме беспристрастия. — Это прислали мне позавчера во время обеда, — говорит президент после последнего видео. — Съемки из Десятого, Одиннадцатого и Двенадцатого. Как понимаете, именно они больше остальных могут быть подвержены нежелательным нам настроениям. — Мисс Эвердин уже не пользуется прежним расположением к себе, — говорит Сенека. Ему странно произносить эти слова, учитывая, какой ажиотаж в отношении нее до сих пор не утихает в столице. — Не пользуется, — согласно кивает президент. — И всякий результат всегда нуждается в закреплении. Кто-то сомневался, что этот разговор должен состояться? — Да, сэр, как я говорил в конце декабря, наша с мисс Эвердин пауза во встречах будет прекращена сразу же, как только мы получим положительные результаты. Сравнение этих положений, в которых она оказывалась поочередно, очевидно, уже привело ее к правильному выводу. В дистриктах ее не поддерживают, кроме того, она лично сказала несколько раз на камеру, насколько сильно ее желание вернуться к нашим выходным. Ее светский образ жизни не находит одобрения вне Капитолия. — Когда же вы сможете возобновить ваши встречи? — В ближайшие выходные, если вам будет угодно, сэр. — Не торопитесь. Дополнительная неделя в таком ритме ей не помешает. Но, Сенека, я вызвал вас не только для этого. Сенека чуть вопросительно смотрит на президента, не имея ни малейшего понятия о том, беспокоиться ли ему или немного расслабиться. Президент прямо сказал, что хочет снова видеть Эвердин у него. Это подразумевает то, что о ближайшем будущем не стоит думать с примесью паники. Но сюрпризы от президента мало когда имеют что-то приятное. — Я бы хотел услышать ваши мысли о применении беспорядков в данных дистриктах в нашу пользу. До чего же это лестно… Сенека удерживается от любой интонации сарказма в голове и включает экстренную фантазию. Что можно выдать за пару секунд? А что можно выдать стоящего?.. — Отрицание нашей культуры всегда выступало как несогласие с решениями Капитолия. Мы можем акцентировать внимание на неодобрении выбора победителя, ввиду отсутствия цивилизованности. Желательно, чтобы мисс Эвердин сама передала такое послание через средства массовой информации. — Вы считаете, что она в состоянии говорить убедительно после месяца, проведенного в нынешней обстановке? — Для интервью в журнале — вполне, сэр. — А что вы думаете по поводу ее семьи? Не слишком ли жестоко мы поступили, лишив мисс Эвердин возможности регулярно видеться с ними? Остаются ли они в безопасности при таких настроениях? Может быть, не будет лишним пригласить мать и сестру мисс Эвердин в Капитолий, чтобы они находились рядом с ней? Сенека на миг замирает. «Постарайтесь сдерживать эмоции» — вот об этом и говорила Эгерия в среду. Президент уже все решил до его приезда. Перевезти семью Эвердин в Капитолий, доказав этим неуравновешенность и жестокость дистриктов и благородство Капитолия, не желающего разлучать победительницу с ее семьей, заодно спасшего ее от дикарей. — Я думаю, так мы еще раз продемонстрируем ваше великодушие. Если мы пригласим их сюда, то покажем заботу о тех, кто выступает за объединение под защитой Капитолия. Это тронет всех, кто увидит воссоединение семьи. А перед другими победителями мотивируем этот исключительный случай как еще одну награду мисс Эвердин за служение столице. На деле у нас появится возможность быстрее отреагировать на ее проступки, а у нее — дополнительные причины не противоречить нам. Капитолий от этого только выиграет. Президент о чем-то задумывается, а Сенека задается вопросом, верными ли аргументами он поддержал его идею. Все это противоречит законам Панема о постоянном местонахождении граждан Капитолия и дистриктов. Но с постоянным переездом в столицу Эвердин трудностей не возникло (если не учитывать то, насколько это отразилось на Сенеке). В общем-то, ее мать и сестра в данный момент действительно могут находиться в опасности — несколько видео наглядно показали это. А если с ними что-то случится, Эвердин станет неуправляемой, и этим сможет воспользоваться любой желающий, а желающих и без такого подарка предостаточно. — Что ж, раз, по вашему мнению, это имеет перспективы… — наконец, произносит президент. — Семья Эвердин должна переехать до конца февраля. — Конечно, сэр, — кивает Сенека. — Организуем им торжественную встречу на вокзале, несколько репортажей в первые дни их пребывания здесь. Я лично прослежу, чтобы общественность была настроена к ним с сочувствием и приветствовала решение столицы. — И есть второй один момент, Сенека, — перебивает его президент. — Ее семья должна быть готовой к такому повороту. Вам представится возможность лично побывать в Двенадцатом и поговорить по поводу переезда с матерью и сестрой мисс Эвердин. Считайте это небольшой командировкой и шансом узнать немного больше о дальних дистриктах. Надеюсь, вы найдете подтверждение моим словам о жителях тех территорий. Президент же не заметил секундный ступор? Поездка в Двенадцатый? Разве без этого нельзя обойтись? Не слишком ли много чести для двух жителей отдаленного дистрикта, чтобы к ним направлять Главного распорядителя? — Безусловно, сэр, я с радостью исполню… — Знаю, что вам это не понравилось, — президент строит такого понимающего, что хочется рассмеяться, хоть Сенеке совсем не до смеха. — Сэр… — Не стройте безоговорочное согласие там, где оно не может быть уместным. Ни один человек в здравом уме не захочет посещать дальние дистрикты добровольно и ради удовольствия. Успейте до Тура победителя, разведайте мельком обстановку. Я не хочу, чтобы вы пропадали там, когда вас ждут дела здесь. Когда вернетесь, поговорите с директором Академии. Для младшей сестры мисс Эвердин он сделает исключение, чтобы зачислить ее. Сколько ей исполняется в этом году? Кажется, четырнадцать? — По-моему, да, сэр, — Сенека думает, что ослышался, но продолжение разговора о сестре Эвердин не может быть ошибкой полностью. — Пусть репортеры и ее первый день в Академии не оставят без внимания. — Безусловно, сэр. Но, как известно, еще ни один житель дистрикта не становился студентом Академии… — Был в моей юности один прецедент… — президент останавливает на Сенеке внимательный взгляд, оставляя ему возможность понять, что задавать вопросы об этой теме лучше не начинать. — Впрочем, никакой роли он здесь не играет. Проходит полчаса прежде, чем президент дает понять, что аудиенция окончена. Сенека выходит из библиотеки и тут же смотрит на наручные часы: без двух минут шесть. Кажется, что прошло три часа. Он только сейчас замечает давящую боль в висках. Коридоры по-прежнему пусты, но ни в одном из них останавливаться не хочется. Он в сопровождении миротворца спускается в главный холл Президентского дворца, и безгласая подает ему пальто. — Как все прошло, мистер Крейн? — Эгерия подходит к нему и неожиданно выдергивает из спутанных мыслей. — Госпожа министр? — Сенека оборачивается на ее голос и замечает, что ее настороженного выражения нет и в помине, скорее, любопытство. — Готов поспорить, вы уже в курсе результата аудиенции. — Со среды. А вы хорошо держитесь. Не устаете? — она останавливается рядом с ним, тут же к нему подбегает безгласая, чтобы смахнуть с его пальто пылинки. — Ну какая усталость на службе Панему? — Сенека знает, что, если бы они были в другой обстановке, она бы негромко рассмеялась. — Вы правы, — она мягко улыбается. — Но у меня и для вас есть новость, — Сенека поправляет лацкан пальто и взмахом руки отгоняет безгласую. Потом достает телефон из внутреннего кармана пиджака и снимает блок. — Узнаете? Эгерия несколько секунд всматривается в экран с сияющей яркой Эффи с модного показа, удивленно приподнимает брови и переводит взгляд на Сенеку. — Не скажу, что напутствие и место были продуманы. Передайте мисс Тринкет, что образ выше всяких похвал. — Всенепременно, госпожа министр. Дворец со всеми его скрытыми камерами — не лучшее место для откровений. К счастью, его нетерпение для нее понятно и объяснимо. Сенека садится в свой автомобиль, уже понимая, что домой он не торопится. Не может сейчас спокойно сидеть за столом или на диване перед телевизором и анализировать встречу с президентом и предстоящие ближайшие недели. Он приказывает водителю ехать к Центральному парку — там сейчас примерно столько же людей, как в коридорах дворца.

***

— Тебе надо больше расслабляться, — взяв его под руку, мягко говорит Адриана после окончания модного показа. — С Эвердин? — невесело усмехается Сенека, но она этого не замечает. — Ты неординарный, и тебе нужен неординарный победитель. С еще одной Кашмирой ты будешь скучать. Ему хочется спросить «Что значит — скучать?». Можно подумать, отсутствие проблем несет за собой хандру. Про кого-то это может быть правдой, но не про него. Сенека выходит из автомобиля у одного из входов Центральный парк. Не обращая внимание на небольшой мороз, он не застегивает пальто и направляется по одной из дорог. Позавчера прорвало трубы, которые обеспечивали подогрев пешеходных дорог в этом районе, и многие из них сейчас присыпаны снегом. Вряд ли сегодня и в такое время он встретит кого-то из своих знакомых, ходить бесцельно в темноте по улицам в мороз — вообще дурной тон, но после компании с президентом всегда хочется отдышаться. Президент удобно придумал, на кого опять скинуть ответственность за потенциально неудачный совет на случай, если что-то пойдет не по плану. Хороший руководитель должен уметь обвинить кого-то в своих неудачах. Сенека посмеивается и поджигает сигарету. Эвердин скоро вернется к нему. Какой-то по очередности период сенсаций, который предстоит пережить им обоим. Каждое слово, каждое появление будет разобрано прессой, как в макросъемке, а Старли начнет фонтанировать партиями выдуманных сплетен. Президенту выгодно, чтобы все были заняты не только обсуждением Голодных игр Главного распорядителя, но и его постели. Не будет большим откровением, если Сенека узнает, что он за завтраком читает все эти статейки, чтобы поднять настроение перед рабочим днем. Сенека переходит на дорогу, ведущую в центр парка, и достает телефон. «Надо набросать интервью на пару страниц с Эвердин в «The Capitol». Ее участие в этом не обязательно» Он делает первую затяжку и ждет ответ, который приходит через две минуты. «Если ты вновь заговорил о ней, это не просто так» «Президент желает перевезти ее семью сюда. Недовольство в дальних дистриктах может угрожать им. Пусть Эвердин скажет, как она благодарна за воссоединение с семьей и как ее огорчает обстановка в Двенадцатом» «А ты сам не планируешь встретиться с ней? Уже не чужие люди» «Ты не поверишь…» Сенека отрывается от экрана телефона, через деревья в снегу и включенных гирляндах уже виден Рог изобилия изо льда, со всех сторон подсвеченный бледно-голубым светом из прожекторов на площади посреди парка. Телефон несколько раз вибрирует в руке. Сенека докуривает сигарету и носком туфли поддевает маленькую горстку снега у бордюра. Дороги здесь еще недостаточно прогреваются после аварий. «Во что не поверю?», «Дописывай, раз начал!», «Я почти обижен», «Китнисс снова будет проводить уикенды у тебя?», — видя список новых сообщений от Цезаря, Сенека усмехается и берет вторую сигарету. «Со следующей недели. Не проболтайся ей о ее семье» «Рад за вас обоих. Ты весь месяц тоже выглядел хмурым, я уже думал посоветовать тебе подходящего косметолога из моих знакомых» Сенека на полминуты задумывается, нужен ли ему косметолог для более серьезных процедур. Потом прячет телефон в карман пальто и поджигает сигарету. Он медленно обходит ледяной Рог изобилия, пытаясь представить, как будут выглядеть ближайшие несколько недель. Ничего обнадеживающего в представлениях не всплывает. Ладно, возможно, все обернулось не так катастрофически, и ожидания не оправдались. Он избавился от Тойсмита с помощью Эвердин. В ином случае, сколько бы он еще обдумывал план и подстраивал нужную ситуацию? А если бы Тойсмит опередил его? Нет, надо было все равно добиваться нужного исхода, и благодаря Эвердин он достигнут раньше ожидаемого. Очень по-глупому достигнут, конечно. Но важен результат. Догадался ли о том вечере президент? Сенека до сих пор не знает однозначный ответ. Должен был догадаться. Расписание Эвердин известно всему окружению президента, он знал, где Сенека будет с ней в те часы и, скорее всего, президент даже мог запланировать «киносеанс» в ВИП-кабинете. Сенека вспоминает первые часы в компании с паникой после убийства Тойсмита и не может сдержать улыбку. Четырьмя днями позднее он стоял перед президентом с тенью сожаления о последних новостях, а президент видел его насквозь, но тоже играл роль того, кто ни в коем разе не ожидал этот «несчастный случай». Догадывался бы Сенека тогда… Из настоящего в прошлом все очевидно и просто. Что ж, Сенека если до сих пор не прощен, то не вызывает у президента резкое недовольство. Заслуга Эвердин в этом тоже есть. Конечно, повесить на него свою идею — на награду это не похоже, но… Он справился с Тойсмитом, справится и с младшей сестрой Эвердин. Сенека снова усмехается, поняв, как неоднозначно это может прозвучать. За единственную их встречу в квартире Эвердин можно сделать вывод, что Примроуз будет не так настороженно относиться к нему, в отличие от старшей сестры. Кажется, она умеет находить что-то положительное во многих развитиях событий, и с ее помощью можно добиться немного доверия со стороны Китнисс Эвердин. Возможно, это слишком громко сказано и слишком самонадеянно. Но доверие достигается через самых близких, как бы банально это ни звучало. Не все, что звучит банально, надо игнорировать. Ему опять вспоминается вечер после похода в театр. Неприятно признавать, но у Эвердин не было умысла навредить ему. Глупая подростковая сентиментальность, которая должна пройти через пару лет. Сенека выдыхает сигаретный дым и замечает, что боль в висках пропала. Он мало учитывал ее привязанности в Двенадцатом, ему и сейчас непонятно, в честь чего цепляться за серость из дистрикта. Серость всегда тянется к аналогичной серости, а в Эвердин из непримечательного мало. Кроме ее внешних данных. Придется нанять специалистов, которые приведут ее в порядок — в тот раз в клубе, когда он отдал ей флакон с мазью, она выглядела непрезентабельно. Может быть, остались последствия от ударов о дверной косяк. Да, это было немного слишком. Особенно, если учитывать то, что за время жизни в Капитолии Эвердин не поумнела. Теперь будет даже интересно, какие она сделала выводы, и как теперь будут проходить их выходные. Сенека выходит на одну из широких аллей парка в тот момент, когда начинает падать снег. Издали впереди виднеются ворота противоположного входа, там же водитель в ожидании припарковал автомобиль. Дальше — иллюминация на площади Согласия. Сенека глубоко вдыхает морозный воздух, новый проект обретает отчетливые черты. Людей с фамилией Эвердин становится слишком много в его жизни. На три больше, чем хотелось бы.