Арены Архитектора

«Выбор есть всегда и у всех» — так говорил Крейн в ее первое утро в его доме. Китнисс старается не думать о том, что бы она сказала о себе сама еще два года назад. В десять утра она выходит из такси и нерешительно делает первые шаги в направлении широкой белоснежной лестницы входа в Распорядительский центр. Две снегоуборочные машины спешно убирают выпавший за ночь снег. Слишком солнечно для ее настроения. Слишком много людей в разной униформе, обычные капитолийцы так рано не выходят из дома. Скорее всего, большинство из них работают в Центре, который на многие и многие этажи возвышается над ней и отражает безоблачное небо и такие же соседние высотные здания. Она не смотрит вокруг, только вперед, поднимается по лестнице, проходит широкую лестничную площадку, и снова лестница. Она чувствует на себе взгляды, кто-то, узнав ее, оборачивается. Вряд ли ей удастся скрыться от людей за стеклянной стеной, растянутой на всю длину лобби, и такими же дверьми, над которыми расположены золотые буквы «Распорядительский центр». Двери бесшумно разъезжаются в стороны, кто-то из сотрудников входит, кто-то выходит. По сторонам стоят по два миротворца. Они не шевелятся и позволяют ей беспрепятственно войти. Сколько же разговоров начнется уже сегодня… Должно быть, все предвкушают драму, скандал и подробности. Еще бы! Отвергнутая при непонятных обстоятельствах бывшая любовница Главного распорядителя появляется в его офисе, чтобы выпросить благосклонность обратно. Тошно даже думать, что раздуют из ее визита. Китнисс останавливается, едва войдя в лобби Центра. Светло-серый глянцевый мрамор, не меньше восьми лифтов недалеко от выхода друг напротив друга, хрустальные люстры и две белоснежные стойки информации. Кажется, ей к одной из них. Сейчас здесь тихо, а сотрудники неспешно ведут разговоры или прохаживаются вдоль зимнего сада справа от выхода, разговаривая по телефону. Интересно посмотреть на них, когда здесь появляется Крейн. — Мисс Эвердин, добрый день, — к ней незаметно подходит девушка с кудрявыми ярко-вишневыми волосами до плеч и бирюзовой подводкой на веках. — Могу я вам чем-то помочь? — Да. Мне необходимо увидеться с мистером Крейном, — Китнисс решает, что скрывать от сотрудников цель ее визита нет смысла. — Пройдемте, пожалуйста, — с улыбкой говорит девушка и ведет ее к одной из стоек, за которой сидит другая девушка с мятными волосами. — Мисс Эвердин, аудиенция у мистера Крейна. — Добрый день, — улыбается девушка номер два. — Пожалуйста, приложите руку, — она протягивает Китнисс планшет, на который она кладет ладонь. Через секунду он два раза мигает и тихо пищит. — Вам назначено, мисс Эвердин? — Нет. Но это срочно. При этих словах девушки переглядываются. Наверное, опасаются, что их накажут, если они пропустят к Главному распорядителю кого-то незапланированного. — По какому вы вопросу? — По личному, — без всяких эмоций на лице отвечает Китнисс. Не важно, что эти двое представили, что за «личный» вопрос у нее с Крейном. О таком не первый день говорят. — Минуту, пожалуйста, — девушка номер два берет трубку телефона и набирает номер. — Вита, мисс Эвердин к мистеру Крейну по личному вопросу, срочно. Это начинает надоедать, но Китнисс набирается терпения. К такому незаменимому для Панема человеку просто так не пройдешь. — К сожалению, мистер Крейн сейчас занят, — с деланным расстройством говорит девушка номер два. — Может, вы хотите что-то передать ему? — Мне надо увидеться с ним. — Как я сказала, сейчас это невозмо… — Это срочно! — не выдерживает Китнисс, и несколько сотрудников Центра оборачиваются на нее. — Только пять минут, и я уйду. Он даже сигарету выкурить не успеет. — Вита, — девушка номер два снова набирает приемную Крейна, — мисс Эвердин настаивает на аудиенции. В этот раз ответ приходится ждать пару минут. Китнисс думает о варианте прождать Крейна у центральной лестницы. Но если он решит выехать из подземной парковки, все это будет выглядеть глупо. И все равно до вечера ждать нельзя, остается уже меньше двух часов. А если он прикажет миротворцам выставить ее? Нет, на такой прилюдный скандал он не пойдет. Придется придумать что-то еще, если и в этот раз секретарша скажет, что он занят. Как говорил сам Крейн: «Конечный выбор всегда за вами». — Мисс Эвердин, мистер Крейн готов встретиться с вами. Но вам придется подождать в его кабинете. Вас проводят, — девушка номер два улыбается так, как будто Китнисс и не повышала на нее голос. В кабинете? Китнисс не успевает самой себе задать вопрос, почему не в приемной, когда к ней с обеих сторон подходят два миротворца и один из них машет в сторону лифтов. Сотрудники Центра расступаются перед ее «конвоем», миротворец прикладывает карточку к экрану рядом с кнопками вызова, наверное, для приоритетных посетителей, и скоро лифт с зеркальными позолоченными дверьми открывается перед ними. До двадцать пятого этажа они доезжают быстро, выходят в большой белый холл с длинным окном на всю стену от пола до потолка. «Конвой» ведет ее мимо серебристо-металлических дверей, охраняемых миротворцами, к другим двустворчатым дверям. Секретарша с широкой улыбкой тут же подскакивает из-за стола. — Мисс Эвердин! Как я рада встретить вас! Проходите, пожалуйста, мистер Крейн подойдет совсем скоро! Может, чай или кофе? Китнисс отрицательно мотает головой, миротворцы подгоняют ее, чтобы она поскорее вошла в кабинет Крейна. Теперь ясно, из-за чего он захотел, чтобы она ждала его здесь, а не в приемной: опасается, что случайно сболтнет что-нибудь лишнее под напором секретарши. Сколько заботы! Она слышит тихий хлопок недалеко от себя и остается одна в тишине кабинета. Как и пентхаус Крейна, он совсем не напоминает место, о котором со страхом говорят во всем Панеме. Здесь ничего не говорит о том, что происходит из года в год на аренах. Пожалуй, кому-то из Двенадцатого здесь даже понравилось бы. Конечно, до тех пор, пока они не узнали бы, в качестве чего используется этот кабинет. Вид из окна-стены красивый, в просветах между небоскребами виднеются горы со снежными верхушками. И нет навязчивых красок, столь любимых многими в столице. Все в спокойных тонах, чтобы ничего не отвлекало от важной миссии. Над большим рабочим столом висит широкая картина с изображением леса, холмов, горизонта и солнца, лучи которого рассеиваются в рассветной дымке. Китнисс подходит к столу и садится напротив него в кресло для посетителей. Снять пальто она не решается, как будто это ее дополнительная защита. На столе открыт ноутбук, несколько невысоких стопок с папками, открытый блокнот с какими-то пометками, подставка с карандашами и ручками. Рядом с белой настольной лампой стоит темно-бежевая статуэтка, наверное, чуть больше трех дюймов. Китнисс берет ее, дотронувшись до короткой мягкой шерсти. Она сначала не понимает, зачем здесь это, а потом одно давнее воспоминание подсказывает ей. Впервые она смогла рассмотреть Крейна на обложке журнала «The Capitol». Это было спустя четыре или пять месяцев со дня ее победы. — Неподражаемо, мисс Эвердин, — капитолиец, в последний раз проведя ладонью по ее груди, слезает с нее и выходит из спальни. Китнисс неподвижно лежит на шелковой простыне с рисунком из огромных ярко-красных роз. Вставать ей совершенно не хочется, хотя логично было бы поскорее отсюда убраться, пока клиент не передумал и не захотел чего-то еще. Она тихо привстает на локте, прислушиваясь к звукам, доносящимся из ванной. Если капитолиец в ванной — это надолго, поэтому можно не спешить. Китнисс обводит взглядом спальню в поисках своего платья и останавливается на едва знакомом изображении на глянцевом журнале. Она узнает Главного распорядителя сразу, и ей не надо читать название статьи, которое выведено большими красными буквами. Узнает, даже несмотря на то, что на нем вместо униформы темно-серый костюм с металлическим отблеском. Сенека Крейн смотрит на нее с обложки журнала с едва заметной равнодушной улыбкой. Его взгляд не выражает ничего, кроме удовлетворения собственной работой и холода, с которым он, вероятно, наблюдает за трибутами до конца их пребывания на арене. Неестественно идеальная укладка, идеальные контуры бороды, будто сам весь глянцевый, таким он пугает ее еще больше. Но Китнисс не может оторваться от созерцания, она хочет запомнить до мельчайших подробностей того человека, которому она обязана своими ночными и дневными, уже в реальности, кошмарами. Она не хочет пропустить ничего: ни отражение света на каждой тщательно уложенной пряди, ни сочетание серого с легким голубым оттенком в его глазах, ни тонкий рисунок на галстуке, ни почти незаметные узоры на рукавах, из-под которых были видны неестественно выбеленные манжеты. Она старательно впитывает в свою память каждую складку, каждую строчку на его пиджаке до тех пор, пока не обращает внимание на его длинные пальцы. В правой руке Крейн держит переродка. Не настоящего переродока, это всего лишь маленькая игрушка, покрытая шерстью, которая подняла свои маленькие лапки, стоя на задних, и раскрыла маленькую пасть. Такие сувениры массами продаются в магазинах и разлетаются в самые первые дни продаж. Наверное, капитолийцы, увидев это, долго восхищались и умилялись такому тандему: Главный распорядитель и небольшой и такой милый отголосок его работы, олицетворяющий один из самых зрелищных моментов Игр. Китнисс почти слышит эти восхищения. Она остановившимся взглядом смотрит на переродка, в который раз воспроизводя в памяти то, что к ней приходит в ночных кошмарах. Пит и Катон, утонувшие в собственном кровавом месиве. Ее собственные руки, опущенные в еще горячую кровь. Два хлопка пушки, прозвучавшие с разницей в секунды. Китнисс медленно переводит взгляд с игрушки и ловит взгляд Крейна с обложки. Теперь он кажется ей насмешливым, словно он и правда сейчас видит ее в этой постели и с нетерпением готовит следующий сезон Игр. Она рисует в своей памяти образ Крейна, который теперь станет для нее неполноценным без переродка, и хочет оставить его таким навсегда. Как много времени прошло с тех пор, чтобы добровольно приехать сюда ради того, чтобы рассказать о планах Альбарнса. Или не о планах. Это не единственное, но другое она старательно прячет от себя. Не хочет, чтобы Крейн хоть на секунду всерьез задумался о том, что на самом деле привело ее сюда. Если действительно не задумается? Если не поймет и отошлет ее из Центра, получив все, что ему было необходимо услышать? Китнисс возвращает сувенирного переродка на место и ногтями впивается в бархатные подлокотники кресла. Придется сказать напрямую?.. Внутренний протест только начинает подниматься, а в приемной слышатся шаги, затем дверь открывается и в кабинет заходит Крейн с тем же самым фирменным безразличным выражением. — Мисс Эвердин, добрый день. Благодарю, что нашли время подождать меня, — он подходит к столу и кладет на него тонкую папку. — Чем обязан? — Добрый день, мистер Крейн. Я вчера была у мистера Альбарнса, — она замолкает в неуверенности от того, что ее может ждать уже вечером. — Ну? — Он предложил мне сделку, — Китнисс переводит взгляд на переродка, лишь бы не нарваться уже на невыдуманную усмешку Крейна. — Он обещал помочь мне вернуться в Двенадцатый дистрикт в обмен на информацию о том вечере в конце декабря. Крейн складывает руки на груди и качает головой. — Вот же… И ведь никто не ожидал, что так будет, да, мисс Эвердин? Вы, конечно, рассказали ему. — Нет, — Китнисс сжимает одну руку в другой. Его слова отдаются в ней обидой. — Нет? Что вас остановило? Слишком мало пообещал? Вы же так желали именно этого. — Этого. Я… не смогла до конца поверить ему. Хотела, но перенесла встречу на сегодня. Он согласился и теперь ждет меня в двенадцать дня. — А что требуется от меня? Что требуется? Почему ему опять все равно? Она не сказала ему ничего важного? Не предупредила? И он так и не подумает… — А вы бы хотели, чтобы об этом все узнали? — со злостью спрашивает Китнисс — этот тоже играет с ней. Какие последствия будут, если она так и не приедет к Альбарнсу через полтора часа? — Главное, что хотите получить от нашего разговора вы, — с полуулыбкой произносит Крейн, а Китнисс с силой сжимает зубы. Говорить с ним так, как она планировала, не получится. — Наше предыдущее расписание, — отвечает она. — И… отмену операций. Ей почти невыносимо хочется схватить его за руку и не отпускать, пока он не согласится вернуть их выходные, и чтобы не вздумал уйти по надуманной причине. Она вовремя одергивает себя сквозь пелену страха и еще не до конца выведенных наркотиков. Она ни за что не станет унижаться перед этим человеком, он и так уже видел ее унижение, и ей хочется не показывать ему все до конца. Если не согласится? Разве Крейн принял ее только из-за своих служебных обязанностей, как ментора? Как же ей хочется верить, что это не так. — Летом вы говорили, что не расчетливы, помните? Далекое лето, в котором она ждала поездки к своему самому неоднозначному клиенту, теперь как приятная иллюзия. Не так уж ей не хотелось в ту поездку. Не так уж легко было не считать часы до вечера каждой пятницы. — А вы говорили: «Конечный выбор всегда за вами». Ваши слова подтвердились, можете радоваться. — Да, повод есть, — кивает Крейн и медленно подходит к ней. — Думаете, если я соглашусь сейчас, это будет поспешно? — Прошел месяц, — Китнисс встает, чтобы не позволять ему возвышаться над ней. — Приятно, что вы научились ценить то, что у вас имеется, — он легким жестом поправляет выбившийся локон из наскоро завязанного перед выходом хвоста. Что еще ждать от капитолийца, как не мыслей о внешнем виде, пусть разговор идет о совершенно другом? Тут же чувствуется знакомый ледяной аромат с оттенком грейпфрута, Китнисс хочется отстраниться — любая просьба, особенно такая, — это унижение. Но иногда хочется спастись, а не оставаться жертвой среди того, что не исправить. Кажется, об этом говорил Крейн в их первое совместное утро. — А операции? — сдавленным голосом задает она вопрос и чувствует, как сердце почти готово сломать ребра. Все уже запланировано, может, ему тоже нравится идея увеличить ей грудь на размер — другой? Секундный критический взгляд, под ним еще неуютнее, чем за все время в Центре. — Ладно. Операции я отменю, как и все ваши встречи на этой неделе, — он задумывается на несколько секунд. — А в пятницу в одиннадцать утра вы должны быть у меня. Не опаздывайте.

***

Китнисс с жадностью отрезает большой кусок мяса, еще не успев прожевать предыдущий, и обмакивает его в соус. Если бы Крейн увидел ее сейчас, он бы передумал возвращать ее. Жареная курица под сливочно-апельсиновым соусом с жареными ломтиками картошки не оставила ей ни единого шанса сразу же, как только она вернулась в пентхаус. Голод, который будто спал с конца декабря, пробудился во что-то бесконтрольное. Китнисс закрывает глаза, чтобы лучше прочувствовать вкус завтрака. Крейн решил немного откормить ее, и это одна из немногих его инициатив, которая ей нравится. Только тогда, когда на тарелке остается половина, она замечает шокированный взгляд безгласой. В этом доме такое не увидишь, а Эффи, узнав, сделала бы вид, что не знакома с ней. Китнисс берет кусочек картошки и медленнее пережевывает его, теперь зачем-то осматриваясь. Здесь все осталось таким же, как и в конце прошлого года: те же огромные стены-окна, паркет с рисунком из разных пород дерева, мебель молочного цвета, хрустальные люстры, лестница с подсветкой на второй этаж, объемные узоры на стене напротив огромного окна. Слишком короткий срок, чтобы что-то изменить до неузнаваемости, но это Капитолий. Ее саму чуть не изменили сегодня, положив на стол к пластическому хирургу. Она чувствует собственную слабую улыбку и теплоту где-то в груди. Позавчера с нее упало что-то тяжелое, и она сама внесла в это вклад. Не до конца сожрал ее Капитолий, не до конца Крейн решился навсегда избавиться от нее. Ей легко, и задумываться о том, согласился ли он позавчера из-за ее визита или есть другая причина — не об этом сейчас. Китнисс дотягивается до десерта, торта со сгущенным молоком на золотой десертной тарелке. У Капитолия есть свои плюсы. — Рад снова видеть вас в своем доме, мисс Эвердин, — Крейн заходит в пентхаус, когда от десерта остается меньше половины. Непонятно, говорит ли он с сарказмом или с оттенком "Великие Основатели, ты снова здесь". — Добрый день, мистер Крейн, — Китнисс слегка напрягается, но тут же старается успокоить себя. Он не приведет сюда ее почитателей, остального ей опасаться не стоит. Безгласая ставит перед ней чашку с черным чаем на блюдце, и Китнисс глубоко вздыхает его аромат. — Я думала, вы сейчас на работе… — Сегодня у меня отгул. А у нас с вами — госзаказ, — Крейн кладет небольшой свернутый вдвое лист рядом с блюдцем, садится за стол напротив нее и достает телефон. — Надо выучить небольшой текст, быстро сказать на камеру — и вы свободны. Теперь Китнисс замечает, что внешне Крейн похож на Фелицию. Глазами и овалом лица — точно. Капитолийская верхушка не любит радикальные операции, даже если они на самом пике моды, да еще такие, что о родстве ближайших родственников невозможно догадаться… Лишняя мысль врывается в голову: диван, на котором Фелиция встречала Сноу, стоял на том же месте, что и нынешний? — Эвердин. Вы меня слышите? У нас госзаказ на сегодня. Китнисс отвлекается от мыслей, разворачивает лист и читает: «Совсем скоро День Панема! Хотите отпраздновать его красиво и удивить гостей разнообразием на праздничном столе? Выход есть! Каждый гражданин Панема в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет имеет право на тессеры! Приходите в Дом правосудия вашего дистрикта за тессерами, и вы сможете отметить любой праздник в изобилии, как победитель! Не упустите возможность!». Китнисс с усилием проглатывает застрявший в горле кусочек торта. Это, наверное, шутка?.. — Реклама тессеров?.. — Дело пятнадцати минут, если не считать время на грим. Надо приехать в студию к часу, успеете выучить? — Я… это будет глупо смотреться с экранов. Рекламировать их среди бедных детей, чтобы они попали на Голодные игры?! Еще и подавать, как праздник! — Китнисс резко встает, задевая стол. Золотая ложка в чашке тихо звякает, немного чая проливается на блюдце. Крейн позволил ей вернуться, но сколько наивности в ней было, когда она рассчитывала на его малейшую благосклонность. Это же Главный распорядитель, и он будет водить ее по студиям и наряжать, как куклу, чтобы она говорила одобренную Сноу нелепость. Гнев подскакивает почти до предела, но быстро перетекает в злое бессилие. Если бы не Крейн, она бы лежала сейчас на операционном столе, порезанная, зато с подушками силикона на месте груди. Да еще и в такой день, когда… — Эвердин. Сядьте. Вам стоит привыкнуть к необходимости отрабатывать ваше нахождение здесь, — непонятно, то ли он сдерживает себя, то ли ему опять всего лишь не хочется тратить на нее эмоции. — Вы знали о рекламе в пятницу. Какой она будет — решать не вам. Сядьте, наконец, и запомните эту экспрессию — будет нужно через час. — Я не из-за тессер попала на Игры, не мне их рекламировать! — Китнисс садится и чувствует неприятные мурашки по всему телу. — Кому бы вы тогда предоставили такую честь? — Никому, — ее передергивает, как от холода. — Зачем их рекламировать? Голодные дети все равно будут вынуждены брать их. Для чего мне дурочкой улыбаться перед камерой? — Только от вас зависит, какой будет ваша улыбка. Через десять минут уезжаем. Выучите по дороге.

***

— Мистер Крейн, мисс Эвердин, счастлив. Безмерно, — Феликс Даллерсон, одетый в атласную рубашку цвета фуксии с объемными рукавами, мягко пожимает руку Китнисс и кивает Крейну. Его волосы теперь лазурного оттенка, а на правой руке — перстень с изумрудом. — Пожалуйста, проходите. Мистер Крейн, как мило, что вы решили побыть рядом с мисс Эвердин во время съемок ее первой видеорекламы! Китнисс смотрит по сторонам. Это та же студия с камерами, освещением и софтбоксами, только у дальней стены вместо циклорамы установлена целая площадка с декорациями из кухни, похожей на ту, что устанавливают в домах в Деревне победителей, и столом, уставленном множеством блюд в хрустале и фарфоре. Или кухня в ее доме другая? Она так и не узнала об этом. — Мисс Эвердин, проходите в гримерку, вас уже ждут! — Феликс так доволен и энергичен, что хочется спросить, сколько заплатил ему Крейн после ее первой провальной фотосессии. — Как вы похудели! — с завистью вздыхает одна из трех капитолиек, когда она заходит в гримерку. Может быть, это те же самые, с лета? Какая разница?.. — А правда, что мистер Крейн хотел, чтобы вы сбросили лишний вес, и поэтому он не встречался с вами месяц? — спрашивает вторая, заставляя Китнисс в недоумении обернуться к ней. Как можно додуматься до такой тупости? Как бы сейчас смеялся Крейн, если бы слышал. Она не будет ему говорить — нечего веселить его, сейчас и так повеселится. — На экране будете смотреться еще лучше! Но начнем с ванной! — третья ведет ее по знакомому пути, и летние процедуры с нанесением мыла, скрабов и кремов повторяются. Через полчаса ее кожа снова привычно горит, а капитолийки по-прежнему полны энтузиазма. Опять мягкий халат, полотенце на голове. Ей рисуют идеально ровные стрелки, наносят тени с блестками и ярко-красную глянцевую помаду. Потом наряжают в платье, очень отдаленно напоминающее то, что могут носить в Двенадцатом. Это больше похоже на попытку капитолийки среднего класса поиграть в жительницу дистрикта. Праздничное ярко-желтое с шифоновыми объемными рукавами до локтей, с пышной юбкой до колен, и блестящим напылением, наверное, рассмешило бы Гейла, если бы он увидел ее в этом. Китнисс сжимает зубы. Гейл увидит. Только смеяться не будет. Ее волосы собраны в высокий хвост, к которому добавлены искусственные завитые пряди дюймов на пятнадцать длиннее ее волос. Слишком празднично. Не для такого дня. Она чуть покачивает головой, чтобы прогнать непрошенные воспоминания. — Восхитительно! — Феликс появляется в дверях, умиленно сложив руки в замок. — Вот только ваша талия слишком узкая! Подшей по-быстрому, чтобы не задерживать съемки, — говорит он одной из капитолиек, подойдя к Китнисс и повертев ее в разные стороны. — И пуш-ап, конечно же. Милая, при похудении грудь покидает обладательницу в первую очередь, неужели вы не знали? Три минуты, и начинаем! Крейн сидит напротив съемочной площадки, недалеко от оператора. Он что-то набирает на телефоне, сотрудники наносят последние штрихи на декорации. — Становитесь слева, потом легкий разворот и сразу к столу, начинаете говорить и медленно идете, — объясняет Феликс. — На словах «Приходите в Дом правосудия» вы должны подойти к середине стола и положить ладони на его край. Сейчас покажу, — он быстро становится на исходную точку, со счастливой улыбкой делает изящный оборот, как в танце. — Потом начало текста и подходите к столу: «Приходите в Дом правосудия за тессерами, — Феликс элегантно и мягко касается края стола холеными руками и немного наклоняется в сторону камеры, — и вы сможете отметить любой праздник в изобилии, как победитель!» Все понятно, дорогая? Отлично, теперь по местам! Китнисс становится у края кухни, чувствуя себя совершенной дурой. Как она отыграет счастье от нужды, которая ведет к тессерам? Они все здесь в своем уме?.. — Начинаем! — командует Феликс. — Совсем скоро День Панема! Хотите… хотите… — Мисс Эвердин, не смотрите вниз! Только в камеру! Не забудьте оборот и веселее, пожалуйста! — Совсем скоро День Панема! — Китнисс возвращается к угловому шкафу. — Хотите удивить… — «Отпраздновать его и удивить»! — перебивает Феликс. — Совсем скоро День Панема! Хотите отпраздновать его и удивить… удивить всех… Феликс театрально взмахивает руками. — Нет, нет, нет, так не пойдет! Во-первых, где улыбка? Во-вторых, не «всех», а «гостей». Еще дубль! — Совсем скоро День Панема! Хотите отпраздновать его, тогда приходите в Дом правосудия вашего… — Ну нет, мисс Эвердин! «Отпраздновать его и удивить гостей разнообразием на праздничном столе? Выход есть!». У нее самой выхода нет. Остатки хоть какого-то настроения окончательно разбились о фундамент того небоскреба, в котором они сейчас находятся. — Еще дубль, пожалуйста! — Хотите отпраздновать День Панема… — Текст, мисс Эвердин! — Совсем скоро День Панема! Хотите отпраздновать его и удивить… — Нет! О великие Основатели! Вы перепутали текст! Снова… Глубокий вдох и выдох. Она сойдет здесь с ума под манерные вздохи Феликса, а это никто не поймет. — Совсем скоро День Панема! Хотите отпраздновать его красиво и удивить гостей разнообразием на праздничном столе? Выход есть! Каждый гражданин Панема в возрасте от двадцати… — Это что-то новое… — произносит Крейн, не отрываясь от экрана телефона. — Ну уже лучше, мисс Эвердин! Но не от «двадцати», а от «двенадцати»… Все на исходную! Еще одно усилие на то, чтобы убрать из головы то, что она уже шесть лет старательно игнорирует. Только сегодня ничего не получается. Дубль за дублем ей все труднее произносить текст и запоминать даже самые простые действия. Феликс терпеливо — в своей манере — подсказывает ей, несколько раз сам отыгрывает то, что перед камерой надо сделать ей. Получается меньше минуты. Они здесь уже сорок. Ее тошнит от множества попыток закружиться так, как от нее требуют. Гримерша подходит к ней, чтобы поправить макияж и убрать блеск с лица. Крейн почти не смотрит на нее. Ей хочется вырвать телефон, которым он занят, из его рук, и мило спросить, зачем он все это устроил. После стольких принятых препаратов память перестает работать, как раньше. Если она сегодня провалится? Что тогда? А если не провалится, то рекламу будут показывать и в дистриктах. Наверное, еще и плакаты распечатают. И будет висеть ее яркое изображение с издевательской улыбкой на старом не прокрашенном здании, смотря на голодных детей, которых отправят на арену, и она будет участницей каждого такого события. Она будет помогать набирать трибутов из самых слабых и беззащитных — ведь в большинстве такие и берут тессеры, — а Крейн с радостью подберет им способ убийства позрелищнее. До чего слаженная командная работа… Китнисс не замечает, как подходит к реквизитному столу с множеством блюд и от накатившей слабости опирается на него. Дыхание постепенно что-то перекрывает, ее трясет, ноги почти подкашиваются. Пусть они все исчезнут и больше никто никогда не вспоминает о ней, пусть не будет выходных, лишь бы… Она бьется локтем о стол, кто-то обеспокоенно охает, а кто-то берет ее за руку выше запястья и куда-то быстро ведет. — Мисс Эвердин, может, объяснитесь? — она чувствует под собой кресло и делает усилие, чтобы открыть глаза. Мягкое освещение гримерки не так режет взгляд, как студийное. Даже платье из ярко-розовых пайеток на передвижной вешалке около дверей смотрится уютно. — В чем? — она садится удобнее, а затем видит свое бледное отражение в большом зеркале над гримировочным столиком. — Вы не настолько бездарны, как хотите показать. После тех дней в пещере на арене с Мелларком в вашу неспособность продержаться полминуты никто не поверит. Китнисс едва заметно дергается от упоминания Пита. В какой момент она ошиблась? Скольких секунд им не хватило в ту ночь на Роге изобилия? Она уже давно не задает себе эти вопросы. — Президент лично одобрил ваш дополнительный день без клиентов. Вы не представляете, сколько жалоб мне пришлось выслушать в последующие недели. И вы снова недовольны, — он берется за спинку кресла и разворачивает его с сидящей Китнисс к себе. — Думаю, в это время вы бы уже приходили в себя с новой грудью после операции. Вам впору быть довольной… — Да я довольна! Так довольна, что сейчас стошнит! — Китнисс вскакивает с кресла и резко поворачивается к Крейну. — Ищите другую актрису. — Ищите другого клиента, который будет портить себе каждые выходные вашим присутствием, — он чуть наклоняется к ней, Китнисс собирает все силы, чтобы не сделать шаг назад. Тяжелые накладные пряди неприятно оттягивают голову, которая и без того болит от напряжения из-за съемок и бесконечных повторов. — Берите. И выпейте сразу две, — Крейн кладет на гримировочный столик рядом с подставкой с кистями плоскую глянцевую коробочку и протягивает Китнисс блистер с белыми капсулами. — Наушник наденете, когда подействуют капсулы. Не больше десяти минут, Эвердин, вас все ждут. Недавние слова Эффи, ее грустная улыбка перед тем, как снова вернуться к своему привычному состоянию. «Китнисс. Я счастлива в эти моменты… когда я с ним. Не заставляй меня думать, что от них можно отказаться». Отчего?.. Как она не может открыть глаза на то, что делает Крейн и только вздыхать от его мимолетного внимания? Китнисс со злостью берет коробочку с наушником. Крейн хочет веселья на экране — он его получит. Только путь потом отстанет, к вечеру у нее совсем не останется сил.

***

«Тебе не кажется, что она немного переигрывает?» «Пусть лучше переигрывает, чем молча смотрит в камеру» «Скажу в ближайшем эфире, как наша девочка старалась во время съемок» Цезарю придется постараться, чтобы убедить всех, что Эвердин приложила какие-то искренние усилия. Сенека убирает телефон в карман пальто и выходит на террасу. Он немного переборщил с последним словом мести в виде рекламы. Эвердин, тоже в пальто, сидит на скамейке в свете фонарей, держа белую чашку и смотря на ночной город. Сегодня устали все до последнего ассистента осветителя, но результат довольно терпим. Ладно, придется похвалить ее. — Пришли поиздеваться надо мной? — негромко спрашивает она, когда он подходит к ней ближе и чувствует аромат какао. — Зачем? Вы и сами замечательно справляетесь с этим, — Сенека садится рядом с ней, уже заранее чувствуя, что на морозе он продержится недолго. Надо и Эвердин уводить отсюда. — Не замерзли? Она отрицательно качает головой, хотя пальцы ее рук уже заметно порозовели, как и щеки. — Должен сказать вам, что результатом все довольны. Из-за таблеток получилось чуть больше экспрессии, чем надо, но это реклама, в ней примерно это и требуется. — Я рада, — бесцветно отзывается она. — Раз рады, почему такой унылый вид? Целые выходные впереди, веселее, Эвердин, — Сенека слегка толкает ее в плечо, потом запоздало опасается, что чашка с какао вполне может полететь в него в ответ. Но никакая чашка в него не летит. Эвердин все так же смотрит вдаль, потом часто моргает, сжимает губы и первая слеза скатывается по ее щеке. — Что я опять сделал не так? Иногда с вами сложнее, чем с практикантами, — Сенека откидывается на спинку скамейки и складывает руки на груди. — Реклама не стоит такой реакции. Если бы это был случай как на съемках у Сивиллы Уисмар, когда ее макияж не подошел под освещение, тогда бы я понял… — Сегодня папа погиб. Шесть лет назад, — все так же ровно говорит Эвердин. — На шахте произошел взрыв, мы несколько часов с другими семьями стояли у входа в шахту, надеялись, что его поднимут. Вечером подняли последних рабочих и сообщили, что из-за обрушения эвакуировать больше некого. Да, не очень красиво получилось. И с рекламой, и с таблетками для ускорения съемок. Зато не состоялась операция. — Соболезную, — сейчас уместно сказать только одно это слово. Сенека не знал Эвердина лично, больше говорить нечего. Наверное, он погиб очень удачно — кто знает, чему еще мог бы научить свою дочь браконьер? — Хорошо, что он не знает, кем я стала и где я сейчас. Представляю, что бы он тогда сказал… — Эвердин невесело усмехается и отпивает из чашки. — Вы всегда выставляете все в негативных оттенках, Китнисс. — А вы слишком веселитесь, когда говорите о моем положении. Сенека, — она поворачивается к нему, и становится ясно, что мысли об отце уступили раздражению. — Ну куда уж веселее, — он дотрагивается до ее пальцев. — Пойдемте вниз, мне, признаться, не хочется вызывать врача на дом из-за вашей простуды. — Да, что потом люди скажут? — язвительно говорит она снова отворачивается. — Порой надо пренебречь тем, что болтают, а иногда — нет. Надо отличать друг от друга эти случаи. Ваш визит в Центр может заинтересовать прессу, «скорая» у моего дома даст реакцию гораздо серьезнее вплоть до вызова к президенту. — Мне не холодно, — упрямо повторяет Эвердин. Ее покрасневший нос свидетельствует о другом. — Вы так и не научились пользоваться тональным кремом, — Сенека слабо улыбается, а она делает еще глоток какао. — Возьмите пару уроков у Эффи, чтобы лучше обманывать меня. Эвердин молчит еще несколько минут, смотря куда-то вдаль. Возможно, через месяц он будет видеть ее совсем другую. Одиночество не идет ей на пользу, а после переезда ее семьи в Капитолий с ней, возможно, станет немного легче. Чего не скажешь о других сторонах этой идеи. Чем еще его решит занять президент после оглушительной новости конца февраля? Уходит одна проблема, на ее место приходит другая, и конца этому нет. И сколько еще придется расплачиваться за Семьдесят четвертые?.. Каждый будет казнен за свои проступки по-своему, и это может означать не расстрел или виселицу. Если президент захочет, Сенека начнет делать уроки с младшей Эвердин. Он тут же представляет, как она сидит в кресле для посетителей в его домашнем кабинете, а он сожалеет, что курение сейчас неуместно, и листает первый попавшийся отчет: «Ладно, назовите дату и причины административной реформы президента Римменхейма». Хочется рассмеяться и ужаснуться одновременно. Сенека надеется, что у президента не такая богатая фантазия. И преподают ли им в школах эти реформы вообще?.. Кстати… Он достает пачку с зажигалкой и зажигает сигарету, пока Эвердин находится в своих мыслях. — Что теперь будет с той девушкой из аптеки, которую вы приказали сделать безгласой? — спрашивает она, как будто вернувшись обратно на террасу. — Не имею понятия. И вам должно быть неинтересно, — он делает первую затяжку под предчувствие надвигающегося конфликта, но отпираться бесполезно. — Она не виновата. Сенека выпускает дым и замечает, как красиво смотрятся снежинки на ее распущенных волосах под бледным желто-оранжевым светом фонарей. Можно применить это в рекламе… чего-нибудь. — Она чуть не убила вас, — спокойно поясняет он. — Помните хотя бы об этом, если вам меня не жаль. Это трудно принять, но есть вещи гораздо хуже визита в Двенадцатый. Например, девка, которая перед наказанием призналась, что не сообщила Эвердин о нежелательном приеме «Конастифола» в сочетании с алкоголем. Не намеренно, конечно же, но есть ли от этого какая-то разница? — К сожалению, она посчитала вас умнее и не предупредила о последствиях, которые вы позднее смогли наблюдать на министре Тойсмите. Не уверен, что ваша семья отнеслась бы с равнодушием к печальным известиям, — и не просто же так он еще позавчера приставил к ней охрану с приказом никак не выдавать ей свое присутствие. Альбарнс не станет выжидать, в ближайшие дни он уже будет у президента, а в планах Сенеки не было так бездарно пропустить донос. Эвердин поеживается от холода, но упорно продолжает сидеть. Сказать ей о семье сейчас? Нет, позже. Слишком много впечатлений на сегодня. Он устал, и к ночи будет перебор с эмоциями Эвердин, когда она начнет забрасывать его вопросами и включит еще одну истерику. Как-нибудь потом — до начала весны она все равно узнает. — Пойдемте, Китнисс, — Сенека встает со скамейки и гасит почти докуренную сигарету в пепельнице на небольшом круглом столике рядом. — Вперед, внизу вас ждет тирамису, — он берет ее за локоть, и Эвердин нехотя встает, чуть не пролив какао. — И уберите эту чашку подальше от меня. — И не подумаю, — мрачно говорит она, а Сенека смеется из-за ее угрюмости. Эвердин все так же нехотя слабо улыбается и идет к выходу, небольшому стеклянному павильону в центре террасы. «Мне только что передали, что реклама Китнисс выйдет в начале марта. Как думаешь, я смогу задать ей несколько вопросов на Ежегодном модном показе?» — Цезарю не терпится еще раз напомнить всем о своей близкой дружбе с Эвердин. «Сколько угодно» Эвердин мигом спускается на первый этаж и совершенно неэлегантно плюхается на диван прямо в пальто. Это почти не бесит — такой вид стал совсем привычным, как будто и не было этого января. Может, надо поменьше срываться на ней? Сенека слабо улыбается. Нет, это излишне трудно для выполнения.