Арены Архитектора

Прогрессом часто движет что-то негативное. В их с Эвердин взаимоотношениях определенно наметился прогресс. А негативным здесь выступает визит в Двенадцатый. Планолет мягко опускается на заранее утрамбованный снег на окраине дистрикта почти в полной темноте — ни одного фонаря поблизости здесь не предвидится даже в самых смелых ожиданиях. Первыми по трапу на снег выходят несколько миротворцев, Сенека спускается вслед за ними. Главный миротворец Двенадцатого уже ждет его рядом с внедорожником, мэр так и остался в неведении. Никаких иллюзий по поводу здешних дорог быть не может, Сенека не уверен, что даже так можно добраться до места назначения. Освещенный луной снег в безветренный вечер проплывает за окнами, Сенека вспоминает свой летний сон и успокаивает себя тем, что все окружающее и неприглядное скрыто подходящим временем года. Все-таки, хорошо, что в этом году выпало так много снега, что бы ни говорили в его окружении и в новостях. Он едва не поддается легкому приступу тревоги, чтобы оглянуться на планолет. Через зеркало заднего вида заметно, как верхушка его черного силуэта приподнимается над черным лесом вдалеке от него. Президент пока не планирует оставлять кого-то в Двенадцатом. Сенека не слишком доволен своими глупыми страхами, когда надо думать о другом. Хорошо, если встреча не займет много времени. Достаточно будет сказать Эвердинам, что от них требуется, и вернуться обратно, далее пусть переваривают сами. А если у кого-то из миротворцев задание от президента проследить за тем, насколько ревностно Главный распорядитель исполняет его волю? Лучше предполагать неприятное раньше, чем оно могло бы случиться. Автомобиль подъезжает к кованым воротам, два ближайших к ним дома очевидно заселены. Только слева не тянет на признаки благополучной жизни: старое подобие забора, которое нуждается в ремонте, неочищенная дорога к дому и тусклый свет в окне первого этажа. Дом справа ухоженнее, но крыша завалена снегом. Деревня — это и есть деревня, даже если в ней живут победители. Сенека выходит на более-менее приличную для этих мест дорогу и направляется к дому Эвердинов. Безветренная погода не дает замерзнуть сразу. Сенеке кажется, что в доме Эбернети что-то разбивается, он поднимается по каменной лестнице и, собрав все терпение, нажимает на звонок. Спустя несколько секунд слышатся торопливые шаги, дверь распахивается, выпуская из коридора тепло и свет. На пороге стоит та самая Примроуз, с которой Сенека познакомился во время Игр в Капитолии. — Мисс Эвердин, добрый вечер. Я прибыл по особому распоряжению президента, — Сенека старается улыбаться мягко, но все равно замечает в ее взгляде испуг. — Добрый вечер, мистер Крейн. Проходите, — она отходит в сторону, шире открывая дверь. Сенека заходит в прихожую, отсюда уже становится виден интерьер, напоминающий старый, на первый взгляд, сдержанный, который был популярен в Капитолии лет сорок — пятьдесят назад. Он помнит такой, только гораздо роскошнее, с фотографий молодости своего отца. — Что-то случилось с Китнисс? — взволнованно спрашивает Примроуз, когда забирает его пальто. — Ну что вы, с ней все в порядке, — Сенека поправляет на себе пиджак перед зеркалом. — Миссис Эвердин дома? — Нет, у нашей бывшей соседки начались роды, мама ушла, чтобы помочь ей, — она закрывает шкаф. — Проходите в гостиную, я сейчас принесу чай. Сенека чувствует огромную потребность выругаться с досады. Роды? Сколько они длятся? В Академии на уроках анатомии им что-то говорили про диапазон в десять и двадцать часов. Если он правильно помнит. Сенека глубоко вздыхает и заходит в гостиную. Ему предстоит провести здесь ночь? На короткий визит рассчитывать не придется. Он садится в кресло и от нечего делать осматривается. Да, насчет интерьеров он не ошибся, но здесь довольно мило и уютно, несмотря на устаревшую атмосферу. — Пожалуйста, мистер Крейн, — Примроуз появляется в дверях с чашкой чая, как и в день их знакомства. — Может, принести еще пирожные? — Не надо, благодарю, мисс Эвердин. — Можно просто «Примроуз», — она ставит чашку с блюдцем на стол и садится в соседнее кресло. — Как скажете, — кивает Сенека. — Так, миссис Эвердин давно ушла? — Часа четыре назад, — она внимательно, а не запуганно, как летом, смотрит на него, почти как старшая сестра, будто ждет какого-то удара. Почему в первый раз такого не было? Или он все придумывает? — Мистер Крейн, если с Китнисс все в порядке, почему президент поручил вам приехать к нам? — Если позволите, вы узнаете об этом одновременно с вашей матерью, — Сенека берет чашку, чай оказывается таким же, как в Капитолии. Эффи успела всем надоесть, напоминая о его вкусах. — Не беспокойтесь, думаю, новость вам понравится. — Ну, если Китнисс вернется… — Примроуз, Китнисс вполне хорошо чувствует себя в Капитолии, ваши волнения напрасны, — Сенека ставит чашку обратно и встает. — Лучше расскажите, как вы здесь устроились, всего ли хватает? — он медленно подходит к столу, на котором разложены несколько тетрадей и учебников. — В первые дни после переезда мама говорила, что здесь слишком много комнат, и она не знает, что с ними делать. — Много комнат? — он мягко улыбается такому простому и искреннему ответу. — Но вы же нашли им применение? — Да, в кабинете на первом этаже мама собирает книги по медицине и лечебные растения. На втором этаже наши две спальни, в двух других мы оставляем тяжело раненых шахтеров, которых приводят к нам. В холле второго этажа иногда играют младшие братья и сестры Гейла, друга Китнисс. Вы его знаете? — Да, приходилось слышать, — кивает Сенека. — Кажется, я помешал вам делать домашнее задание? — Все равно было скучно, — Примроуз подходит к столу и закрывает учебники и тетради. — Рад, что немного развеселил вас. Странно видеть, как она улыбается на его слова. — Математика все равно в пятницу, но в тот день у нас не будет уроков из-за начала Тура победителя. — Вы не слишком-то ее любите, так? — Мне больше нравится изучать растения, по математике у нас редко бывают новые темы. Интересно, как она будет чувствовать себя в Академии? Недостаток знаний очевиден, даже если не обращать внимание на этот конкретный случай. Это же дистрикты. Но президент, конечно же, не захочет, чтобы сестра победительницы изо дня в день возвращалась домой в истерике и заваливала экзамены каждый год. Не будет лишним нанять ей двух — трех репетиторов до начала учебного года. — Мама из семьи аптекарей, — продолжает Примроуз, — она многому учит меня. После школы я бы хотела уметь лечить, как она. — А что говорит ее семья? Они помогают вам в обучении? Примроуз пожимает плечами. — Мы никогда не общаемся с ними, родители и сестра мамы живут рядом с центром дистрикта. Им не понравилось, когда мама ушла из дома вместе с папой. Сенека представляет, как они теперь, скорее всего, никак не могут найти предлог, чтобы восстановить общение. Но хорошо, что еще и этих не придется тащить в Капитолий. — А у вас есть братья или сестры? — неожиданно спрашивает Примроуз. Она складывает учебники и тетради в стопку, напомнив Сенеке его самого в начальной школе. — Нет, я один у родителей. Но у меня был двоюродный брат. К сожалению, он скончался в двадцать два года, — «очень глупо, от передозировки в компании какой-то шлюхи в доме сокурсника, но тебе об этом знать не стоит». — И вам не было скучно? Ну что за вопросы?.. Когда там уже родит эта бывшая соседка, и он вернется обратно к тишине пентхауса и жалобам Цезаря на своего стилиста? — Совершенно. Братья и сестры создают много шума… Слышно, как открывается входная дверь, и Сенека с тихим облегчением ждет увидеть в дверях гостиной миссис Эвердин. Но вместо нее появляется высокий парень в темной одежде и в сопровождении двух миротворцев. — Мистер Крейн, он утверждает, что пришел к Примроуз Эвердин на перевязку, — говорит один из них. Парень недовольно смотрит на него, потом переводит взгляд на Сенеку, и он кажется знакомым. — Да, Гейл на перевязку, — кивает Примроуз и оборачивается к Сенеке, словно спрашивая, можно ли ему остаться. — Не стану препятствовать, — отвечает он. — Подождите у входа. Тот самый «кузен», о котором еще весной рассказывала Эвердин? На интервью во время ее Игр он выглядел получше. Слишком худой, но слабым не выглядит, даже несмотря на раны, полученные месяц назад. — Что-то с Китнисс? — спрашивает он сразу же после того, как миротворцы уходят. — С чего бы это, мистер Хоторн? — Сенека состраивает легкое недоумение, а тот самый «кузен» смотрит на него не хуже, чем президент — на бывшего соратника, попавшего в опалу. — Вы бы сюда не притащились просто так, — со злобой отвечает он. — Гейл, идем, тебе нужна перевязка, — Примроуз подходит к нему, даже подталкивает в сторону коридора, но он не обращает на нее внимание. — Так что с ней? — С мисс Эвердин? Все превосходно, вы сами могли бы убедиться в этом из новостей. Тяжелый взгляд исподлобья выплескивает гору ненависти. Конечно же, он не пропустил ни единого выпуска. Как бы ни было больно смотреть светскую хронику, такие, как этот, будут вылавливать каждый выпуск. Так легче ненавидеть того, кто оставил тебя. Но те самые «родственные» чувства все еще на месте. — Думаете, смогли сломать ее? Болтаете перед камерами, что это выбор Китнисс, что ее семья в восторге! Это по вашей милости с Прим никто не общается в школе! — Гейл, хватит! Так, а это уже интереснее. Нет, лучше бы ему остаться, важная информация очень хорошо выдается на эмоциях. — Не надо, Прим. Пусть знает, что Китнисс не могла изменить себе, а их светским новостям место в выгребной яме! Тебя начали сторониться, а эти делают вид, что все в порядке! — Гейл!.. — Если бы я был на ее месте, не строил бы из себя послушного идиота, не радовался бы кольцам и серьгам на камеру! Сенеке на полсекунды даже становится немного жаль Эвердин. Иметь единственного друга, который готов пожертвовать тобой и теми, кто тебе дорог, для любого покажется грустным. Он понял бы его, если бы эти жертвы были направлены ради интересов самого друга — он сам разделяет такое. Но ради мнения ненужных людей… Может, Вог с самого начала разглядел это и всегда был прав в своей жалости и не в Играх все дело? — Пойдем, тебе пора на перевязку. Опять швы разойдутся, — Примроуз толкает его в коридор, пока названный кузен упирается. — Верно, Примроуз. С моей стороны было бы некрасиво заставлять ждать вашего пациента, когда он нуждается в помощи. Еще один полусекундный взгляд презрения — и недоделанный бунтарь сдается. Слышны торопливые шаги, закрывающаяся после этого дверь. Сенека медленно идет вдоль стола, за которым недавно делала уроки Примроуз. Рядом со стопкой учебников лежат несколько листов с рисунками каких-то растений. Он не разбирается в этом, даже притом, что конструирует генномодифицированные растения для арен. С улицы глухо доносится приглушенный крик и ругательства — должно быть, Эбернети соизволил выйти на улицу. Сенека не обращает на это внимание, в отличие от фотографий, только что замеченных на камине. Он подходит поближе и всматривается в фотографию в центре, на которой изображен мужчина лет сорока. Это определенно отец Эвердин — угадываются знакомые черты. Только этот смотрит с фотографии немного устало и благожелательно, чего от его старшей дочери не добьешься. Изначально он — причина всех нынешних проблем, но Сенека почему-то не чувствует к нему ненависти. Может быть, потому что совсем скоро его семья будет еще дальше от него, чем сейчас. Сенека качает головой — какие только глупости могут посетить, когда становишься вечным параноиком — и по привычке достает пачку сигарет из кармана брюк. Потом с досадой прячет ее обратно. Неприлично курить при детях. — Гейл! Я же просила тебя, осторожнее! Швы опять разойдутся… Проходит только десять минут, а Хоторн спешно спускается на первый этаж, на ходу одеваясь и пролетая мимо входа в гостиную. Решил не утруждать себя прощанием. Происхождение ничем не вытравить. Но так даже лучше. — Довольно неплохо рисуете, — Сенека кивает на несколько листов с рисунками растений, чтобы как-то разрядить напряженную обстановку после возвращения смущенной Примроуз. — Спасибо. Они для маминого каталога лечебных растений. Это стрелолист, еще его называют «китнисс». Ну конечно, везде она. Вот о чем тогда говорила Эвердин, когда рассказывала об истории происхождения своего имени. — Я знаю, что делает Китнисс в Капитолии, — в тишине неожиданно говорит Примроуз. — Знаете? Так она вам рассказала? — воистину, эта семья умеет удивлять. — Нет. Но это заметно. Мне не пять лет, я понимаю… на что они намекали, когда мы были на Форуме, — она смотрит на него таким взрослым и рассудительным взглядом, что Сенека невзначай сравнивает его с тем, что видит у Эвердин-старшей. Глупое сравнение. Старшая, по всей видимости, еще на арене потеряла способность к рассудительности. Хотя бы в тот день, когда связалась с бесполезным Мелларком, который своей походкой изо всех сил старался привлечь внимание других трибутов. Еще более глупым было его собственное заигрывание с правилами. Но, как говорится, прошлые Игры повторно не проведешь. — И что вы думаете об этом? — Что Китнисс уже много пожертвовала собой, когда отправилась на Игры вместо меня. Но я знаю, что по-другому она не может. — Раз вы в курсе, нам будет гораздо легче разговаривать. — Прим! Рисси родила мальчика! — женский голос вселяет надежду на скорое избавление от миссии. На пол у входных дверей с негромким стуком опускается что-то тяжелое, бряцает металл. — Мы уже начали бояться, что она не справится. А почему у дверей миротворцы? Это из-за них Гейл… Миссис Эвердин резко останавливается в дверях гостиной и замирает. Ее усталая улыбка мигом сходит с лица. Разве можно в таком виде выходить на улицу? Волосы матери всеобщей любимицы собраны в растрепанный хвост, на ней какое-то выцветшее платье и кардиган, застегнутый явно впопыхах кое-как. Ну хоть пальто приличное. Все модные обозреватели будут в восторге. — Миссис Эвердин. Рад наконец-то познакомиться с вами. Мы, признаюсь, заждались, — с полуулыбкой кивает ей Сенека, пока она нерешительно входит и оглядывается на Примроуз. — Мистер Крейн, добрый вечер. Какая приятная неожиданность… — миссис Эвердин растерянно поправляет пальто. — Давайте начнем наш разговор без промедлений… — Может, вы хотите чай? Или печенья? Я испекла утром, — с беспокойством спрашивает она. Перебивать — это их семейное. — Нет, не стоит, благодарю, — Сенека садится за стол и жестом приглашает их сесть напротив него. — Должен сообщить вам, что господина президента весьма печалит факт того, что вашей семье пришлось оказаться в разлуке из-за непредвиденных обстоятельств. Поэтому он решил оказать вам честь и предлагает переехать в Капитолий в кратчайшие сроки, чтобы поддержать мисс Эвердин. Нынешний порядок выглядит совсем неприлично, если учитывать, насколько Капитолий любит Китнисс. Миссис Эвердин ахает и качает головой, как будто он предложил что-то страшное, а не переезд в центр столицы с такими привилегиями, о которых в дистриктах не имеет представления ни один плебей. — Но это же незаконно… — почти шепотом говорит она. — Президент волен делать исключения, если в них есть необходимость и они найдут понимание у народа. — Мы же всю жизнь прожили здесь. Как мы уедем?.. Здесь же все… — Вам предоставят апартаменты в самом лучшем районе, совсем рядом с Китнисс. Вы будете полностью обеспечены всем, что вам необходимо. А у Примроуз появятся возможности, которые здесь никогда не смогут быть реализованы. Не далее, как полчаса назад вы говорили, что вам интересна медицина, насколько я помню. Миссис Эвердин то ли обвиняюще, то ли пораженно смотрит на младшую дочь, но даже Сенека не сможет обвинить ее в чем-то — Примроуз еще не имела понятия, что за миссия у него в Двенадцатом. — Мы не можем уехать, здесь столько людей нуждается в нашей помощи почти каждый день, — голос миссис Эвердин звучит тверже, и Сенеке стоит некоторых усилий сохранить полуулыбку. — Уверен, вы не единственная способны помочь местным жителям… — Но у них нет того, что мы теперь… — Миссис Эвердин. Президент настаивает. До конца февраля вы должны покинуть дистрикт. Лучше подумайте о старшей дочери, а пациенты еще будут, если у вас появится такое желание. — Мы будем с Китнисс? — переспрашивает Примроуз. — Конечно. Не оправлять же ее обратно сюда, она слишком знаменита, чтобы жить вне столицы. И, как мне показалось, мистер Хоторн что-то упоминал о ваших неудобствах в школе. — Каких неудобствах? — миссис Эвердин смотрит на Примроуз, которая, как видно, много не договаривала матери. — Все в порядке, мам. — Это Карди Боннер? Она опять болтает про тебя глупости? Прим! Примроуз с оттенком разочарования смотрит на Сенеку, как будто они договаривались никому не рассказывать о ее проблемах. Но раз договоренности не было — нет и молчания. — Зависть — не самое лучшее качество, которое может проявить толпа. Вы теперь не принадлежите им, а с таким смириться сложно, — спокойно говорит Сенека. — Да и здешние школы — уже не ваш уровень. Обещаю, я лично обеспечу вашу безопасность в Капитолии, чтобы репортеры не досаждали и не беспокоили вас. — Репортеры? — к такому миссис Эвердин точно не была готова. В прошлогодние Игры она отказалась выходить из предоставленной квартиры, которые на время выдавались семьям победителей. Кто же теперь упрекнет ее в том, что она не имеет представления о Старли и прочих любителях сенсаций? — Я надеюсь, вы осознаете серьезность ситуации, особенно учитывая обстановку, которая может накалиться в любой момент. Как я понял из слов мистера Хоторна, к Примроуз в школе начали относиться с некоторым предубеждением. Должен предупредить, это только начало. Никто не может сказать, во что это перерастет в ближайшие месяцы. Миссис Эвердин сжимает губы и с беспокойством поворачивается к Примроуз. — Я могу взять с собой Лютика? — она не обращает снимание на мать, только серьезно смотрит на него. — Прим… — Разве уже не решили все за нас? — надо же, она оказалась умнее не только старшей сестры и «кузена», но и матери. — Безусловно, — кивает Сенека, — можете взять все, что хотите. Миссис Эвердин молча с усталым видом прикрывает глаза. Поразительно, сколько эта семейка создает трагедии из-за предоставленных за чужой счет возможностей. — Когда мы должны быть готовы? — Думаю, прибытие в Капитолий двадцать пятого февраля будет в самый раз. К тому времени Тур победителя уже закончится, в столице будет спокойнее, — Сенека встает из-за стола, лишний раз давая понять, что это вопрос решенный. — Накануне утром к вам приедут миротворцы и сопроводят до поезда. Всего доброго. Он в тишине выходит в коридор и надевает пальто. Рядом пробегает лохматый рыжий ком и скрывается на лестнице, ведущей на второй этаж. Можно ли считать миссию выполненной? Почему нет? Кажется, все прошло вполне ожидаемо, и в понедельник можно будет просить президента об аудиенции. Сенека открывает дверь и, выйдя на кое-как расчищенную от снега дорогу, глубоко вдыхает морозный воздух. Потом закуривает, в сопровождении двух миротворцев медленно направляясь к припаркованному недалеко автомобилю. О Хоторне президенту тоже следует доложить. Отсутствие страха создает независимость. Такие, как он, не заканчиваются одним — двумя экземплярами, Двенадцатый ждут некоторые изменения в плане охраны правопорядка. Хоть бы это не стало еще одной миссией Сенеки, иначе будет ситуация, когда смешно, но смеяться желания нет… — Мистер Крейн! Сенека оборачивается, миротворцы за ним нехотя расступаются, пропуская Примроуз. Она подбегает к нему в одном платье и расстегнутой кофте, и только сейчас он замечает в ее руке конверт. Дверь дома осталась открытой, и из нее на снег падает теплый уютный свет. — Не лучший образ для такой погоды, — произносит он. — Вы можете передать это Китнисс? — она не обращает внимание на его слова и протягивает ему конверт. — Непременно, — Сенека берет его и решительно откидывает мысль о том, что внутри может быть что-то от Хоторна и его приятелей. — Она знает, что мы приедем? — До некоторых пор это будет нашей тайной. Возвращайтесь домой, пока не простудились, — Сенека кивает ей на прощание и снова направляется к автомобилю. Этот день стал слишком длинным. В планолете он провожает взглядом улыбчивую стюардессу в короткой юбке и откидывается в кресле. Нет, лучше немного смягчить доклад. Если сгустить краски, можно предугадать свое ближайшее будущее, а оно в таком варианте не станет продолжительным. Да, смягчить слова о негромких недовольствах, но намекнуть о профилактике правоохранительных мер. Ситуация нестандартная, это понимают все. Сенека смотрит в иллюминатор, в котором ничего, кроме темноты, невозможно разглядеть. Можно ли будет спихнуть часть неприятной работы на младшую сестру Эвердин? Она все равно будет терять трибутов каждый год, а после кто-то должен быть ее сиделкой. Эту работу Сенека не хочет снова брать на себя, как в прошлом году. Тот самый навязчивый страх не позволяет не вспомнить о конверте, переданном Примроуз. Сенека замечает на горизонте едва видимые огни какого-то дистрикта, возможно, Третьего, достает конверт из кармана пиджака и открывает его. Это обычная фотография: мать и сестра Эвердин на диване, рядом виден камин с фотографией отца. На коленях Примроуз сидит тот самый рыжий кот. Нахмурено, с презрением и подозрением смотрит на камеру и на того, кто делал эту фотографию. А теперь и на тех, кто ее увидит. Надо было назвать его не Лютик, а Зло. На обороте надпись «Мы тебя любим!». Сенека убирает фото обратно в конверт, стюардесса ставит перед ним поднос с капкейками и вином. Двенадцатый все дальше, там же остается и опасение, что планолет улетит, не дождавшись его.

***

Кто-то в толпе касается ее плеча, Китнисс оборачивается, чтобы улыбнуться бессмысленной и пустой улыбкой, как учила ее Эффи. Китнисс преуспела в этом — восхищенный пьяный капитолиец и его спутник в восторге. Она продолжает пробираться сквозь разукрашенную пеструю толпу, в одном из ВИП-кабинетов ее ждет Юниан Альбарнс. Он впервые решил воспользоваться ее услугами, так что схема давно отработана и отрепетирована с той же Эффи. Зайти в кабинет с полуулыбкой, расслабить плечи, невзначай слегка облизнуть губы. Плавным движением руки провести ладонью по его плечу, перейти на грудь, тихо и звонко рассмеяться его грубому комплименту и томно вздохнуть, когда он схватит ее за зад. Как же, должно быть, это выглядит фальшиво… Кроме Сноу, это здесь никого не волнует. Но ему хватило одного ее визита в его спальню, чтобы понять, что она хоть и бездарная актриса, но будет следовать его плану. Китнисс заходит в темный, освещенный тусклым оранжевым цветом, и непривычно безмолвный коридор, все звуки после грохота в основном зале клуба пропадают, но слух тут же начинает различать ее шаги на ковролине. Девятнадцатый кабинет находится быстро, и она останавливается на минуту у декоративного зеркала над напольной вазой с какими-то высокими цветами. Теперь можно различить, как ребра проступает через ее кожу на груди, а блестящее тюлевое платье немного велико и провисает на ней. За месяц она потеряла достаточно веса для того, чтобы капитолийцы это заметили и начали расспрашивать о ее диете. Валерия Файстоун даже попыталась узнать номер телефона ее диетолога, но подруги Валерии решили, что юность позволяет добиться тех результатов, которых не получишь при любом диетологе. Китнисс проводит пальцами по выступающим ребрам и со вздохом на пару секунд прикрывает глаза. Еще одна ночь, она привыкла терпеть. — Мисс Эвердин, как раз вовремя, — приветствует ее стоявший у окна Альбарнс. — Не желаете ли вина? — Благодарю, сэр, — кивает она так, будто польщена. Он подходит к ней почти вплотную, передает заранее наполненный хрустальный бокал. Китнисс делает только глоток, отчего-то вспомнив слова Крейна в ночь убийства Тойсмита: ничего не пить из предложенного. Но сегодня она не имеет право отказать. Второй глоток дается легче. Альбарнс отбирает у нее бокал, чтобы ничего не мешало ей исполнять свои прямые обязанности. Она не знает, насколько соблазнительно у нее получается скинуть со своих плеч бретели платья, которое скользит вниз и останавливается на бедрах. Теперь кажется, что она похудела еще сильнее, чем думала. Она плавно и как можно нежнее проводит ладонями по его груди. Он оценивающе и безразлично наблюдает, как она опускается на колени и расстегивает ширинку его брюк. Должно быть, вспоминает, что говорят о ней все те, кто уже попробовал ее. Мнение Тиберия Гернара не стало авторитетным для Альбарнса, и теперь ему почти можно посочувствовать. — Как унизительно, не правда ли? — внезапно спрашивает он всего за пару секунд до того, как Китнисс должна была дотронуться до его члена. От неожиданности она поднимает на него взгляд, а он делает шаг назад и застегивает брюки. — Всегда сомневался, что вам нравится такое внимание. Как же много человек верят в чушь, что говорит с экранов Фликерман. — Простите, сэр, я не совсем понимаю, о чем вы, — Китнисс чувствует себя глупой, все еще стоя на коленях, а они начинают ныть из-за того, что в этом кабинете кто-то поленился постелить ковер, оставив только паркет. — О, не шутите, мисс Эвердин. Неужели вы в восторге от подобной демонстрации? — он указывает на ее оголенную грудь и садится в кресло у столика. О ней Китнисс успешно забыла, стоило ему начать говорить. Она неуверенно натягивает бретели платья обратно и встает. Получается не так красиво, как минуту назад, когда она становилась на колени. — Сядьте, нам предстоит разговор. Китнисс садится в соседнее кресло, а Альбарнс опять останавливает на ней тот же изучающий взгляд. — Я много слышал о вас. Говорят, что вы остаетесь такой же, какой были до приезда сюда, это правда? — «Такой же»? — переспрашивает она, а он смотрит на нее, как на дурочку. — Вы так и не вписались в Капитолий, моя дорогая. Вас тяготит каждый день, ни единый момент не может порадовать, и, как полагаю, вы бы предпочли забыть здесь все, лишь бы обменять здешний комфорт на свою деревню в Двенадцатом. Китнисс вдыхает, чтобы ответить, но останавливается. К чему он клонит? Его подослал к ней Сноу, это единственный вариант. Иначе Альбарнс не задавал бы ей такие вопросы. Все в Капитолии, способные ее купить, заранее знают, что с ней следует делать. Этот решил поиграть в сочувствие, но у него только чуть больше актерского таланта, чем у нее. — Да, я скучаю по семье. Возможно, им будет позволено приехать сюда на время Семьдесят шестых Игр… — Не представляете, сколько за этим стоит бюрократии… — Альбарнс хмурится и наливает себе еще вина. — А если я скажу вам, что могу устроить ваше возвращение в Двенадцатый в ближайшие недели? Китнисс замирает в ступоре. Наверное, это самые желанные слова, которые она хотела услышать в этом городе. Снова вести почти нормальную жизнь, объясниться с Гейлом, убегать одной в лес до самого вечера и идти, идти, идти, пока ноги совсем не устанут. Улыбнуться маме, обнять Прим и услышать недовольное шипение Лютика. Их не пустят в их старый дом, позволят жить только в Деревне победителей, где все будет напоминать ей… Но это настолько не важно перед тем, чтобы вернуться домой… — Да, вас иногда будут приглашать в Капитолий, забывать вас никто здесь не собирается. Но вы будете жить, как остальные победители. — Как вы это устроите? — севшим голосом спрашивает она. — Президент не хочет моего возвращения в Двенадцатый. — Его легко переубедить, если знать, с какой стороны и с какими словами подойти к этому разговору, понимаете? — Альбарнс выпивает все вино из бокала и со стуком ставит его на столик. — Что вы ему скажете? — То, что скажете мне сейчас вы, — он слегка наклоняется к ней, и ей стоит некоторых усилий не отпрянуть, пусть ее и спасает тот самый столик между ними. — Двадцать шестое декабря. Что вы успели увидеть в тот вечер? Окровавленный хрипящий Тойсмит, безразличный к этому виду Крейн, пьяный и веселый Грайнт, отобранный у нее «Конастифол», кровь на светло-бежевом ковролине, тянущаяся к двери из последних сил рука бывшего министра, как будто случайно оброненные два бокала посреди танцующей толпы, пьяный до неприличия Лаберий Брин на диване. Вспышки фотоаппаратов, когда они с Крейном выходят из клуба. Удар спустя двадцать минут. И еще удар. — Мисс Эвердин, — голос Альбарнса возвращает ее обратно к сегодняшней встрече. — Что вы видели? — Ничего. Я ничего не знаю, — произошедшее в тот вечер до сих пор пугает настолько, что ей невозможно произнести это вслух даже самой себе. — Не врите. Вы были там с Главным распорядителем, только он способен после убийства вести светские разговоры, как ни в чем не бывало. Разве вы ни разу не замечали такое? Ни за что не поверю, — он посмеивается, а в голову Китнисс начинают лезть мысли, которые она тут же прогоняет. — Мистер Крейн в тот вечер ничего… — Вы его защищаете? — с пораженным видом спрашивает Альбарнс. — Того, кто сделал все, чтобы вы сейчас сидели здесь и пытались продать себя? Сенека Крейн — страшный человек, безусловно, со способностью быть обходительным в нужные моменты. Этим он вас так зацепил? Конечно же. В дистриктах такое на встретишь. Говорят, и в постели неплох, но я не имел счастья получить такой опыт. Щеки Китнисс мигом вспыхивают. Те два случая с участием Крейна благополучно не так часто всплывают в памяти, но она вынуждена невольно сравнивать каждый день. — Вы хотите, чтобы я сказала, что мистер Крейн как-то причастен к несчастному случаю с мистером Тойсмитом? — почти напрямую спрашивает она. Альбарнс смеется, должно быть, над словами «несчастный случай». Он все знает или только догадывается? — Дорогая, Крейн не может быть «только причастным», он не способен на такие мелочи. Мой шеф, министр Хосманн, много бы рассказал вам о нем, к сожалению, он сейчас немного не здоров. Но и я кое-что знаю. Вы слышали последние новости о Тринадцатом дистрикте? Он не поделился с вами? Тойсмит. Одними из его последних слов были слова о давно разбомбленном Тринадцатом дистрикте. Совпадение? Нет, такие совпадения не случаются. Что-то происходит, и… Финник на открытии Квартальной арены. Финник, спрашивающий, за что президент наградил Крейна Орденом Панема. «Уверена, что так хорошо знаешь его?». За что давать главную награду страны, если враг давно уничтожен, и никакие заслуги за счет него не заработаешь? Как она раньше не догадывалась это сложить? Тринадцатый жил все эти годы? Но за что Орден?.. Парализующая догадка не дает ответить на вопрос Альбарнса хоть что-то. — М-да, провести вместе столько времени и так и не узнать подробности триумфа, — Альбарнс вздыхает, подметив ее молчание. — Поэтому я и предлагаю вам сделку: вы даете мне информацию о вечере двадцать шестого декабря, а я помогаю вам вернуться в Двенадцатый дистрикт к семье. У вас есть огромный шанс не только избавиться от создателя Голодных игр, но и приобрести действительное одобрение и лояльность президента, а так же дружбу со мной. Влиятельные люди в столице всегда нужны, надеюсь, вы это понимаете. Мы поможем друг другу, и каждый из нас окажется в выигрыше. И никаких пластических операций где бы то ни было. Фантазии Тарквиния Файстоуна останутся исключительно при нем. Я умею быть благодарным, как и мой шеф. Сердце бешено колотится. Китнисс сжимает руки, уже давно ставшие холодными и влажными. Она слишком близко к своей мечте. Или нет? Не расстреляют ее, как соучастницу? Она все еще нужна Сноу, Альбарнс не решится отобрать у него то, что еще может работать и приносить нужный результат. Может быть, она права, и Сноу подослал его именно для этой цели? Узнать все от единственного очевидца? Она не скажет, и больше никогда не увидит маму и Прим. В худшем случае увидит, но только в камере для пыток, куда ее приведут, чтобы она увидела последствия своей глупости. — Я могу дать ответ завтра? — неожиданно для самой себя спрашивает Китнисс. — В чем проблема? — Альбарнс вопросительно приподнимает брови и закидывает ногу на ногу. — Неужели вы так привязались к тому, кто отверг вас? — Нет… нет. Я… Может быть, немного. Подступающая паническая атака вызывает шум в голове. Китнисс нервно сглатывает. Она не хочет в чьем-либо присутствии пить прописанные врачом успокоительные. — Ладно, я вас понимаю. На такое признание сложно решиться, согласен. Тем более, когда оно свидетельствует против второго человека в государстве, — Альбарнс сочувствующе наклоняет голову направо. — Завтра в полдень жду вашего визита, мисс Эвердин, — его обнадеживающая полуулыбка срывает привычный образ состоятельного капитолийца, и Китнисс отчего-то хочется поверить ему. — Уверен, у нас с вами все получится.