Арены Архитектора

— Зачем в моем гардеробе столько новой одежды? Куда мне девать ту, которая еще в квартире? — Китнисс останавливается в дверях кабинета Крейна, безгласая наливает ему кофе, а за окном непривычно солнечно для нынешней зимы. — Выбросить, — отвечает Крейн и откладывает какую-то папку. — Это же старая коллекция. — Я почти ничего не надевала из тех вещей, меня здесь все равно никто не будет видеть! — Я буду видеть. Носить прошлогодние коллекции — дурной тон, моя милая. Прикажите безгласым — и они вынесут из вашей квартиры все лишние коробки. — Не надо ничего выносить. Мне неудобно в новых вещах. Под взглядом Крейна как всегда неуютно. Нынешняя коллекция повседневной домашней одежды облегает гораздо сильнее, а юбки и платья открывают колени. Почти ничего удобного, и этому обрадовалась бы только Эффи. — По-моему, смотрится неплохо. Вы еще слишком юны, чтобы пытаться отвоевать то, что скрывает вас. — А я и не хочу ничего показывать, — Китнисс почти шипит, но вовремя замечает это с опасением, что ее вернут в квартиру к старому гардеробу. — Для такого вам придется носить одежду, — Крейн что-то подчеркивает на листе бумаги и перелистывает его. — А она на вас в данный момент. Теперь оставьте меня, я буду занят до ужина. Китнисс сжимает зубы и с хлопком закрывает за собой дверь, когда выходит в коридор. Кто-то слишком строит из себя эстета. Вчерашнее открытие о ее новых образах на следующее утро вынудило Китнисс остаться в своей спальне. Кое-что из купленного прошлой весной она успела спасти и теперь сидит в «старой коллекции» на небольшом диване-канапе у панорамного окна, забравшись с ногами. От ее отсутствия Крейн не будет страдать. Выходные снова стали почти свободными, и настало время вспомнить недавний совет Цезаря. Он посоветовал подумать, что ей может понравиться в Капитолии, и в ту встречу она сходу ответила бы, что ничего. С самой минуты, когда она вместе с Питом и Эффи переступила порог поезда, чтобы ехать в Капитолий, а оттуда отправиться на Игры, ей не приходило в голову, что здесь будет то, что вызывает симпатию. Она берет лист бумаги и карандаш и, подумав секунду, пишет слово «Еда». С этим спорить сложно. Не будет удивительным, если какой-нибудь трибут из бедного дистрикта когда-то сказал, что хотя бы напоследок нормально поест и ради такого и на Игры можно сходить. Следующее. «Техника». Тоже не поспоришь. Эта технология, которая за секунды сушит волосы после утреннего душа, или прогноз погоды, выводимый прямо на окно, стоит коснуться стекла и выбрать нужный пункт в меню. А автомобили словно заранее понимают, в какую сторону хочет повернуть водитель. «Медицина». Здесь не страшно заболеть чем угодно. Лекарства есть ото всего. Сразу после Игр ей провели общую регенерацию, совсем недешевая процедура, Вения тогда восхитилась. Конечно, должен же победитель нравиться своим клиентам… Вения знала или нет? Китнисс качает головой, прекращая ненужные мысли. Что еще? «Дома и квартиры». Даже в самую холодную зиму в домах капитолийцев тепло, им не приходится просыпаться с инеем на волосах и выходить на улицу в раннее утро за дровами для печи. «Здесь красиво». И по-настоящему понимаешь насколько только тогда, когда оказываешься здесь. Огромные стеклянные здания тянутся ввысь, более старые, как театр, дворец Сноу, министерства или музеи украшены лепниной и колоннами, повсюду плитка разных оттенков, ухоженные парки, витые фонари, салоны красоты, рестораны и кафе, и у каждого своя ночная иллюминация. В самом смелом сне такое не приснится, если не увидеть вживую. Следующий пункт, связанный с красотой. «Цинна». Китнисс пишет его перед первым словом из списка. Надо ли напоминать самой себе, сколько он уже успел сделать для нее, хотя не должен был? Если бы не она, он, наверное, уже получил бы Президентскую премию и грант, на который можно было бы открыть свою мастерскую легче и быстрее, чем это происходит сейчас. Подумав, она пишет «Эффи». Ее забота бывает бестактной, без того искреннего понимания, которое должно помогать и сглаживать то, что накопилось с предыдущей встречи. Но зато ей не все равно, как остальным. Она хоть и пытается приобщить Китнисс к ресторанам, своим знакомствам и нелепой моде, но это все, на что она способна в своем положении. Трудно винить ее, если она и так старается, пусть и в своей манере, принятой здесь. От нее всегда можно узнать много полезного о спонсорах и последних сплетнях, Эффи охотно подскажет обо всех, лишь бы Китнисс не запуталась в именах и должностях. Ее можно понять: первый победитель за несколько лет… Или это искренняя привязанность? Надо быть немного терпеливее к ней. Цезарь дал хороший совет, но он не работает, если ты остаешься вещью в окружении того, что тебе нравится. Китнисс спускается на обед в столовую в ожидании напоминания о вчерашнем разговоре про гардероб. Крейн уже сидит за столом и медленно перелистывает страницы журнала «The Capitol». Морозное солнце заливает всю столовую, и непрошенные воспоминания начинают лезть в голову: она с папой играет в снежки, папа отдает победу ей под смех маленькой Прим. Она бежит вместе с Прим, чтобы вместе упасть в сугроб под папин смех и предупреждение мамы, чтобы они не простудились. Они забегают домой, сбрасывают заснеженную мокрую одежду. Снег с нее попадает на недовольного Лютика, папа укутывает их старым одеялом и каждой дает кружку с горячем чаем, купленным вчера утром в Котле. — Добрый день, Китнисс. Видели, что о вас пишут? — Крейн прерывает ее воспоминания, чтобы напомнить о существовании реальности. Китнисс садится и берет протянутый журнал, безгласая ставит перед ней тарелку с обедом и десертом. «Победительница возвращает расположение» — большие красные буквы на глянцевой обложке видны сразу же. Над ними — фотография Китнисс из Капитолийского театра в тот момент, когда она давала короткое интервью Цезарю. Она даже выглядит счастливой, как будто и правда рада «возврату расположения» к себе. После рекламы на первых страницах с пятой по восьмую — очередная длинная сплетня с восторгами и рекомендациями салонов красоты, куда якобы каждую неделю обращается Китнисс, и модных домов, которые хотели бы сотрудничать с ней. — Завтра, как вы помните, наш совместный выход. Ежегодный общий показ очень кстати, все должны увидеть, что между нами не было ни одного разногласия. Для начала, чтобы было убедительно, порепетируйте, как вы будете улыбаться, не переходя на измученный оскал. Можете прямо сейчас. Китнисс отрывается от журнала на словах «… что подарил на этот раз…» и смотрит на Крейна. — Я все еще верю, что это небезнадежно, — отвечает он на ее взгляд. — Взяли бы вы с собой Эффи… — Она будет там и без меня. Не оставлять же вас без присмотра, а я не всегда смогу уследить за вами. Китнисс с хлопком закрывает журнал, который хорошо бы сжечь прямо здесь, но Крейн за испорченный паркет не похвалит. — И, так уж и быть, если все пройдет пристойно, я обрадую вас одной новостью, когда мы вернемся. — Еще одна реклама? — мрачно спрашивает она. — Сколько оптимизма, — Крейн пододвигает к ней каталог, который она раньше не замечала. — Угадали. Будете рекламировать духи от «Гланис», вам щедро выделены три недели, чтобы смириться с этим, — в его голосе слышится насмешка, но у Китнисс нет желания говорить что-то язвительное в ответ. Обложка каталога как раз демонстрирует эти духи, которые, судя по цветам вокруг флакона, должны иметь цветочный аромат. Что они придумают на этот раз? Заставят забраться в огромный флакон на несколько часов? А Крейн еще будет издеваться, говоря, что не позволит ей выбраться оттуда, пока она нормально не отработает. Китнисс уже хочет спросить про декорации, но останавливает себя — не надо давать им идеи, которые у нее самой вызывают приступ паники. — У вас других победителей нет? — Лучше узнайте, в чем завтра вы поедете на показ. Платье уже привезли. — Не могу дождаться, — Китнисс демонстративно состраивает репетиционную наигранную улыбку для модного показа, собрав все свои силы. — Не переигрывайте, — он встает из-за стола, чтобы оставить ее с журналом, каталогом и неприятным ощущением на лице после улыбки. Когда переигрывает Эффи, он внимание не обращает.

***

Платье в пол и с декольте лодочкой полностью покрыто золотыми пайетками, а сверху него надет легкий прозрачный чехол такой же длины со сборками на плечах и талии. Он немного приглушает блеск золота, и это очень в стиле Цинны. Распашные прозрачные рукава до запястий под шубой не видны, как и браслет с белыми бриллиантами, подаренный Крейном перед выездом. Зато заколку, державшую волосы в высокой прическе, и серьги в комплект к браслету увидят все и сразу. Китнисс с волнением смотрит в окно автомобиля. Остается минута до того, как они подъедут к Форуму, и на нее обрушится яркая грохочущая капитолийская суета. Белая шуба не доходит до колен, и она напряженно наблюдает, как переливаются пайетки на ее платье то попадая под свет фонарей, то снова оказываясь в темноте салона. — Три часа — не приговор, Китнисс, — в полголоса говорит Крейн. Она не отвечает, потому что в ту же секунду в отдалении замечает толпу капитолийцев. Их целое море по обеим сторонам от дороги, они собрались у входа вместе с армией операторов и фотографов, их поток только прибывает по ближайшим улицам. Миротворцы расставлены вдоль дороги, по которой едет автомобиль Крейна, и Китнисс хочется вжаться в спинку сиденья. Как будто эти миротворцы здесь для того, чтобы перехватить ее, если она решит сделать шаг в сторону. Это, конечно, не так, но ей все равно приходится проглотить вставший в горле ком. Автомобиль подъезжает к ковровой дорожке, один из миротворцев открывает дверь, в салон врывается шум и отдельные выкрики. Крейн выходит, и у Китнисс мелькает мысль о том, что он, может быть, забудет о ней под мигом нагрянувшим вниманием. Напрасная надежда. Китнисс выходит с другой стороны и сразу же теряется среди гомона, чьих-то восклицаний и вспышек камер. Капитолийцев оказывается в разы больше, чем ей казалось минутой ранее. Только она одна не хочет быть здесь. Она неэлегантно придерживает платье и на высоких каблуках подходит к Крейну, который сдержанным кивком и такой же улыбкой приветствует собравшихся. Китнисс осторожно берет его под руку, убрав между ним и собой всякое расстояние и улыбается, почти ослепнув от камер. Первый скромный жест, брошенный на плитку блестящий подол платья, несмелая улыбка, которая приковывает к себе еще больше внимания и заставляет камеры щелкать с удвоенной силой. — А вот и те, кого мы все так ждали! — слышит она чей-то веселый голос. К ним подбегает Цезарь. Он не будет спрашивать у нее ничего лишнего. И на нем пальто в цвет его фиалковых волос. — Мистер Крейн, Китнисс, мы счастливы видеть вас здесь! — выкрикивает Цезарь в микрофон, и вокруг них тут же скапливаются несколько операторов и фотографов. — Надеюсь, от сегодняшнего показа вы ожидаете чего-то невероятного! — Безусловно, Цезарь, на это мы и рассчитываем, — сдержанно улыбается ему Сенека. — Мы, как и все здесь, в нетерпении. — Ха-ха! Как же иначе, да?! — Цезарь поворачивается с вопросом к толпе, снова слышатся выкрики, и оживление толпы только усиливается. — Китнисс, — он снова возвращается к ним, — я знаю, что ты первый раз на модном показе. Как тебе атмосфера предстоящего события? — Я в восторге, Цезарь! Я не ожидала, что здесь будет так восхитительно! Так хочу все увидеть! — на последних словах для большей убедительности Китнисс немного глупо посмеивается. — Это только самое начало, дорогая! Тебе не холодно? — Нет, Цезарь, — помягче отвечает она, в очередной раз прижавшись к Крейну и, скорее всего, до боли сжав его локоть, — мне не холодно. — О, понятно, у меня не осталось никаких сомнений! — вслед за словами Цезаря с понимающим кивком толпа снова что-то выкрикивает и ахает. Китнисс посылает всеобщему умилению несмелую улыбку — только на такую сейчас способны ее застывшие губы. Это тут же подхватывает толпа, готовая, как всегда, расплакаться при виде чего-то скромного и трогательного — того, что в Капитолии все равно на себя не примерят. — Что ж, не буду вас здесь долго задерживать, — слова Цезаря для нее как спасение, — развлекайтесь! Голова забита хаосом, а в глазах не остается ничего, кроме вспышек. Секундная мысль, что показ запросто может проходить прямо здесь, на улице, заставляет ее нервно улыбнуться какому-то фотографу. Репортеры бегут вдоль их пути и пытаются задать какие-то пустые вопросы, перекрикивая друг друга. — Мистер Крейн, Китнисс нравятся девушки? — одному из них удается победить в громкости остальных и ввести ее в секундный ступор. — Они всем нравятся, — с полуулыбкой отвечает он, как только они начинают подниматься по лестнице. В огромном холле Форума Крейн, не глядя, бросает свое пальто подоспевшей безгласой. Китнисс ужасно не хочется расставаться с шубой, что может согреть ее хотя бы наполовину и отгородить от капитолийцев. Вспоминаются холодные ночи арены, когда ее приходится снять. Форум изменился с летнего сезона Игр: теперь здесь приглушенное освещение, повсюду расставлены белые и сиреневые глицинии и незнакомые ей цветы в тонких вытянутых напольных вазах, а вдали виднеются сцена, подиум и множество белоснежных стульев, пока почти в темноте. Стеклянного потолка не видно, он теряется где-то высоко, и стены будто стали бесконечными. Зато множество круглых столов, подсвеченных белым светом, капитолийцы уже рассредоточились вокруг них, а ей самой и кусок в горло сейчас не влезет. Их слишком много, и она снова невольно берет Крейна под руку. Странно, что он не отталкивает ее после того, как она на улице сжала его руку до боли. Теперь вечером ее ждет лекция про оставленные синяки. — Показ начнется через пятнадцать минут, — говорит ей Крейн перед тем, как их окружают фотографы. Он не задерживается среди них и ведет ее по залу, почти без остановок здороваясь и кивая всем, кто окидывает их удивленным (или «вполне ожидаемо») взглядом. Тихо играет почти незаметная музыка. Китнисс хочется узнать, сколько время, она еще до приезда пытается считать минуты до окончания вечера, но часы только у Крейна. Она чувствует на себе множество взглядов, почти мечтая оказаться в своей постели под одеялом, там, где ее никто не найдет. — Сенека, великие Основатели, уж не думал, что успею встретить тебя до показа, — к ним почти подплывает Корнелий Грайнт, одетый в яркий пиджак с блестками. — Представляешь, Цецелия здесь. Со своим… Овидием. — Конечно, она здесь. Как и все сегодня, — Крейн здоровается с ним за руку, а Грайнт уже успевает оценить Китнисс, задержавшись на ее груди. — Жаль, что планы сменились… — потом снова возвращается к разговору с Крейном. — Адвокат говорил, что ищет подставное лицо, чтобы она не подарила своему недоумку четверть бизнеса. — Корнелий, может, пора успокоиться? Если бы Цецелия хотела… — Так она хочет. Процедура небыстрая, я не хочу к Играм остаться ни с чем. Зачем мне только половина бизнеса?! Пустят меня по миру. — Уверен, что опередите ее? — А что нам еще остается? Адвокат, конечно, берет так, что скоро пойду просить милостыню по дистриктам. — Ты драматизируешь, как всегда. — Ни разу… — И даже в Академии, Корнелий… — Ситуация страшная, а все только и говорят, что мне надо успокоиться. Во время сигнала к скорому началу показа они медленно подходят к белому подиуму в полтора фута высотой. Всего несколько минут прошло, а почти все места уже заняты. Их места прямо в первом ряду, Китнисс садится слева от Крейна, расстроенный Корнелий Грайнт — справа. Капитолийцы копошатся в предвкушении, ахают при встрече друг с другом, перешептываются, демонстрируют друг другу свои новые образы. Крейн здоровается за руку с Лаберием Брином со второго ряда, что-то говорит, смеется. Она старается не смотреть на Альбиния Стокхарта, который оказывается через подиум почти напротив нее. Через несколько человек правее него — Альбарнс, заместитель министра Хосманна. Вот уж с кем точно нельзя встречаться взглядами. Проще всего смотреть вниз, чтобы никого не видеть, но тогда жди еще одной лекции от Крейна. Пусть он приехал сюда высматривать новых любовниц среди моделей, но и ее «неподобающее поведение» не останется незамеченным. Сигнал к началу, свет вокруг гаснет, под софитами остается видна только сцена, белоснежные кулисы в виде медаифасадов и подсвеченный белым подиум. Раздаются предвкушающие аплодисменты, и из-за кулис под какую-то модную сейчас музыку выбегает Цезарь в блестящем лавандовом костюме. — Добрый вечер! Добрый вечер, дамы и господа! Добро пожаловать на одно из главных событий года! Столько красивых, элегантных и модных зрителей собралось здесь, не могу поверить! Я в предвкушении, надеюсь, и вы тоже? — аплодисменты, сопровождающие эти слова, почти такие же громкие, как в самом начале. — Если кто не помнит или не знает, о чем я, позвольте пару слов. Мы все сегодня здесь, чтобы своими глазами увидеть полет мыслей самых непревзойденных модных гениев, которые каждый год заставляют нас мучительно отсчитывать дни и минуты, дорогие друзья! Нет-нет-нет, не о Голодных играх сейчас речь, еще не время! — Цезарь смотрит на свои наручные часы, вызывая в зале смех. — Я уже успел пообщаться с некоторыми дизайнерами и стилистами, и, уверяю вас, они обещают нечто незабываемое! К сожалению, мне они так и не решились показать ни одну модель… — он состраивает расстроенный вид, и зал хором издает сопереживающий вздох. — Но! Я абсолютно уверен, что Восьмой дистрикт в очередной раз порадовал их великолепнейшими тканями, результат работы с которыми мы увидим уже через считанные минуты! И я не могу дождаться того момента, когда модели пойдут по этому подиуму, — он вдохновленно машет от себя в направлении длинного подиума, — и мы снова получим шанс быть пораженными эстетикой и мастерством их капитолийских создателей! Кстати… не могу не отметить: сегодня нас почтили присутствием Главный распорядитель Голодных игр Сенека Крейн и его очаровательная спутница, победительница Семьдесят четвертых Игр Китнисс Эвердин! — Цезарь взмахивает в их сторону. Крейн кивает для очередного приветствия, Китнисс, всегда застывавшая перед камерами, пытается счастливо улыбнуться, пока их показывают на одном из огромных экранов. — Уверен, мы просто на семьдесят шестом небе от счастья, ожидая грандиозное шоу! Ну на каком небе мы можем быть в год проведения Семьдесят шестых Голодных Игр, да?! Ха-ха! Зал смеется и снова аплодирует. — Итак, дамы и господа! Мы начинаем! Эстель Сильбер! Свет повсюду полностью гаснет, а потом вспыхивает с новой силой так, что Китнисс приходится зажмуриться на несколько секунд. Она открывает глаза и видит модель, всю покрытую тонкой сверкающей паутиной из золота и бриллиантов. На ее голове возвышается непонятное сооружение, не менее блестящее, а за спиной — конструкция, которая по форме напоминает огромный хвост павлина. Модель, не убирая рук с бедер, начинает медленно идти по подиуму под плавную мелодию. Высокие шпильки, которые бы не оставили Китнисс надежды даже на три шага и тут же отправили бы ее на пол, модели ничуть не мешают. Несложно представить, с какими ухмылками посматривали бы капитолийцы на синяки на ее коленях… Модели идут одна за другой, и Китнисс теряется в их многообразии и блеске. Едва ли она запомнила хотя бы одну из них. Эстель Сильбера сменяет другой дизайнер, модели от которого смешались в очередное капитолийское безумство. Вопрос, как вообще в таком можно передвигаться, теперь, скорее всего, будет ее мучить еще много времени. Невероятная обувь на изогнутых каблуках в которой можно было только лежать, но никак не ходить по глянцевому подиуму. Сумасшедшие головные уборы, вызвавшие бы у Хеймитча приступ нервного смеха. Платья, которые на первый взгляд так не назовешь, если увидишь их отдельно от человека. Макияж, стирающий все черты лица и рисующий что-то фантастическое, нечеловеческое и до жути странное. Цвет кожи тоже не оставлен без внимания: все цвета, все оттенки и самые немыслимые блестящие покрытия. И разве с волосами можно сделать нечто подобное? Или нарисовать такое на ногтях? Теперь Китнисс понимает, почему Эффи надолго выпадает из диалога, впрочем, такое здесь бывает часто и со многими: один образ можно рассматривать часами, вылавливая детали и оттенки. И сейчас, по всей видимости, тот самый момент, когда переливающиеся и тихо шуршащие одежды полностью захватывают внимание. Капитолийцы поглощены показом, что она ловит на себе чей-то взгляд. Репортеры не дремлют: то и дело напротив нее и Крейна по ту сторону подиума щелкает фотоаппарат с ужасающей вспышкой. На огромных экранах по обе стороны от подиума не забывают на несколько секунд сосредоточить внимание на Крейне и его победительнице. Китнисс удается счастливо улыбнуться, когда мимо проходит одна из моделей, — чтобы увидели сразу все. Крейна эти экраны не волнуют совершенно, он невозмутим и даже иногда поглядывает на моделей, хоть и, скорее, машинально. Вопрос о необходимости высокой моды как-то поставил Эффи в тупик. «Что за вопросы, дорогая? Как «зачем нужна?». Под взмахи ярких накладных ресниц Китнисс безразлично пожимает плечами. Здесь не всегда могут найти ответ на вопрос о необходимости самого необходимого. «Это же красиво! — качает головой Эффи. — Это же полное раскрытие фантазии дизайнера, его мир, его искусство, Китнисс!». Ничего вразумительного. Цезарь снова выбегает на подиум, благодаря тех, кто создал все великолепие. — А сейчас, как говорят, «на десерт», припасено кое-что, что заинтригует нас всех сразу же, как я назову имя того, кто подарил нам… Огненную Китнисс! У Китнисс перехватывает дыхание. За всеми волнениями и неумелыми попытками казаться счастливой от возможности побывать на показе она совершенно забыла, что Цинна тоже будет здесь. — Китнисс, дорогая, можно тебя на пару секунд? — Цезарь по подиуму подбегает к ней, снова сосредотачивая на ней все камеры зала, и она вынуждена встать под общие аплодисменты. Цезарь помогает ей взобраться на подиум и ведет к его началу. Она боится поскользнуться на гладкой поверхности и почти семенит рядом с ним, стараясь на всякий случай не наступать на каблуки. Наконец, они останавливаются, и Цезарь поворачивает ее к зрителям. Зал огромен. Все присутствующие в сумраке, и только они двое стоят в ярком свете софитов. Это немного смущает. Это как интервью перед Играми. Только бы сейчас нервы не подвели ее и не выдали что-то лишнее. — Моя дорогая, на тебе сейчас платье из последней коллекции Цинны, сшитое по эксклюзивному дизайну! И я считаю, и все со мной согласятся, что ты будешь замечательным предисловием для его коллекции! Вы только посмотрите, какая красота! А тебе оно как, дорогая? — Просто восхитительно! — она пытается немного скопировать интонации Эффи. — Я его обожаю! — Цинну или платье? — смеется Цезарь вместе со всеми. — И Цинну, и платье! — Китнисс улыбается ему с напрасной надеждой, что к завтрашнему утру о ней на сцене никто не вспомнит. — Думаю, ему будет приятно, если во время объявления его показа ты будешь стоять рядом со мной. Итак, дамы и господа! Цинна Вог! — торжественно объявляет Цезарь, и взяв Китнисс за руку, ведет ее обратно к ее месту. — А сейчас я попрошу организаторов не выключать свет еще несколько секунд! — говорит он, вызывая у зала приступ смеха. — Мне надо вернуть Китнисс мистеру Крейну! Крейн помогает ей спуститься к сидениям, и Цезарь убегает к началу подиума. — Все, можете выключать! — говорит он, приближаясь к кулисам и снова заставляя пестрый зал улыбаться. Коллекция Цинны — вне всякой конкуренции. Такой роскоши в простоте здесь не увидишь, это для Капитолия может считаться поистине открытием. Сноу не опасается, что ему начнут задавать вопросы, почему самого популярного уже второй год дизайнера еще никак не отметили? Цинна ни за что не обвинит ее, но все равно Китнисс не оставляет преследовавший ее оттенок вины. Последних моделей она пропускает, с нетерпением смотря в сторону кулис. Еще совсем немного — и выбежавший на подиум Цинна кланяется и посылает залу воздушный поцелуй. Зал беснуется, только лишь Крейн и Китнисс не разделяют всеобщего восторга. Китнисс совсем не хочется прыгать от счастья, она только не сводит взгляд с Цинны, который нашел ее в зале в самую первую секунду. Хорошо она поздравит его с выходом новой коллекции, на глазах у всех рассекая под руку с Главным распорядителем… Крейн бесстрастно взирает на Цинну, ничем не выдавая желания покинуть шоу еще до того, как было произнесено имя его бывшего друга. Китнисс провожает взглядом Цинну до того момента, как он скрывается из виду за кулисами и обращает внимание на окружающих только тогда, когда Цезарь напоследок желает всем приятного продолжения вечера, и в зале поднимается возбужденный гул. — Я буду у стола с фисташковыми капкейками, — говорит Крейну Грайнт. — Цецелия там точно не появится — она ненавидит фисташки. Он исчезает в разноцветной толпе, а Крейн ведет ее к одному из столов. — Час и сорок минут вы продержались, — он подает ей бокал с вином. — Не так сложно все оказалось, правда? — Это еще не конец, — мрачно отвечает Китнисс. Как же все здесь бесполезно… В дистрикте она бы в это время чинила пальто Прим под горящей свечой или помогала маме распределить лекарственные растения для новых настоек. Или планировала бы, в какие места в лесу они с Гейлом могут пойти завтра с утра. Любое ее занятие в Двенадцатом было во много раз полезнее того, чем она занята сейчас. То есть, ничем. Вечер не будет самым худшим, если Альбарнс не решит заговорить с ней. — Мистер Крейн, Китнисс, — к ним подплывает радостно-возбужденная Эффи, — какой великолепный вечер, не так ли? — Мисс Тринкет, — Крейн целует ее руку, Эффи остается в диком восторге. — Нам и впрямь понравилось, в особенности, Китнисс. — Я и не сомневалась, моя дорогая! Впечатления на первом показе — самые яркие! — кивает Эффи. — Через два стола от нас Цицерон Ратронст демонстрирует мастер-класс по моментальному созданию образа, тебе должно быть интересно. — Действительно, развлекитесь немного, — Крейн подталкивает Китнисс к Эффи. К ним подходит Лаберий Брин, и план по бесцельному просмотру умений какого-то Цицерона уже не выглядит таким неудачным.

***

— … Крепим локон здесь и здесь. И вот, не больше десяти минут, а вы выглядите прилично перед внезапным приходом гостей! — радостно повествует Цицерон в окружении капитолиек. — Но я прошу вас всегда предупреждать о своем визите накануне! Капитолийки с улыбками оживляются и наперебой начинают задавать вопросы. — Он гений, — вздыхает Эффи. — Если попросишь мистера Крейна, он сможет организовать тебе внеочередную консультацию у Цицерона. Я тебе так завидую, Китнисс… — А как твой ремонт? — спрашивает Китнисс, лишь бы только отвлечься от причин зависти к ней, и ставит свой бокал с нетронутым вином на ближайший стол. — О, превосходно! Мистер Крейн умеет загладить свою вину после того, как назвал меня… а, не важно. Главное, тренд на заказанные обои и паркет продлится достаточно долго, и мне не придется задумываться о новых через полтора года. Великие Основатели, посмотри туда, — Эффи слегка кивает направо. — Вон, в блестящем синем платье — моя знакомая. Не представляю, как она смогла пробраться сюда. Наверное, дружна с кем-то из ассистентов дизайнеров. Представляешь, у нее невероятное множество кредитов, и как она будет их выплачивать — одному Римменхейму известно. — Кредитов? — переспрашивает Китнисс. Капитолийцы всегда виделись ей теми людьми, которые если и имеют долги, то только связанные с бизнесом. В столице всегда следуют моде, и на самое необходимое уж здесь деньги быть должны. — Середина среднего класса тоже хочет соответствовать, порой бывает сложно, если нет влиятельного покровителя. Ну ты же видела эти магазины на первых этажах жилых домов? Такие не открывают в центре. Там продают одну безвкусицу из прошлогодних коллекций. Видимо, юбка от ее платья как раз оттуда, — Эффи неодобрительно качает головой. — И это на самом важном показе года! Сколько разговоров будет… Сложно понять общество, в котором критерий выживаемости — правильная юбка. На тех улицах, где продавались «неправильные» юбки, Китнисс бывать не приходилось. Почитатели не выпускают ее из самого центра Капитолия, одна она никогда не решится на прогулку. Китнисс еще раз смотрит на девушку, которую не одобряет Эффи. Капитолий не щадит даже своих жителей. И здесь есть те, кто отказывает себе во всем, но только лишь для того, чтобы остаться существующим для окружения. Она отвлекается от галдящей толпы только на полсекунды, но успевает заметить Альбарнса и неосторожно встретиться с ним взглядом. Эффи увлеченно слушает следующий совет от Цицерона, а Китнисс делает шаг назад. Было бы слишком малодушно скрыться где-то в коридорах Форума, чтобы избежать разговора, но геройствовать нет никакого желания. Еще шаг назад, пульс учащается. Для успокоения приходится взять какой-то коктейль в бокале на высокой ножке из прозрачных бусин со столика, который она успела задеть. Альбарнс медленно продвигается к ней сквозь толпу, и сейчас лучше было бы найти Крейна, чтобы скинуть на него заботу о заместителе министра, но панически лавировать между множеством капитолийцев хочется меньше всего. Недалеко от места презентации коридор, ведущий в приватные кабинеты. Китнисс старается выглядеть непринужденно и отпивает из бокала с коктейлем. Ей приходится улыбнуться проходившим мимо парочкам капитолийцев, проскользнуть в коридор и замереть в темноте после первого же поворота. Неторопливые шаги заглушают негромкую музыку, она вжимается в стену в тающей надежде, что так ее не найдут. Зря она не пошла искать Крейна, здесь Альбарнс от нее не отстанет. От волнения подступает тошнота, Китнисс толкает ближайшую дверь и замирает. В полумраке блондинка, стоя на разложенном диване на четвереньках, удовлетворяет ртом незнакомого Китнисс и, очевидно, богатого клиента. Сзади ее держит за бедра другой и с тяжелым дыханием рывками входит в нее. Серебристое скомканное платье лежит на полу недалеко от входа. В блондинке Китнисс узнает Кашмиру, от ступора замирает на секунду и пятится назад. Кажется, они ее не заметили. Кажется, она и не пытается закрыть дверь тихо. Кажется, от этого вида, который должен быть совсем привычным для нее, ей совсем плохо. Китнисс останавливает противоположная стена, и она резко сгибается вдвое. Ее тошнит, потом еще раз. На глазах слезы от напряжения, на лбу выступает пот, из бокала выливаются остатки коктейля. Она кашляет, упирается ладонями в колени, чтобы прийти в себя и выровнить дыхание. Здесь уже давно должен быть Альбарнс, чтобы увидеть одну из многих унизительных сцен в ее жизни. Китнисс поворачивает голову в направлении выхода из коридора. Никого нет, слышны отдаленные разговоры и смех. Почему он не пошел за ней? Или ждет у выхода? Голоса в конце коридора. Кто-то пьяный в темноте никак не может остановиться и хочет продолжения развлечений прямо здесь. Китнисс глубоко вздыхает с мыслью о том, что здесь тоже нельзя оставаться. Альбарнс не станет слишком уж приставать к ней с разговорами, не надо было ей поддаваться своей панике и убегать сюда, где активно занята делом Кашмира. Слышно, как парочка в конце коридора решает вернуться в основной зал Форума, Китнисс с сожалением отталкивается от поддерживающей ее стены и осторожно подходит к выходу. Капитолийцы увлечены какой-то очередной презентацией около одного из ближайших столиков. Она подходит к тому, рядом с которым стоит глициния. Ни Крейна, ни Альбарнса поблизости нет. Можно не сомневаться, после показа ее ждет еще одна лекция, и не только от Крейна, но и от Эффи. Если они вдвоем и хором начнут лезть в ее голову с наставлениями… — Привет, красавица! — кто-то дотрагивается до ее плеча, Китнисс вздрагивает всем телом и оглядывается. Финник искренне улыбается ей, наряженный в нежно-бирюзовый атласный костюм, который очень ему идет. — Давно ты переняла здешние привычки? — спрашивает он и кивает на пустой бокал, все еще зажатый в ее руке. — Ты про коктейль? — она моментально расслабляется и посылает ему ответную улыбку. — Коктейль? В такие бокалы обычно наливают «лекарство от сытости», — сообщает Финник, готовый рассмеяться, — чтобы никто не перепутал. — Как смешно, — Китнисс хочет сказать с оттенком скептицизма, но и сама почти смеется. Она со стуком ставит бокал на стол. — С кем ты здесь? — Разве я не могу посетить данное чудесное мероприятие добровольно? — наигранно удивляется он. — Ладно, я с Ларцией Викерс, с женой ректора Университета. Он такое посещать не любит. — Счастливый… — Китнисс завидует ректору, которого никто против его воли не сможет выгнать на подобные сборища. — А что Архитектор? — А что он? — Рад твоему возвращению? — Думаю, скоро он закатит в честь этого вечеринку и пригласит всех, кого знает, — отшучивается она. — И Орден свой напялит? — Обязательно, — Китнисс смеется, и к ним тут же подбегает фотограф, чтобы наградить несколькими вспышками. Здесь ее улыбка самая искренняя, никакому Крейну не надо напоминать ей улыбаться. Финник с заговорщическим видом подзывает фотографа и выдает ему место, где может находиться Ларция Викерс в компании со своим бывшим одноклассником. Фотограф заинтересованно кивает и скрывается в толпе. Китнисс обводит взглядом ту часть огромного Форума, которую только может охватить. Модели, участвовавшие в показе, вышли из гримерок к гостям, и это ненадолго отвлечет всех от победителей Игр. — Тебе надо учиться спроваживать их, — говорит он, беря с подноса конфету. — А то не отстанут, пока не уедешь. Упоминание Ордена переносит ее в недавний вечер, и она заново вспоминает. Про бункер, про странное состояние советника, когда Финник был у него. И про свои успокоившиеся в последние дни подозрения о Тринадцатом. Слишком уж много — целых двое — влиятельных капитолийцев из верхушки упомянули его. Цезарь советовал ей не вмешиваться. Он среди этих людей всю жизнь и не посоветует что-то сомнительное. Нежданное ощущение появляется на считанные секунды. Тогда, на открытии арены Третьей Бойни, Финник говорил про награду Крейна как про то, с чем переборщил Сноу — одни Игры того не стоят, слишком мелко. Теперь ей кажется, будто Финник пытался вмешаться туда, где находится только лично ее, затронуть то, что прячет она, а не Крейн, хочет вынести это для всех и лишить ее спокойствия. Ощущение пропадает и оставляет неприятный оттенок. — Вернись к нам, Китнисс, — Финник протягивает ей шоколадную конфету в виде земляники. Она отвлеклась и провалилась в свои мысли, зал пропал, зато появилось тягостное волнение, непонятно откуда взявшееся. Она берет конфету, Финник выглядит озадаченным. — Прости, кажется, я еще не отошла от «лекарства от сытости». Мне надо найти Эффи, она и так устроит мне разнос из-за того, что я сбежала с презентации. — Цицерона выдержит не каждый, — с напускной серьезностью кивает Финник. — Попроси Архитектора съездить в «Кристалл», я там часто бываю. — Да… обязательно, — Китнисс улыбается ему еще раз прежде чем снова оказаться в блестящей и яркой толпе. Кто-то дотрагивается до ее спины, трогает ее за руку, в полусекундном объятии обвивает талию. Крейн не мог забыть ее здесь. Где он сейчас? Развлекается с какой-то моделью? Или Эффи смогла утащить его в ВИП-кабинет, чтобы показать, как сильно она скучала? Нет, для этого надо будет портить прическу. Она хочет отвлечь себя любыми мыслями, чтобы не чувствовать комок в горле. Прошло ли действие «лекарства от сытости»? Хороша же она будет, когда ее снимут вот так… С другой стороны, это отвернет от нее много поклонников… — Вот ты где! — Эффи пробирается к ней через пару пышных коротких юбок. — Тебя уже все обыскались, — она переходит на гневный полушепот. — Как неприлично сбегать от меня, ничего не сказав! Мистер Крейн волнуется, я в ужасе, Цинна с минуты на минуту хочет сам пойти искать тебя! А ведь сегодня показ его коллекции, ты подставить его хочешь?! Если представить, что Крейн волнуется за нее, то можно рассмеяться. Но сейчас, смотря на Эффи в тихой ярости, ни смеяться, ни улыбаться не хочется. Когда она снова окажется в пентхаусе, ее все-таки ждет лекция в сочетании с безразличным взглядом и сомнениями в ее интеллекте. Может, он хотя бы на Эффи не станет срываться? — Что с твоим макияжем? — она ведет Китнисс сквозь толпу и останавливается, достав шелковый платок. — Тебя будут фотографировать, что с тушью? Эффи аккуратно протирает едва видимые отпечатки туши на нижнем веке, которые точно не заметит ни одна камера. — Идем, тебя уже ждут. Когда-нибудь это закончится. Эффи легко подталкивает ее к Крейну, рядом с которым стоит Цинна, несколько моделей в его коллекции и еще несколько капитолийцев, пришедших в восторг от ее появления. Она счастлива видеть Цинну, под умиленные возгласы капитолийцев они обнимаются, окруженные вспышками фотографов. — Рад, что ты пришла, — тихо говорит он ей за секунду до того, как разорвать объятия. — Сейчас сфотографируем самый успешный проект вместе с Цинной, потом — короткое интервью, — командует какой-то капитолиец. Слова про проект не нравятся ни Крейну, ни самой Китнисс, но ей не до этого. Она счастлива быть рядом со своим любимым стилистом и, кажется, будто преображается весь Форум. Она здесь не одна, остальное уходит вместе с ее страхами и паникой. — Вон в ту камеру, мисс Эвердин, — Крейн указывает ей в нужную сторону, когда она отвлекается от всего окружения и, наверное, от радости выглядит совсем растерянной среди красок и блеска. Где-то недалеко слышны возгласы, кто-то просит позвать врача. Крейн дает знак фотографу остановиться. Толпа расступается, охая и переглядываясь. Это Альбарнс. Он согнулся над одним из столов, его кашель почти не слышен, но видно, как его кровь разлетается по ближайшему подносу с закусками. Он хрипит и с усилием поворачивает голову. Их взгляды встречаются второй раз за вечер, но сейчас Китнисс не может отвернуться. Его лицо багровеет, он кашляет еще раз и падает на колени. Половину скатерти Альбарнс тащит вслед за собой, бьются бокалы, за ними летят дорогие закуски. Кто-то в толпе изображает не совсем правдоподобный полуобморок. Почти неслышный удар тела о мраморную плитку пола, и тяжелое дыхание перестает быть слышимым. — Отведи ее в мою машину, — тихо говорит Крейн Цинне за секунду до того, как тихий шепот перерастет в панику.

***

Китнисс с ногами забирается на диван — пусть сейчас почти полночь, но в Капитолии мало кто спит, как в тот день, когда автомобиль бывшего советника президента упал с моста в реку. На большом экране взволнованный Цезарь говорит о том, что этот показ точно никто и никогда не забудет. Далее показывают несколько кадров с Альбарнсом. Несколько гостей показа, чуть не плача, дают короткие интервью, после Цезарь говорит, что миротворцы и прибывшая прокуратура просят всех покинуть Форум. — К сожалению, журналистов требование тоже касается, — вздыхает перед камерой Цезарь. — Что ж, мы ждем свежих новостей, чтобы в кратчайшие сроки пересказать вам все подробности! С вами был Цезарь Фликерман, еще увидимся. Его нежно-фиалковые волосы и блестящий костюм такого же оттенка сильно контрастируют с общей атмосферой и новостями. — Еще не спите? — Крейн подходит к ней впервые за час после их возвращения. Все это время он разговаривал с кем-то по телефону и даже не успел снять пиджак. — Не хочется, — Китнисс качает головой. — Это вы сделали? — Что сделал? — он медленно обходит диван и садится недалеко от нее. — С Альбарнсом. — Китнисс, за кого вы меня принимаете? Я же сегодня ничего не сделал, чтобы заслужить такое оскорбление, — Крейн говорит устало и совсем беззлобно, словно она спросила у него не про убийство в его исполнении, а про модные туфли. — Он вызывал меня к себе, хотел узнать… — Он много кому успел надоесть. Так было решено, — он секундным взглядом указывает наверх, и становится ясно, что Альбарнс перешел дорогу не только Главному распорядителю. — Я же всегда был на виду… — И в окружении моделей? — Точно, — Крейн подзывает безгласую и приказывает принести коньяк. Это все теперь видится таким привычным и домашним, что появляется что-то похожее на чувство защищенности. Они сейчас наверху, а там внизу врачи берут пробы крови Альбарнса, следствие выдвигает версии, журналисты придумывают любые способы, лишь бы разузнать о ходе расследования хоть что-то. Тихо только здесь. — Видите, я его не травил. Но никто не говорил, что я не был в курсе. Безгласая приносит коньяк, Китнисс сразу замечает два бокала. Она ненавидит коньяк. — Он не нравился нам обоим, — Крейн протягивает ей бокал с коньяком. — Теперь у нас есть еще больше общего. — Мне обязательно пить это? — она нехотя берет бокал и морщится уже от одного едва уловимого аромата. — К утру протрезвеете, — он веселее, чем обычно, поэтому не стоит играть в лотерею. Китнисс с усилием делает один глоток, зажмуривается и глотает. Так же отвратительно, как в первый раз. Когда она открывает глаза, то видит перед собой небольшую коробку с шоколадными конфетами. Она засовывает в рот сразу две, чтобы заглушить мерзкое послевкусие. — Ну, как вам показ? — Странно, — отвечает она, еще не до конца прожевав конфеты. — Было много перьев, блеска и страшных шпилек. Мне понравилась только коллекция Цинны. Наверное, им всем обидно, что говорить будут только про Альбарнса. — Сегодняшний показ войдет в историю, а модели с него будут стоить гораздо больше, чем могли бы. И, раз мы не опечалены произошедшим событием, то предлагаю сменить тему. — Крейн немного отпивает из бокала и ставит его на журнальный стол. — Вам не кажется, что нам давно пора подружиться? Ведь, как показал нынешний вечер, у нас единая цель. — Ваши Игры? — Китнисс берет еще одну конфету, чтобы чем-то занять себя во время нежданной темы об их дружбе. — Вовсе нет. Выживание, Китнисс. Вы стараетесь не подставить и не выбесить меня, а я делаю все от меня зависящее, чтобы облегчить вам жизнь здесь. — В чем подвох? Вы продаете меня, а такие, как я, с сутенерами не дружат, а… — Нет, Китнисс. Я клиент. А сутенер… — он вновь на секунду указывает взглядом наверх. — Разве мое предложение не облегчит вам жизнь? Китнисс смотрит перед собой. Телевизор в это время показывает, как вышагивает по подиуму модель, а внизу экрана на красной полосе ползут белые буквы об отравлении заместителя министра. Кому она доверилась настолько, чтобы считать своим другом? Только Гейлу, который успел отвернуться от нее сразу, как только увидел ее в дизайнерском платье по телевизору. Да, она говорила, как ей повезло остаться в Капитолии, какая это честь, а каждое слово сопровождала улыбка. И так из раза в раз, пока он не совершил глупость зимой. Жив ли он? Помогли ему мама и Прим? Она обижена и одновременно понимает его боль и ненависть к ней. В лесу она говорила ему о Капитолии совершенно другое. Кто еще? Мадж Андерси. Общались в школе, теми самыми подругами, которые шепотом пересказывают друг другу секреты и сплетни, они так и не стали. У них слишком разный статус, никто и предположить бы не смог, что их проблемы когда-нибудь станут общими. Дочери мэра не надо думать о завтраке на следующее утро. Что говорить о Крейне, который, не глядя, тратит больше трех миллионов в неделю, и это только на нее одну? Но реальность складывается так абсурдно, что у нее с ним есть больше общего, чем с Мадж. Им приходится выживать здесь, под присмотром Сноу, чего в компании с дочерью мэра просто не могло бы случиться. Станут ли они от этого друзьями? Нет, его мир по-прежнему слишком далек от нее и не станет ближе никогда. Но, может, это тот самый момент, когда надо поступить эгоистично, и подумать о себе? Влиятельный человек, который сможет оградить ее от безумных идей фанатов, лишним в ее жизни не будет. Пусть совесть кричит ей о том, что она снова предает саму себя, но она устала. — Как будто у меня есть выбор… — Как будто Главный распорядитель делает такие предложения каждый день. — А почему раньше не решились? — Такое надо заслужить, моя дорогая. Раньше я получал от вас только взгляд ненависти и унылый вид при словах «выходим в свет», но последние события показали, что не все настолько безнадежно, как я опасался. Ставлю на то, что вы бы сдали меня Альбарнсу в мае прошлого года, если бы представился такой случай. — Нет. — Кого вы обманываете, Китнисс? — Не сдала бы, — тверже повторяет она. — Мне еще тогда нравились выходные, даже если к ним прилагались вы. Я думала, это понятно. Особенно с моим… расписанием. Эти слова даются ей не так легко, как она ждала. В тот период она все еще боролась с собой, если не изо всех сил, то гораздо больше, чем сейчас. Ей все еще больно от того, что она расслабилась. Но еще больнее представлять, что было бы с ней, если бы она не перестала отгораживаться от всего вокруг, лишь бы не потерять прошлую себя. — Ладно, давайте попробуем, — закатив глаза, говорит она. Не верится, что ей пришлось такое сказать, но в предложении пока не видно ничего очевидно подозрительного. Скорее всего, к утру она поймет, где просчиталась и в чем именно совершила ошибку. Но и положением Крейна тоже можно пользоваться. Делает же сейчас Эффи свой ремонт. — Сейчас не время быть такой мрачной, — говорит Крейн достает из кармана пиджака конверт и подает его Китнисс. — Что это? — Мне лень пересказывать, что в нем, разберетесь сами. Китнисс берет конверт и через три секунды невольно ахает, когда видит фотографию. Она жадно всматривается в нее, как будто сейчас отнимут. В ее доме в Двенадцатом, оказывается, такой большой камин. На нем видна фотография ее отца, которую он делал, когда Китнисс только исполнилось четырнадцать. Мама и Прим одеты в платья и теплые кардиганы. Значит, их фотографировали зимой. Наверное, фотографировал Гейл. Может, он все-таки жив? Или это было в начале декабря? Лютик все так же недоволен ею. На обороте она видит слова, написанные почерком Прим «Мы тебя любим!», и глаза начинают наполняться слезами. — Откуда он у вас? — Передала ваша сестра. В тот вечер я был в Двенадцатом, разговаривал с вашей семьей на одну интересную и важную тему. — Какую? — настороженно спрашивает Китнисс. Она подрагивающей рукой смахивает слезы в предчувствии того, что ей не сможет понравиться. — О вашем будущем. Согласитесь, такая длительная разлука может огорчать. А для общественности и вовсе выглядит некрасиво, — он снова берет бокал с коньяком и делает глоток. — Учитывая это, президент принял решение, что их переезд в Капитолий будет лучшим вариантом для всех. После этих слов Китнисс кажется, что она оглохла. Не может быть такой тишины, в которой слышно только как бьет в уши пульс. Она замирает и бесконечно повторяет про себя услышанные слова «Их переезд в Капитолий». Слова наслаиваются друг на друга, перерастая в неразборчивый гул. — Что?.. — Надеюсь, теперь одна из ваших проблем останется в прошлом. Уверен, им здесь понравится, а вы теперь не будете одиноки, — Крейн допивает коньяк, отдает стакан безгласой и жестом прогоняет ее. Китнисс смотрит на него, словно он не мог сказать этих слов. Кто угодно, только не он. Она поставила бы на Хеймитча. Или на официальное объявление по телевидению или в журнале. Человек, который привел ее в этот город, чтобы она никогда не вернулась к своей семье, теперь говорит, что они снова будут вместе. Что могло произойти? Что они все опять потребуют от нее? Это очередная ловушка, никто не приедет. Капитолий любит потешить иллюзиями, правда, потом быстро показывает реальность. Так уже было после ее победы, но до того, как она узнала, что никогда не вернется домой. После коронации Игры так и не завершились, и теперь снова… — Они приедут после Тура победителя, двадцать пятого февраля, — невозмутимо говорит Крейн, видимо, не дождавшись ожидаемой реакции. Что он хотел? Чтобы она, как наивная дурочка, со слезами радости и благодарности бросилась ему на шею? Ожидание, достойное капитолийских сериалов. — С чего бы такая милость? — спрашивает Китнисс, и даже она слышит с своем голосе враждебный оттенок. — Так вы не рады? — Крейн приподнимает брови в удивлении, непонятно, искреннем или нет. — Сноу вряд ли волнует, насколько я счастлива, находясь здесь. Что вам всем опять надо? Я все делаю, как он хочет. Теперь он вот так решил поиграть со мной?! И вам, наверное, это тоже нравится? — Не хотите — не верьте, дело ваше. Только не забудьте освободить двадцать пятое число — вам будет не до почитателей. Безразличный тон Крейна ее бесит. Она к нему, казалось, уже привыкла, но такие розыгрыши — слишком даже для… Нет, не для него. Она делает глубокий вздох, чтобы как-то привести в порядок роящиеся мысли. Ничего не получается, в голову лезет много лишнего, а поверх всего — как они снова пытаются ударить в самое близкое, что у нее есть. Неужели они правда верят, что она дура, чтобы поверить и на следующий день еще счастливее улыбаться на камеру? И даже если Крейн говорит правду, мама и Прим будут в близости от этих… Чему ей радоваться, если они будут под постоянным прицелом? Они узнают о ее жизни всю правду, и как после такого ей суметь сказать им хоть слово? Иногда кажется, что их спокойствие важнее, даже чем регулярные встречи. — И что мне надо сделать в честь этого? — сдавленным голосом спрашивает она. — Ничего, Китнисс, — Крейн встает с дивана, обходит его и на секунду останавливается прямо за ней. — Вы уже сделали.