Арены Архитектора

Стоя в лифте Распорядительского центра, Сенека наблюдает, как за стеклянной стеной справа уносится вниз проспект Римменхейма, как все меньше становятся автомобили и яркие пешеходы. Привычка осталась еще с раннего детства, аттракцион перестал быть аттракционом, но Сенека так и не отказался от нее перед началом рабочего дня. Даже после слов отца о том, что солидный человек не отвлекается от своих мыслей на то, что запросто может наблюдать ежедневно. Лифт мягко останавливается, и негромкий женский голос из интеркома объявляет о прибытии на тридцать четвертый этаж. Двое миротворцев, стоявших по обе стороны тяжелой металлической двери, сами открывают ее, пока Главный распорядитель еще не успел достать свой электронный пропуск. — Доброе утро, мистер Крейн! — секретарша широко улыбается, встречая его в приемной и вставая из-за стола, демонстрируя облегающую юбку. — Вита, собери мне всех в конференц-зале, — вместо приветствия — легкий кивок. — И принеси кофе. Совсем немного, чтобы прийти в себя. Вчера была аудиенция у президента. Не сказать, что он был в плохом настроении, но все отчеты, которые предоставил Сенека, приглашенный для этого в Розовый сад, вызвали только острожное одобрение. Сенека решил поторопить свою команду с исполнением плана — президент, к сожалению, тоже в курсе быстротечности последнего квартала. Сенека по привычке закатывает рукава в полтора оборота и, расслабленно откинувшись в кресле перед длинным столом, отстраненно поглядывает на верхушки небоскребов на фоне утреннего неба, пока в конференц-зале собираются его подчиненные. — Итак, я знаю, что пятница — у нас неприкосновенный для подобных собраний день, — начинает Сенека, когда все рассаживаются. Видимо, от лишнего напоминания, что начальник помнит об этом, обстановка немного разряжается. — Но наверху от нас требуют к сокращению бюджета добавить и сокращение сроков основного этапа испытаний и как можно ближе подойти к моменту окончательного утверждения движимых автономных объектов. В зал, цокая каблуками, заходит Вита с белой чашкой горячего кофе на блюдце. — Поэтому у нас на повестке дня вопрос: сжатие объемов испытаний утвержденного материала и ресурсы, которые могут быть к этому причислены. Вита ставит перед Сенекой чашку с кофе на блюдце и с гордым видом выполненного долга направляется к выходу. — Но для начала буду рад услышать некоторые имеющиеся у нас итоги, — Сенека машинально вертит в руках маркер от интерактивной доски. — Позвольте, сэр, — Люсия посылает ему вежливый кивок. — По общим итогам на данный момент у нас утверждена арена со всеми объектами и их локацией, оружие — в полной мере, сорок три процента переродков и весь прайс-лист с подарками от спонсоров. — А почему переродков так мало? — спрашивает Сенека, подавив в себе желание повысить голос и заставляя Люсию замолчать. — Переродки из квадратов с F-28 по J-57 пока не могут быть испытаны из-за перераспределения энергии, сэр, — поясняет Тит. — Я слышал об этих квадратах еще на прошлой неделе, вы говорили, что переустановку обратной связи закончите ко вторнику, — маркер в руках Сенеки останавливается под недовольную интонацию. — Я рассчитывал, что в четверг наши объекты уже прогуляются хотя бы по нескольким квадратам… Кто там у нас, кстати? — Ящерицы с тридцатидвухпроцентным геномом человека, — немного тише, чем всегда, отвечает Люсия. Они все поутихли сразу же после первых раздраженных нот в его голосе. Он не часто показывает подчиненным какие бы то ни было эмоции, и сейчас это раздражает его еще сильнее. Напуганная команда хуже команды без фантазии и страсти к Играм. — У нас меньше трех месяцев, господа! И я все еще надеюсь услышать вменяемые предложения по F-28, — напоминает Сенека, наблюдая, как распорядители открывают блокноты с расчетами. — Надо что-то решить уже сегодня, иначе на следующую аудиенцию к президенту будем искать добровольцев, — он делает небольшой круг маркером в воздухе в сторону подчиненных. — Или я принесу жатвенный шар… Капитолийское пятничное утро никогда не располагает к работе. Сенека отпивает глоток кофе, пока распорядители пытаются решить хотя бы одну из задач. Квадраты никак не желают выстраиваться ни в одну модель, хотя первоначальную идею на той территории Сенека мог бы с легкостью назвать блестяще разработанной, если бы не ограниченное финансирование. Эта тема, помимо всего прочего, бьет по мозгу почти год, и он душит в себе желание запустить маркером в проекционный экран рядом со своим креслом. Однако, маркер остается в его руках, и Сенека лишь обводит зал мрачным взглядом. — Сэр, если по разворотной отправить энергию к Рогу, пока еще не установили трибуны, законсервировать ее там, оставив только первый уровень… — Тит говорит и говорит, иногда прерываясь на споры с другими распорядителями. Он достает из папки чертежи, на которые безотрывно и с уже включенным энтузиазмом, а Сенека — лениво, смотрят все присутствующие. Хор голосов, которые по ходу споров, становятся все громче, не прерывается ни на секунду. Сенека всегда любил подобную атмосферу, когда можно было наблюдать, насколько увлечены одним делом его подчиненные. Все-таки, есть в таком что-то вдохновляющее и дающее Главному распорядителю право думать о том, что необходимые настроения своей команды создает именно он. Даже несмотря на традиционную напряженность после аудиенций у президента, Сенека не может отказать себе в том, чтобы не вмешиваться в беседу своих подчиненных, а как всегда собирать идеи, акценты, следить за эстетически выверенными мыслями, которые в будущем преобразуются в части нового грандиозного проекта и овации зрителей. Похоже, что его техники всерьез заинтересованы новыми возможностями найти оригинальный выход из обозначенных шефом затруднений. Уже четверо стоят у интерактивной белой доски, почти наглухо зарисовывая ее схемами передвижения энергии, ее разворотами и расположением локаций. Одному из них Сенеке приходится отдать маркер, который он по-прежнему машинально крутил в руках. Фантазия требует простора. Бюджет настаивает на аскетизме. Он не вмешивается в беседы и споры своей команды, только лишь подсчитывает, в сколько ему обойдется та или иная идея, наспех начерченная красным, синим или зеленым маркером. Самая угнетающая часть его работы — подстраивание уже готовых идей под недостаточность финансирования. Столько средств выброшено на историю с Тринадцатым, что впору расплакаться или отдать что-то из собственных средств, лишь бы добиться нужного результата. Сенека ищет некоего успокоения, смотря, как на интерактивной доске появляются новые линии. Конференц-зал, наверно, — единственное место, где он может позволить своим техникам куда больше вольностей, чем всегда. Все-таки, подготовка к Играм — процесс во многом творческий, и Сенека еще в первые дни на своей должности рассудил, что не все ограничения могут быть уместны. Перед прошлыми Играми они умудрились разрисовать даже стены. Но готовилась Бойня, для такого события экономить неприлично. Сенека опускает взгляд на пустую чашку из-под кофе. Сейчас же, несмотря на давление со стороны президента, он не может увлечься рабочим процессом, как подчиненные, и заставляет себя выглядеть хотя бы немного заинтересованным. Возможно, лет девять назад он бы и сам загорелся идеей лишний раз продемонстрировать свои возможности. Но не в этот раз. Не с этой ареной. И не с этим бюджетом. Вита, как всегда, плавно покачивая бедрами в узкой юбке, приносит еще одну чашку крепкого кофе. Сенека невольно задерживает взгляд на ее стройных ногах и, собрав волю, нехотя поворачивает свое кресло в сторону интерактивных досок и дискуссий.

***

Сенека откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Они наконец-то разобрались с квадратами, а тестовые задания и промежуточные характеристики практикантов пришлось перенести на послеобеденное время. Обеденный перерыв позволил ему остаться в тишине своего кабинета. Они наконец-то разобрались с квадратами, а тестовые задания и промежуточные характеристики практикантов, которых обед выгнал из Комнаты управления, пришлось перенести на послеобеденное время. И так каждый год… Не успеешь сообразить, как меняют друг друга модные сезоны, как пройдет лет двадцать. Нежданный неприятный вопрос отвлекает от сегодняшних планов. По приказу президента пришлось поменять местами условия Третьей и Четвертой Бойни. Перед Четвертой трибутов будут выбирать их менторы. Менторы, которые назовут самых сильных или неугодных для дистрикта или них самих. А с этим будут проблемы… Конечно, они подготовят имена сильно заранее, но не в этом дело. Он представляет, как Эвердин выходит на сцену перед Домом правосудия в прямом эфире и становится перед микрофоном. Все камеры направлены на нее, идет секунда за секундой, она молчит. В Комнате управления все ждут его распоряжений, а Сенека не знает, что предпринять, чтобы она заговорила. По всей стране раздается тихий хриплый смех. Он становится громче, и миротворцы уводят Эвердин со сцены, чтобы страна не увидела продолжение ее истерики. Провал. Что дальше? Вызов к президенту, заверения, что он разберется, повторная Жатва? Только с кем, если в Двенадцатом один действующий победитель, а Эбернети отстранен? Вернуть Эбернети? И все равно Эвердин остается в качестве ментора. Два победителя от Двенадцатого дистрикта за двадцать четыре года — слишком неестественно, максимум один. Его и так вполголоса обвиняют в фаворитизме, а при таком сценарии уже начнут кричать. Сенека вздыхает, чувствуя себя идиотом. Еще двадцать четыре года. Будет ли жив президент к тому моменту? Вряд ли. Будет ли он сам жив? И о том, и о другом лучше не думать. Эвердин к тому дню исполнится сорок два, ее состояние явно не улучшится и много чего поменяется, а заблаговременная паника уже стала его привычкой. Если рассуждать спокойно, то Эберенти все еще популярен в Капитолии. Вот только его алкоголизм… У них еще достаточно времени. И начинать лучше сейчас. Неизвестно, что с ним будет через несколько лет, необходимо гарантировать, чтобы он дожил до нужного дня. Удаленность Двенадцатого не способствует легкости задачи, но не тащить же и его в Капитолий. Некоторые проблемы можно решить на расстоянии. — Мистер Крейн, к вам господин Гернар, — раздается голос секретарши из телефона, и Сенека открывает глаза. Какого?.. — Пусть войдет, — отвечает он, скрыв досаду. Гернар входит в кабинет в сопровождении Виты, державшей чашку на блюдце. Сенека с нейтральной полуулыбкой кивает ему на кресло для посетителей. — Ну, и как там эти твои испытания? — Тиберий показательно элегантно садится, берет у секретарши чашку, в которой оказывается чай, и с видом начальника откидывается в кресле. — Пятница, и Гернар в моем кабинете… Что могло случиться? — Сенека выражает свои мысли вслух, так же откинувшись в своем кресле и раздумывая, как бы сделать этот визит покороче. — Сам знаешь. Бюджет катастрофически мал даже для рядовых Игр, все в напряжении. Президент обеспокоен, — добавляет он под старания Сенеки сделать выражение лица хотя бы чуть серьезней. — А, президент выбрал тебя кем-то вроде инспектора, — он приподнимает брови якобы в догадке и замечает, как оскорбился Тиберий, владелец нескольких приисков в Первом, которого Главный распорядитель только что наградил рядовой должностью. — Как хочешь, — Гернар с недовольным видом ставит чашку на стол. — Вообще-то, инициатива моя, хотя президент в некоторой степени имеет привычку прислушиваться к моим словам, в особенности, если дело может касаться наших общих чаяний. Сенека мысленно закатывает глаза на высокопарное выражение и сдерживает смех. — Но вообще, Сенека, — опять надзирательный тон… — не сочти за излишнее вмешательство, я действительно не могу не принять во внимание некоторые… неудобства нынешнего года. — Я уже не обижаюсь, — полушутливо отмахивается Сенека, предчувствуя упоминание и Тринадцатого, и Эвердин, и Лоуфорда, и его ошибки позапрошлых Игр. — С Тринадцатым, конечно, сработало неплохо, но я бы посоветовал поменьше времени уделять Китнисс Эвердин — мне ли не знать, насколько с ней пресно, — сразу два приятных напоминания в одном предложении. Гернар с авторитетным видом облокачивается о подлокотник кресла. Значение последнего слова не успевает дойти до Сенеки, когда Тиберий снова тянется к чашке с чаем. — Кашмира приехала, знаешь? Сенека неопределенно пожимает плечами. К Кашмире он остыл уже лет пять назад и ее посещениями Капитолия интересовался так же, как цветом парика своей секретарши. — К президенту, — поясняет Гернар. — Он, знаешь ли, фригидных не жалует… — он принимает задумчивый вид. — Нет, я, все-таки, никогда тебя не пойму, Крейн. Твои вкусы… Однако, учитывая их, теперь мне действительно ясно, почему президент отдает ее тебе на все выходные. — Эвердин надо «зажечь», иначе у нее ничего не выйдет, — впервые болезненная для Сенеки ассоциация с Семьдесят четвертыми выглядит для него не такой болезненной. — Цинна посоветовал, да? — язвительно спрашивает Гернар с оттенком похабности в голосе. Сенека окидывает его секундным взглядом, стараясь не выругаться. В юности он восхищался распорядителями, в том числе и Тиберием Гернаром. Теперь же каждый год перед ним собирается кучка погрязших в степенности и самолюбовании старых богатых сплетников. Многие из этих почетных граждан имеют доступ к президенту, абсолютно ничего не решая, с солидным видом одобряя каждое его слово и наблюдает за приростом собственных состояний, предварительно наняв управляющего, чтобы скинуть на него все дела по бизнесу. Оценку для каждого трибута приходится вытягивать из них, отвлекаясь на сопровождающие процесс разговоры о размере груди девчонки из Первого, а потом, уже дома, срываясь на безгласых. Их смогла расшевелить только Эвердин в позапрошлом году. Сенека был даже в какой-то степени рад истерике, которая затронула половину распорядителей. Да, на Тиберия, который сам себя почти довел до паники и не стеснялся в выражениях, стоило посмотреть. — Ты уже давно посредственность в таком, Тиберий, — Сенека почти искренне улыбается ему впервые за несколько лет. — Хватит уже разговоров об Эвердин. Зачем пришел? Вид Гернара тут же становится еще более собранным и серьезным. Кашмира уже позабыта. — По правде, у меня есть некая информация о том, что Корнелий Грайнт оказался причастным к делу Ребилина Уолиссона. Ты не слышал от него что-либо подозрительное? Сенека вопросительно чуть приподнимает брови, за секунды стараясь понять, когда Корнелий мог проговориться Тиберию о папке или просто о нескольких сказанных вскользь словах с Хосманном. Идиот. — Не имею понятия. С чего ты взял, что он причастен? — Мило беседовал с Хосманном незадолго до Нового года. Раньше я не придавал этому значения, но недавно мне вспомнилось, как Хосманн за что-то благодарил его, причем, слишком уж эмоционально. Вот я и подумал… — Все собираешь сплетни… — Сенека старается придать тону беззаботность. Пусть Гернар считает, что его это нисколько не беспокоит. — Это не сплетни. Та информация, которую держал при себе Хосманн, пропала, и я подозреваю, у кого она может быть. У твоего недалекого дружка-одноклассника. — Помилуй, Тиберий. Корнелия заботит только развод, сколько из его состояния останется при нем после и нужный оттенок для костюма. Какой из него сторонник заговора? — Самые простые в итоге и оказываются с нежданным сюрпризом. Смею надеяться, что ты присмотришься к нему и задашь несколько наводящих вопросов, пока не стало поздно. — Только не говори мне, что ты уже успел сбегать к президенту со своими подозрениями, — Сенека улыбается, но Гернар вполне представляется ему в приемной президента. И это за секунду до ответа заставляет все внутри упасть вниз. — Еще нет. Но буду вынужден, — Тиберий встает и поправляет на себе жаккардовый пиджак. — На тебе столько держится… Буду признателен, если ты в ближайшие дни потрясешь своего приятеля ради признаний.

***

«… А нужны ли вообще эти дополнительные системы мониторинга энергозатрат?», — Сенека поджигает масло на керамическом подносе с высокими бортами и подносит к огню первый лист. Жаль такие компроматы, но хранить их у себя дальше теперь небезопасно. Он отвлекает себя от разговора с Гернаром результатами совещания и отчетами. Как человек, который имеет не самую приятную обязанность лично отчитываться перед президентом об увеличении бюджета и — что еще страшнее — убеждать его в такой необходимости, он оказывается на стороне тех, кто эту идею поддерживать не спешит. Новая усовершенствованная программа для пульта управления уже давно одобрена и внедрена, но дебаты насчет нее продолжаются до сих пор. Около половины распорядителей настаивают на возвращении некоторых параметров старой программы, уверяя, что с ними сценарий заработает на уровень эффективнее. Сегодня ближе к концу совещания Сенека, позиционирующий себя как руководитель, который прислушивается к тем, кто непосредственно работает с материалом, набрался терпения и выслушал доводы всех, кто захотел высказаться. Высказываний и речей было много, как и, к сожалению, времени. Доводы за и против перекрывали друг друга, и Сенека отстраненно представлял себя, приводившего их на аудиенции президенту. Можно быть уверенным только в том, что президент отметет их так же быстро, как и Сенека — холодный кофе, который позавчера принесла ему дура безгласая. Он бросает очередной лист в огонь на поднос и смотрит на аквариум, вмонтированный во всю длину стены, который установили в его домашнем кабинете неделю назад. Цезарь был автором идеи и по-прежнему считает ее такой же гениальной, как последнюю коллекцию Эстель Сильбера. Просмотр процесса передвижения рыб под водой, по его словам, должен успокаивать, но за эти дни Сенека никакого эффекта не почувствовал… Все-таки, Гернар — скотина. Сенека вздыхает и призывает себя к спокойствию, раз уж с этим не справляются рыбы. С Грайнтом он еще переговорит и заодно заставит выступить с Цецелией единым фронтом в качестве спонсоров на Играх. Пусть расплачивается, если он не в состоянии не подставлять себя и свое окружение. Интересно, что бы сделал президент, если бы у него был подобный одноклассник? Когда последний лист компромата догорает, Сенека опускает руки в карманы брюк и медленно подходит к аквариуму. Аквариум изнутри подсвечивается мягким бледно-голубым светом, в котором плавают специально выведенные перламутровые рыбки. Одна из них, нежно-розового цвета с фиолетовыми прожилками на плавниках, почему-то кажется Сенеке похожей на Эффи. Сегодня к нему должна приехать Эвердин. Они не виделись две недели, и для них двоих понятно, почему. Они негласно договорились, что она проведет прошедшие выходные с матерью и сестрой, никуда не выходя. Тринадцатый долго не отпустит ее, и еще непонятно, что изменилось в их взаимоотношениях. Благодарности президенту за то, что он в очередной раз усложнил ему задачу по выстраиванию доверия с ее стороны. Он специально дал ей выпить, чтобы впечатления оказались смазанными. Возможно, что-то она не помнит, но в общих чертах информации более чем достаточно. — Добрый вечер, — со стороны входа слышен ее негромкий голос. Он сомневался, что она не останется с семьей и в эти выходные. Он бы разрешил. — Не пробовали стучать? — вместо приветствия отвечает Сенека, наблюдая, как рыбка-Тринкет лениво выплывает из водорослей лимонного цвета. — Вы же не скажете Эффи? — из ее взгляда, обращенного только на аквариум, он понимает, что его вопрос интересует ее в самую последнюю очередь. Насчет Тринкет она угадала. Эвердин подходит к аквариуму и становится рядом с Сенекой. Она уже успела переодеться в то шелковое и бесформенное, что осталось от ее прежнего гардероба, конечно, скрывающее любой изгиб. — Зачем вам рыбы? — в выражении ее лица и восхищение, и непонимание. — Я слышал, они должны успокаивать. — Красиво. Но для еды они, наверно, слишком костлявые, мы с Гейлом даже не стали бы смотреть на них, если бы пошли на рыбалку, — Эвердин подходит поближе, касаясь кончиками пальцев гладкой поверхности. Как это похоже на жителей из дальних дистриктов… Пройти мимо эстетики за девятьсот тридцать тысяч, только потому что ее нельзя подать на обед. Он на секунду задерживает взгляд на ее профиле. Она почти вплотную стала к стеклу, прислонив к нему ладони, и выглядит почти умиротворенной. Ему теперь не хочется радовать ее новостью о статье в «The Capitol» о фотосессии с духами и обнаженными фотографиями. Эвердин беззвучно постукивает по стенке аквариума кончиками пальцев, когда какая-нибудь из рыбок подплывает поближе. Занятие бесполезное — ни одно из этих созданий генной инженерии ни на что не реагирует. Сенека сразу же после установки аквариума проверил это тем же способом. Он отходит к столу, чтобы собрать бумаги, пока она приседает, чтобы получше разглядеть рыбку, заплывающую в хромированную полусферу с множеством отверстий разных форм. Такой, как сейчас, Эвердин не показывается здесь никому. Какая ирония. У нее столько поклонников, которые хотели бы знать о ней как можно больше. У Сенеки, наоборот, подобного желания никогда не возникало. Но именно он становится тем, кто вопреки самому себе, каждую неделю наблюдает самую естественную и откровенную Эвердин. Это беспощадно. В журналах до сих пор публикуются статьи об их воссоединении, и в каждой из них — подробности, которые не могли бы быть по определению. У большинства его знакомых есть интеллект, чтобы не спрашивать его, насколько это правда. Удачей можно считать то, что громкие сплетни о нем никогда не перекрывают восторгов по поводу его работы — обратное выглядело бы оскорбительным. — А вон та похожа на Эффи, — все так же негромко замечает Эвердин. — У Эффи есть парик такого же цвета. Она еще недолго провожает взглядом «двойника» Тринкет, а потом становится на цыпочки, когда видит желто-оранжевую. Почему на ней всегда что-то бесформенное? Сенека собирает бумаги в стопку и отправляет их в сейф, встроенный в противоположной от аквариума стене. Пошел двенадцатый час, и не будет совсем лишним оставить сегодняшний день с Тиберием, бюджетом, практикантами и Хосманном позади. Он зовет безгласую, чтобы она выбросила пепел от сгоревшего компромата. — Китнисс, вы остаетесь здесь? Я иду спать. — А… можно я посплю сегодня у вас?

***

Она произносит просьбу почти спонтанно для самой себя. После того вечера и рассказа Крейна о том, как он разработал план по уничтожению Тринадцатого дистрикта, она не представляла, как переступит порог его квартиры. Словно здесь теперь находится бункер Тринадцатого дистрикта с телами людей, убитых искусственным вирусом. В груди подскочила секундная паника, когда безгласая открывала дверь. Тела должны были потоком вывалиться прямо на нее из двери — разве не такая теперь у нее будет реальность? У них всех? Это же апартаменты Главного распорядителя, и, раз арены никак не присутствуют здесь в том же самом виде, то такое значимое событие все равно должно было отразиться на этих стенах. В действительности все оказалось проще. Глупое облегчение и почему-то оттенок разочарования, когда она увидела знакомый холл. Она на всякий случай осмотрелась по сторонам — ничего, кроме той же сдержанной роскоши, как и в первый ее визит, не оказалось. Все по-прежнему, от этого и легче, и страшнее. Что она ждала от Крейна? Что он откажется выполнять приказ Сноу? Что он откажется уничтожить врагов Капитолия? Скажет Сноу, что это слишком? Он Главный распорядитель, другого в отношении безразличных ему людей, препятствовавших безопасности, влиянию и привычному образу жизни, ждать не приходится. И она всегда знала это. Сидя по свободным вечерам прошедших двух недель с Прим, часто засыпавшей на ее коленях, Китнисс из раза в раз перебирает эти мысли и не приходит к чему-то другому. Разочаровываться было не в чем. В тот вечер она узнала что-то новое о Тринадцатом, а Крейн так и остался для нее прежним. Если бы раньше у нее спросили, способен ли он на такое, она ответила бы в первые полсекунды отрицательно. Но тут же задумалась бы, почему дала именно такой ответ. Ему никогда не приходилось оплакивать трибутов, отправляемых им самим на арену, в чем для него причина жалеть людей, которых он никогда не видел? Людей, которых для него, как и для всех остальных, будто не существует? Все это кажется предсказуемым, и все же все эти дни на нее лавиной накатывал ужас, стоило только задуматься о сказанном. Лавина каждый раз быстро исчезала, оставляя слова и образы на фоне всех ее мыслей и действий, всех разговоров с Прим и мамой, любой передачи со сплетнями по телевизору и клиентов с их пьяной светской болтовней. Она с самого начала знает, с кем живет по выходным, но у нее по-прежнему такое чувство, будто ее ударили по голове. Они с ним занимались самыми обычными повседневными делами, с которыми так контрастирует его признание. Полуступор сопровождал ее в любое время и ослаб только когда она увидела огромный аквариум в кабинете Крейна. — У меня? — переспрашивает он. — Вы уверены? Китнисс знает, что его удивление из-за Тринадцатого, но лучше бы он не решил упоминать его. Ей все еще не удается избавиться от кошмаров, и пусть они стали чуть реже беспокоить ее, просыпаться одной в темноте так же страшно. — Уверена. Хотелось бы, чтобы голос прозвучал тверже. Крейн окидывает ее взглядом. — И вы будете в этом? — В этом, как всегда. Вышла еще одна коллекция? — с опасением спрашивает она. Он капитолиец, и, как сказал не так давно «Я буду видеть», говоря о ее домашних образах. — Идемте, — Крейн выходит из кабинета. Китнисс идет за ним и, когда они заходят в ее гардеробную, чувство приближения опасности обостряется. — Если женщина желает спать со мной, она обязана соответствующе выглядеть, — говорит он и открывает шкаф, в котором находится одежда для сна. — Вы же тоже будете спать, — она делает слабую попытку остановить навязанный показ мод, а на пол падают первые два отбракованные варианта. К счастью, эти ночные рубашки совсем короткие. — Зато я буду знать, — отвечает Крейн по аналогии с вариантом «видеть», — что вы в этом, — он небрежным жестом указывает на надетую на нее одежду. Такую в Двенадцатом хранили бы для самых больших событий в жизни… — Вот, неплохой вариант. Но нет, вам он не сказать, что идет. Еще три варианта оказываются на полу. Китнисс с сожалением замечает среди них длинную ночную рубашку. — Думаю, это то, что нам надо, — Крейн достает из шкафа что-то, похожее на летнее платье ниже колен, с очень тонкими бретелями и с глубоким вырезом мысом. Ткань тоже шелковая, бледно-лазурного оттенка. — Она полупрозрачная, — Китнисс хмурится, как только берет в руки. — Не говорите глупостей. Переодевайтесь, если не хотите, чтобы я не пустил вас в свою спальню. Крейн выходит из гардеробной, а Китнисс от злости сжимает зубы. Она дошла до того, что стала похожей на тех капитолиек, которые боятся потерять доступ к постели Крейна. Жаль, что посмеяться не с кем и не над чем. Она несколько раз глубоко вздыхает, как учил ее психотерапевт на случай гнева или страха. Ночная одежда — не самое страшное требование от ее клиента. Она снимает и прячет в глубине шкафа свою одежду на случай, если Крейн прикажет безгласым выбросить ее. Ночная рубашка действительно оказалась полупрозрачной. Китнисс смотрит на себя в большое зеркало с надеждой, что темнота, которая теперь ее пугает, может спасти ее. Китнисс появляется в спальне Крейна бесшумно и сразу же направляется к кровати. Крейн уже успел переодеться ко сну, и теперь стоит у окна в халате и печатает что-то на планшете. В полумраке комнаты она добирается до кровати и быстро накрывается одеялом. Ее безразличие к моде преподнесло ей целую ночь сна почти голой в компании Главного распорядителя. Китнисс обещает себе, что с утра пересмотрит свой новый гардероб, и ей все равно, если это займет несколько часов. Выпишет ли ей психотерапевт другое успокоительное? Он говорит, что ее препарат достаточно сильный, и ночные кошмары должны со временем пойти на убыль. Неужели нет ничего посильнее, чтобы из-за глупых страхов спать и просыпаться одной она больше не просила Крейна пустить ее к себе?! — Я уже думал, что вы не придете. Китнисс резче, чем хотелось, поворачивает голову в его сторону. — Можете радоваться своей победе. Спокойной ночи. — Не прямо сейчас, Китнисс. Есть разговор, — он отвлекается от планшета и направляется к кровати. Китнисс замирает под одеялом. — Он до завтра не может подождать? — Не может. Потому что сегодня меня навестил известный вам Тиберий Гернар. — Надеюсь, с его ценными бумагами все в порядке, — язвительно отвечает она, чтобы подавить в себе поднимающийся страх. — Об этом он не доложил. Зато опять жаловался, что вы не устраиваете его в постели, — Крейн садится на кровать со своей стороны, но Китнисс все равно хочется отклониться в сторону. — Это не новость. — К сожалению, да. Когда он последний раз вызывал вас к себе? — В середине января. Ему просто нравится издеваться не только надо мной, но и над собой, я не виновата, что он идиот, мистер Крейн! — она садится, на всякий случай придерживая одеяло на груди. — Китнисс, давайте уже оставим субординацию для официальной обстановки, — он блокирует планшет и кладет его на прикроватный столик. — Договорились? — Договорились. Сенека. Но ваш Гернар… — Он ваш клиент, и вы обязаны оказывать ему все знаки внимания и выполнять пожелания, которые от вас требуются. — Странно, что у него еще вообще есть какие-то пожелания, — она переводит угрюмый взгляд на противоположную стену, уже не так сожалея, что могла эту ночь провести одна. — Китнисс, что обычно он требует от вас? Щеки мигом вспыхивают. Говорить об этом?.. Крейн издевается? Ее немного передергивает, и она еще сильнее прижимает к себе одеяло. — Зачем это вам? — Затем, что мне приходится выслушивать жалобы ваших недовольных поклонников, а я бы желал, чтобы впредь подобное случалось как можно реже. Поэтому я, возможно, в чем-то смогу помочь вам. Он не отстанет. Китнисс обреченно вздыхает, чувствуя, как к щекам еще сильнее приливает кровь. — Обычно сначала он… просит меня снять всю одежду и лечь перед ним на кровать. А потом… потом он говорит: «Поиграйте с собой». Крейн молчит пару секунд. — И что тут сложного? Теперь у нее красные не только щеки. И непонятно, в ней сейчас больше смущения или гнева. Как он будет говорить, что ей делать перед Гернаром? Какой здесь может быть помощь, если ей мерзко при одном упоминании? — «Что сложного»?! Может, то, что на меня пялится ваш приятель, а для меня это все… — словами такое не выразишь. Китнисс зарывается пальцами в свои волосы, мысленно прося кого угодно, чтобы Крейн от нее отстал. — Во-первых, он мне не приятель, а во-вторых, какой результат? У вас получается? Он решил добить ее. — Нет. — Я же показывал вам на курорте. Неужели ничего не усвоили? Китнисс закрывает глаза, не до конца понимая, серьезно ли он спрашивает у нее об этом или хочет посмеяться? — Передо мной повторить сможете? — еще один вопрос, напоминающий выстрел в голову. — Что?.. — Я же не Тиберий, передо мной можете расслабиться. Ведь вы даже настояли на совместном проведении ночи. — Вы… вы оба… Я не стану это делать! В первый мой визит мы договаривались, что у меня будут выходные, а теперь хотите, чтобы я повторила то, что заставляют делать с собой ваши приятели! — Всего лишь вынужденная мера. А еще вы совсем недавно согласились со мной, когда я предлагал вам свою помощь, и вы обещали не бесить меня. Помните? — Я соглашалась на другое! — У нас нет списка исключений. Перестаньте, Китнисс. Вы почти два года в Капитолии, пора привыкнуть. И не забывайте: я такой же клиент, как все. Китнисс еще раз смотрит на противоположную стену невидящим взглядом. Будет ли делать такое перед Крейном легче, чем перед кем-то другим? Нет, вряд ли. Но он все равно заставит. Его дружки портят ему настроение своим нытьем, а такое Крейн не оставит без внимания и попробует устранить то, что действует ему на нервы. — Меньше думайте, Китнисс, — одеяло сползает с нее, и этого достаточно, чтобы почувствовать себя как выставленной обнаженной на Круглой площади. — Подвиньтесь поближе. Она с головой, свободной ото всех мыслей, садится ближе к Крейну и оказывается рядом с ним полулежа на подушке, которую он приподнял на спинку кровати. — Снимите все лишнее, — говорит он. Белье летит на пол, подол ночной рубашки опускается внизу живота, и Китнисс раздвигает ноги, смотря куда-то в потолок. Как же глупо, омерзительно, неправильно, слишком откровенно… Она сжимает зубы, опускает правую руку ниже, и ее пальцы касаются клитора. Ничего, как всегда. — Расслабьтесь. И закройте глаза. Китнисс не расслабляется, но глаза приходится закрыть. Несколько движений не дают никаких ощущений. Пусть он отвернется и скажет, что жестоко пошутил. Пусть ему кто-нибудь позвонит. Пусть он вспомнит, что у него какое-то срочное дело с его ареной. Она пробует еще раз, только чтобы Крейн успокоился и понял, как все безнадежно. Понял бы еще и Гернар… — Нежнее, Китнисс. И расслабьтесь, наконец. Мы не в прямом эфире. Она, сведя колени и закрыв лицо левой рукой, смеется против желания от своего идиотского положения, от слов про эфир, от натянутых до предела нервов. — Давайте закончим, я все равно не смогу. — Вы не такая бездарность, какой хотите себя выставить, — он кладет свою ладонь сверху, чтобы ее пальцы не нажимали так сильно. Это немного помогает, полминуты спустя ее подушечки уже свободно скользят. Он добился, чего хотел? Хватит, ей понятно, что надо делать, если это потребует один из богатых извращенцев. Китнисс игнорирует ощущения, которые начинают появляться в ее теле, и как внизу теперь приятно-болезненно тянет. Она сжимает зубы — сопротивляться не так просто даже самой себе. Скоро сердцебиение учащается, она сглатывает, втягивает в себя воздух и тут же слышит свой тихий стон. До какого момента он хочет, чтобы она занималась этим? Мысль отходит на второй план со следующим стоном, и она замечает, что Крейн уже не контролирует ее. Он же будет останавливать ее?.. В эту же секунду она чувствует его губы на ее сухих от дыхания губах и отвечает ему, немного подавшись вперед и замедлив темп. Его рука снова накрывает ее, а потом он плавно вводит в нее два пальца, и ее рука останавливается. — Продолжайте, — говорит он, прерывая поцелуй на секунду. Где-то в отдаленной части сознания она ненавидит себя за то, что делает и что позволяет делать с собой Крейну. Ощущения движения его пальцев отвлекают ото всего, что будет мучить ее потом. Приближается разрядка, частью сознания она надеется, что этим все и ограничится. Пальцы движутся по влаге быстрее, и ей почти удается довести себя до самого пика. Но Крейн за секунды до этого останавливает ее, отстраняет руку, прижав к матрасу. Его поцелуи опускаются к ее шее, и Китнисс впервые хочется, чтобы он не останавливался, даже если потом ей будет невозможно смотреть в глаза Прим, Хеймитчу, Цинне, кому угодно. Бретели соскальзывают с плеч, его поцелуи уже покрывают ее грудь, Китнисс хватается за подушку, на которой она лежит, под приближение того момента, которого она все еще боится, но вынуждена ждать. Крейн снимает халат и рубашку и, как и в тот октябрьский вечер пошире разводит ее ноги. Это случится опять? Она опять почти не будет сопротивляться, сломанная мыслью, что протесты все равно бесполезны? Сознание сейчас не настроено на то, чтобы обращать внимание на ее страхи. Когда Крейн входит в нее, вспыхивает только лишь слабая боль. Китнисс коротко вскрикивает, скорее, от удивления, и невольно сразу подается ему навстречу. Он заходит все глубже с каждым движением, Китнисс впивается ногтями в кожу на его плечах. Она быстро переходит на громкие стоны, не в состоянии сдержать то ощущение облегчения, которое месяцами ждало ее с октября. Снова поцелуй, когда член начинает резче ходить в нее. Все мысли, которые слабо давали знать о себе, оставляют голову, ей хочется только чтобы он не останавливался, чтобы эти нарастающие волны одна за другой пробегали по всему телу, чтобы всплески внутри нее не утихали. Презирать себя она будет, как тогда в октябре, сразу же после того, как они закончат. Крейн отстраняется, она едва переводит дыхание. Его руки за бедра тянут ее вперед, он ускоряет темп, не дав ей отдышаться. Но вместо отсутствия нужного воздуха ее накрывает восторгом. Теперь он входит немного по-другому, и что-то новое заставляет ее бессвязно выкрикнуть какие-то слова. Ей все равно, о чем она только что попросила его, ей горячо от нового темпа, в этот раз она может и сама поддерживать его, выгибаясь навстречу Крейну, чтобы позволить ему заполнить ее до конца. — Хотите попробовать сверху? — полушепотом спрашивает он. — Что?.. — Китнисс не сразу понимает, что он спросил у нее, и слабо приоткрывает глаза. Она не может сфокусировать на нем взгляд, а он, не дожидаясь ее ответа, переворачивается на спину. Волосы закрывают все ее лицо, по разгоряченной и мокрой от пота коже проходится секундная прохлада. Китнисс немного подается вперед, тяжело дыша и желая только продолжить движения внутри себя. Крейн снова тянет ее к себе за бедра, возвращая ей тот же ритм. Китнисс одним жестом руки убирает с лица почти все волосы и через голову снимает ночную рубашку. Она упирается руками в его грудь, и, если бы Крейн сейчас убрал руки с ее бедер, она бы сама продолжила с жадностью принимать в себя его член, пока у нее остаются силы. Сколько времени проходит сейчас, когда она делает это? Ей кажется, что не меньше получаса, и хочется, чтобы утро было еще далеко. Китнисс прикусывает нижнюю губу, когда очередная волна пробегает по ее телу. Крейн притягивает ее к себе, и она падает на него, уже не разбирая, что он с ней делает. Она отвечает на его поцелуй, одновременно стон срывается с ее губ. Она сжимает простынь в руках, когда понимает, что жалкие остатки контроля постепенно начинают покидать ее. Их движения переходят в почти грубые и резкие, Китнисс всхлипывает, сжимает зубы в момент дрожи внутри. Ее трясет, она будто в отдалении слышит свой стон, который больше похож на крик. Она прислоняется лбом к плечу Крейна, и напряжение достигает вершины. Они кончают почти одновременно, и Китнисс под воздействием эйфории признается себе, что хочет, чтобы каждые их выходные получались именно такими. Они замирают, и остается только звук тяжелого дыхания, Китнисс устало приподнимает голову. Из нее как будто разом выбило всю энергию, найдет ли Крейн в себе силы, чтобы вернуть ее на кровать? Легкое давление на ее затылок, а потом ленивый и медленный поцелуй. Китнисс уже не кажется самой себе неловкой в поцелуях, со времен курорта в Четвертом что-то поменялось, и теперь ей с этим непонятным изменением гораздо легче и увереннее. — Было неплохо, да? — говорит Крейн сразу же после поцелуя. — Да, — причин лгать и прикидываться оскорбленной у нее нет. Китнисс все еще ждет, что ее прямо сейчас, как и в их первый раз, настигнет разочарование в самой себе, злость и остальные не самые приятные чувства, но ничего похожего даже близко не подбирается. — Ну, теперь вы поняли, что от вас требуется? — На каком из этапов? — неожиданно серьезно для себя спрашивает Китнисс. — На всех, дорогая, — ее вопрос смешит его, и он убирает прядь волос с ее лица. — Идите пока в ванную. В ванной она первым делом стирает салфетками сперму и свою смазку с внутренней стороны бедер, а потом зачем-то смотрит в большое зеркало над умывальником с широкой мраморной столешницей. Под освещением светильников по две стороны от зеркала она впервые за долгое время видит не униженную победительницу. Ее волосы растрепаны, румянец до сих пор не сошел, кожа мокрая от пота, а во взгляде нет сожаления. Это что-то настолько новое, что она еще какое-то время вглядывается в отражение. Когда наступит вина и отвращение к себе? Может быть, завтра утром?.. А если теперь каждый их совместный день будет проходить именно так? Китнисс вспоминает свою сумасшедшую мысль во время оргазма. Останется ли у нее хотя бы какой-нибудь срок, чтобы подумать, могло ли происходить все иначе? Нужен ли он? Если Прим и мама будут видеть ее чуть более радостной и спокойной, то можно немного расслабиться? Возможно, в этом есть доля правды. О ее мысли хотя бы не узнают в Двенадцатом, и о ней будут помнить немного лучше, чем она есть на самом деле. Китнисс заходит в ванну и включает сразу несколько режимов для душа. Струи падают на ее тело, она неподвижно стоит под ними, ища в себе хоть какую-нибудь эмоцию, которая говорила бы ей, что сегодняшний вечер не был правильным, что она теперь не верна самой себе, что не имеет права перенимать у капитолийцев даже самую мелочь, самую незначительную радость. Взамен она не хочет прекращения состояния приятной усталости и уютного спокойствия. Ей все равно. Видимо, все самое неприятное доберется до нее только завтра.