Арены Архитектора

Сенека неспешно пролистывает характеристики практикантов, не находя ничего нового. Слишком вникать во все это он тоже не спешит — скорее всего, там будут те же самые стандартные фразы, которые бывают каждый год. Скучно, но зато не занимает много времени. В любом случае, ему не до них — он почти неделю не может понять, как ему начать разговор с Корнелием о его небольшой оплошности. Корнелий, конечно, идиот, но Сенека не спешит чересчур раздражаться из-за него. Идиот не виноват в том, что он идиот. Да и сказать он ничего не сможет, кроме обещания не принимать у кого бы то ни было сомнительные папки. А пока что Цецелия рискует стать вдовой, и никакой развод не будет нужен. Надо что-нибудь делать с Тиберием, но сейчас лучше разобраться с проблемой гораздо легче, чем подхалим президента. Скоро Игры, поэтому есть необходимость подумать о спонсорских взносах. Сенека откладывает третью по счету папку с характеристиками и набирает номер Цецелии. — Привет, дорогой, давно не звонил! — он слышит ее голос и улыбается. — Привет, красавица. Не отвлекаю тебя от Овидия? — Ха-ха! Нет, я отослала его в салон делать маникюр. Сейчас сижу в ванной. Я так рада, что ты позвонил! Подруга сделала неудачную пластику, а обсудить не с кем! — Та самая, которая делала скулы? — Представляешь, она! Сейчас сидит дома и рыдает. Я советую ей подавать в суд, а она говорит, что лучше повесится на Тренировочном центре, чем покажется такой судье! На крайний случай, есть передача «Моя неудачная пластика». — Ты же еще не советовала ей передачу? — Сенека открывает четвертую папку с характеристиками. — Конечно, советовала. Ты сам когда-то говорил, что надо рассматривать все варианты. Сенека смеется и перелистывает страницы в папке. Ничего интересного. — Но, дорогая, я звоню тебе по делу. — Да? По какому? — через трубку слышно, как она что-то роняет в воду в ванной и тихо ругается. — Ты не хотела бы пожить втроем? Ты, Корнелий и твой Овидий. — Корнелий и Овидий в одном доме?! Ты представляешь, насколько невыносимо будет по очереди выслушивать их нытье и жалобы друг на друга? — Неужели ты так хочешь развестись? — Да не хочу я разводиться. Это Корнели паникует из-за того, что я, как и все мои подруги, нашли парней помладше на случай, если мужья будут заняты. Такую панику развел, что мне уже неприлично смотреть в глаза всем знакомым. — Многие живут втроем, вы могли бы попробовать, если ты убедишь Корнелия в том, что не хочешь разводиться. Останется только Овидий в виде небольшого раздражителя, но кому сейчас легко? — Думаешь, он смирится? — Куда он денется, если будут гарантии, что его бизнес не будет разделен? Суды — это очень утомительно, милая. — Может быть, и стоит попробовать… Постой, а твоя выгода здесь в чем? — Ты всегда была умнее мужа, — Сенека откладывает четвертую папку и решает, что практикантов ему на сегодня хватит. — Спонсорские взносы на Аллее трибутов не валяются. А вы вместе всегда вносили приличные суммы. — То есть, наше совместное счастье не очень-то тебя волнует, господин распорядитель? — с деланной обидой в голосе произносит Цецелия. — Еще как волнует, милая. Но и об остальном забывать не стоит. — Хм… Может быть, я и соглашусь… даже не знаю, Сенека… — Помиришься с Корнелием, сохраните бизнес, и никакого суда. А мальчишку можете выпнуть, как только надоест. Зачем вам развод? Корнелий, конечно, параноик, но давай ему время от времени парочку известных препаратов, и он станет спокойнее. — Как ты так можешь говорить о своем друге? — в голосе Цецелии слышится смех, и Сенека улыбается. — Я и советую сейчас, как его успокоить, чтобы ему было легче жить с вами двумя. — Ладно, я почти согласна, господин распорядитель. — «Почти»? Не расстраивай меня, дорогая. Что за «почти»? — Услуга за услугу, Сенека. — Я же ради тебя отложил всю работу. Это наглость, милая. — В высшей степени. Я пришлю тебе свое фото, а ты оценишь. — Там будет много пены? — Совсем немного, милый. Подожди минуту. Цецелия сбрасывает вызов и почти сразу же присылает свое фото в ванной, и пена действительно почти ничего не скрывает. «Может, встретимся на днях?» «Я согласна, дорогой. И на Корнелия с Овидием тоже!» Сенека усмехается и представляет завтрашнюю встречу с Корнелием в клубе. Зачем разговаривать с ним о папке и помощи Альбарнсу, если можно отомстить немного по-другому? Проживание с любовником жены будет достойной заменой любому разговору. И спонсорские взносы сохранены. Это как устранить двух трибутов, находящихся по разные стороны арены, одной установкой. — Мистер Крейн, вам экстренное письмо от Центрального управления миротворцев, — Вита в новом парике заходит в кабинет. Кажется, сегодня ее юбка немного короче, чем вчера. — Благодарю. Собери практикантов в два часа в конференц-зале. С Грайнтом решено, пора подумать о дорогом Тиберии. Его уже давно следует устранить хотя бы от президента. И все равно ведь гадить не перестанет. Может, задействовать в деле Эвердин? Актриса она никакая, зато можно воспользоваться его интересом к ней. Только каким образом? Завтра после клуба надо будет поговорить с ней, она тоже заинтересована в этом. Сенека вскрывает письмо и сразу же видит знакомую фамилию. Гислен. В ночь с шестнадцатое на семнадцатое Фуллон Гислен в компании с двумя приятелями забрался в квартиру в одном из спальных районов Капитолия. Все трое были пьяны и добрались до бара владельцев квартиры. Владельцы вернулись в самый разгар, но Гислен успел сбежать до приезда миротворцев и позвонить отцу, чтобы он забрал его на машине через квартал от места, где они решили переночевать. Двое его приятелей оказались менее удачливыми и дали показания только ранним утром. Странно, что его еще не задержали, но его отец пойдет как соучастник. Гислену грозит или пожизненное или смертная казнь. Сенека откладывает письмо. Этот недалекий, кажется, сможет помочь ему.

***

Китнисс заходит в квартиру мамы и Прим почти в час дня. Накануне она до глубокой ночи была в гостях у министра Мерая, и только к одиннадцати утра смогла прийти в себя полностью. Еще полтора часа на ванну, чтобы смыть с себя любое упоминание о прошедшей ночи. В коридоре Китнисс трясет головой, чтобы отогнать мысли о вчерашнем. Со стороны гостиной слышен незнакомый голос. Китнисс медленно направляется туда и видит молодого капитолийца, манерами и интонациями очень напоминающего Феликса Даллерсона. Может, он брат этого? Он сидит за столом напротив Прим, а между ними лежит какая-то книга и, кажется, карта. — Итак, мисс Эвердин, реформы Первого и Второго периодов восстановления мы с вами сегодня прошли, повторите их ко вторнику, потом в начале занятия напишем тест, — капитолиец элегантно встает из-за стола и поворачивается к Китнисс. — О, какая неожиданность, — он подходит к ней и здоровается за руку. — Туллий Парстели, репетитор по истории Панема, готовлю вашу очаровательную сестру к Академии. Значит, не брат Феликса. — Очень приятно. Надеюсь, Прим делает успехи, — она вынуждена улыбнуться манерному подобию Даллерсона. — Ну-у-у… Знания есть, но и пробелы — тоже. К сентябрю мы успеем наверстать все, что ей не дал Двенадцатый дистрикт. А теперь извините, мисс Эвердин, мне пора. Как же без унижения дистриктов и того, что они не имеют возможности обучаться так же, как и дети в Капитолии? — Где мама? — спрашивает Китнисс сразу после ухода Туллия. — На кухне, готовит. Она заказала еды и большую книгу рецептов. Говорит, что ничем другим пока не может здесь заниматься, а рецепты интересные. Вот она и решила что-нибудь сделать, пока не видит Эффи, — Прим закрывает учебник и тетрадь и подзывает с дивана заспанного Лютика. — Кажется, Эффи много чего не должна знать… — Китнисс вспоминается ее договоренность с Крейном о балерине у него в гостях. Она садится на диван, который только что освободил Лютик, и смотрит на горы за окном. На этой неделе пятница свободна, а ей почему-то не хочется радоваться. Тринадцатый, вторая ночь с Крейном, равнодушие к тому, что она воспринимает эту ночь не так, как должна, как будто пожирают ее из раза в раз, стоит ей немного задуматься. — Ладно, что этот тип рассказывал тебе сегодня? Не обижал? — Рассказывал про основание Панема и периоды восстановления уцелевших территорий, — Прим садится рядом с ней. Лютик на ее руках хмуро посматривает в сторону Китнисс. — Было интересно, но он слишком уж превозносит президента Римменхейма, как будто он один смог спасти выживших людей, и вокруг него никого не было. — Ты сказала об этом Туллию? — Я только начала говорить, а он оборвал меня и сказал, что Римменхейм был гениален, как и президент Сноу, и сомневаться в этом сродни измене. Я и не сомневалась, я только спросила у него. — Здесь лучше побольше молчать и не иметь своего мнения, пока не посмотришь новый выпуск новостей, — Китнисс со вздохом обнимает Прим. — Там тебе скажут, что надо думать. — Мне кажется, я не смогу учиться в Академии. — Почему? — Дома нам говорили то же самое, но совсем мало. Не успеваешь понять, сколько всего сделал Римменхейм. Здесь об этом говорят часами и ждут, что и ты сможешь так же. — Сноу хочет, чтобы ты училась там. Говори то, что от тебя ожидают услышать, а дома мы обсудим все, что хочешь. Договорились? — Ладно, только если ты тоже будешь запоминать все реформы, — Прим улыбается, и Китнисс смеется слишком свободно для своего настроения. — Это безнадежно, ты знаешь. За окнами снова валит снег, к апрелю он должен закончиться, так говорят здешние метеорологи. Ей хочется хотя бы немного зелени, даже если это будут аккуратно и художественно-геометрично подстриженные деревья и кусты на клумбах. — Зато летом мы можем поехать на курорт в Четвертый дистрикт, если Крейн сможет договориться. Он рассказывал мне, что там неглубоко, затопило, кажется, ярдов сто восемьдесят вглубь берега. — И как тебе у него? Китнисс отстраняется, не понимая, как сказать что-нибудь из того, что со временем случается с их взаимоотношениями. Его безразличие ко всему, что происходит в ее жизни, но он одновременно создает большинство из этих событий или невольно влияет на них. Что сказать? Что ей легче, чем раньше? Это правда, но поймет ли Прим? Что ей по-прежнему сложно? Это ее только расстроит и заставит волноваться. Китнисс поменялась за два года в Капитолии, и не в лучшую сторону. — Сложно объяснить. Он не такой, каким я его представляла, но думать о нем лучше будет ошибкой. — Тебе не страшно с ним? — Мне… мне страшно не… — Китнисс опускает взгляд на светлый ковролин у дивана. Как сказать ей? — Давай не будет об этом. — Ты волнуешься за нас, а мы волнуемся за тебя. Тебе было бы обидно, если бы я что-то не договаривала, — Прим гладит разомлевшего Лютика. — Я слышала, что тебя называют любимицей Главного распорядителя. — Потому что я сделала ему шоу. — Потому что ты все еще жертвуешь собой ради нас. Китнисс замирает, ступор наваливается, как ледяной душ. Только что как будто навсегда прошли времена, когда между ними все было легко и без всего, что навешано на нее Капитолием. Сколько всего она знает? От кого? Успела рассказать Эффи? Или — еще лучше — кто-то из ее фанатов, не стесняясь подробностей? — Кто тебе сказал? — холодно спрашивает Китнисс. — Никто. — Прим, ты не могла… — Те люди в Форуме летом сказали тебе слишком много. Я не хотела, чтобы ты переживала, но, раз мы здесь, я все равно узнала бы. Мне уже не семь лет. Китнисс встает с дивана и нервно прохаживается от стеллажа с интерьерными безделушками до панорамного окна. Это была одна из главных причин, почему она не хотела их приезда сюда. Что, если года через три Сноу решит, что и Прим готова к такому же образу жизни, что и она? И все из-за того, что она на арене в какой-то момент решила, что сможет победить, и вот к чему это ведет. Если бы Мирта прикончила ее во время Пира, то всем было бы только лучше. — Китнисс, для нас ты никак не поменялась, мы по-прежнему любим тебя, — Прим говорит это уверенно, но Лютик поднимает голову, как будто намекая на то, что он не согласен с ней. — Если бы вы знали все, то так не думали. Они могут заставить меня делать то, что и представить страшно. Я боюсь, что они втянут в это и тебя, и в этом буду виновата только я, — Китнисс хватается за голову, чувствуя, как подступает паническая атака. — Как бы Крейн ни улыбался тебе, не верь ему, даже если тебе нравится то, что он говорит. Ни у кого здесь нет цели поддержать нас и дать немного безопасности. У каждого из них свои причины, чтобы перетянуть тебя на свою сторону. И ты даже не заметишь, как это произошло. Прим перекладывает Лютика на ближайшую подушку и, подойдя к Китнисс, обнимает ее. Это уже не объятия ребенка, как той Прим, которая в детстве хотела успокоить ее. Она взрослеет слишком быстро, слишком много случилось для ее возраста, слишком много ее еще ждет. — Мы со всем справимся, а я буду осторожна, обещаю. — Не верь ему, Прим. Ни одному слову. Не слушай восторги Эффи, они все хотят переделать тебя, и ты себя не узнаешь через два или три года. Пожалуйста, Прим, не поддавайся, — Китнисс до боли сжимает ее плечи, ей не хватает воздуха, и она не замечает, с каким замешательством и испугом смотрит на нее Прим. Никто не стоит за дверью их квартиры, но это пока. Надо куда-то бежать, чтобы за ними не пришли, чтобы их у нее снова не отняли, чтобы перестали дразнить и требовать невыполнимого… — О, Китнисс, ты уже здесь! — в гостиную входит мама с подносом, накрытым крышкой, и Китнисс вздрагивает. — Я нашла столько рецептов… Хоть есть, чем заняться в первое время. Прим, принеси, пожалуйста, котлеты и соус. Как думаешь, мы можем пообедать здесь или обязательно идти в столовую? — Можно и здесь, какая разница? — обессиленно говорит Китнисс, когда Прим убегает в направлении кухни. Мама выглядит довольной, она словно помолодела лет на десять за три недели в Капитолии. На ней новое васильковое платье с запахом, который так ей идет. Она весела, но что-то в ее взгляде выдает тревогу. — Я заварю тебе твой любимый чай, — говорит мама и уходит на кухню. Скорее всего, в чай будут добавлены успокоительные травы. Скорее всего, мама тоже все знает. Перед ее выходными у них есть еще несколько часов… Оставленный на журнальном столе телефон издает громкий сигнал, и по всему телу пробегает армия мурашек. Китнисс делает два глубоких вдоха и поворачивает телефон экраном к себе. — Китнисс, дорогая, у меня катастрофа, — Эффи чуть не плачет, и ее голос слышен и вне трубки. — Мне не нравится ремонт, который я только что сделала в столовой и спальне. Китнисс почти падает на диван, не замечая шипение Лютика, и устало прикладывает ладонь ко лбу. Какая глупость. Как это все глупо, когда ее трясет от страха за будущее своей семьи. Ей всерьез нужно сейчас обсуждать обои?.. — Я нашла шторы и обои, гораздо лучше подходящие под интерьеры других комнат, а цвет латте слишком выделяется! — Эффи… переделай. Не тебе клеить обои повторно. — Дорогая, у меня бюджет. Мистер Крейн выделил деньги уже давно, я не могу взять повторно за то же самое! — Он и не заметит… — Китнисс берет себя в руки, лишь бы не сказать что-нибудь лишнее. В гостиную входит Прим с соусом и блюдом с уложенной на нем горкой котлет. — И он знает, что твой ремонт еще не закончен. — Тебе легко говорить, ты проводишь с ним много времени и можешь… Китнисс, дорогая, попроси у мистера Крейна… намекни, что у меня небольшая проблема. — Почему тебе не сделать это самой? — Знаешь, что он мне тогда скажет? — возмущение Эффи и небольшой оттенок ревности не дают Китнисс вздохнуть так же глубоко, как минуту назад. — Что я беспардонно трачу его деньги, не имея представления, сколько уже было выделено, а теперь требую еще больше, и все из-за проблемы, которую я сама создала… — Это не проблема, Эффи! — Китнисс срывается, не поняв, что она начала говорить. — Это. Не. Проблема! Это глупость! Она сбрасывает вызов и бросает телефон на диван. Эффи правда не понимает? Почему хотя бы она не может?.. Китнисс нет до этого дела. Ей ни до чего здесь нет дела. Почему им всем что-то от нее надо? У нее тяжелое дыхание, как после бега. Они все здесь идиоты, как и этот идиотский ремонт… — Они все здесь идиоты, как и этот идиотский ремонт… — шепчет Китнисс, невидящим взглядом смотря куда-то впереди себя. Она не замечает, как за ней наблюдает погрустневшая Прим.

***

— Ты только представь, что выдумала Цецелия! Она хочет, чтобы мы съехались и жили втроем! Втроем с этим… Овидием! — Корнелий, уже порядочно пьяный, неэлегантно садится рядом с Сенекой на диван. — Ты представляешь? С ним! Обвитая блестящими переливающимися нитями танцовщица выходит на сцену под тягучую медленную музыку. Разноцветные лучи софитов пересекаются друг с другом, и она начинает танцевать, покачивая бедрами. — Цецелия решила вернуться к тебе, но с небольшими условиями, — Сенека отмахивается от алкогольных ароматов, с другой стороны от него Эффи состраивает милую улыбку. — Неужели откажешься? — В том-то и дело! Почему я должен идти на такие жертвы ради сохранения компании?! Этот, наверное, уже прыгает от радости, как сумасшедший… — Корнелий немного расфокусированным взглядом наблюдает за танцовщицей, которая как раз остановилась перед ними. — Посмотри на это с другой стороны. Чем ближе ты находишься к нему, тем проще контролировать его. — Лучше бы он бесконтрольно свалился с моста! Сенека, за что мне это?.. — он со страдальческим видом наполовину сползает с дивана, и Сенеке хочется сделать вид, что они не знакомы. Жаль, что Корнелий так и не узнает, за что ему придется терпеть в своем доме любовника жены. Овидий весьма недурен, а Цецелия вполне научила его приемлемым манерам. Сенека с удовлетворенным видом и без капли сожаления допивает вино и переплетает пальцы с пальцами Эффи. Эвердин сегодня вечером осталась в его доме, чтобы, должно быть, опять из-за чего-то страдать. — Сенека, вы слышали, что Клеменсий Хилтрейт только вчера вышел из Центрального госпиталя? — Эффи прислоняется плечом к его плечу, от этого становится немного теплее. — Что он там делал, дорогая? — Вы не помните? В конце июня у него был нервный срыв из-за ссоры с отцом. Никак не могли поделить любовницу. И вот, только сейчас его выпустили. Говорят, выглядит ужасно. — Может, ему стоило провести в госпитале еще какое-то время? — Может быть. Но Веспасиан в январе променял Плинию на другую любовницу и, видимо, Клеменсий узнал об этом. Я слышала, у него еще остались какие-то деньги, чтобы заплатить врачу за преждевременную выписку и сбежать к Плинии. — Признавайся, ты виделась с Цезарем, — Сенека с улыбкой целует Эффи в напудренную щеку рядом с уголком губ. Счастливый блеск в ее глазах заметен даже в темноте клуба. — Он сегодня здесь, — Эффи смущается, и получается у нее это, как всегда, крайне мило. — О, вот он идет как раз к нам. — Как думаешь, он тоже наградит меня этой же историей? — Безусловно, — Эффи проводит пальцами в прозрачной перчатке по его ладони, а с другой от себя стороны Сенека слышит тихий стон отчаяния Корнелия. — Ни за что не поверю, что ты еще ничего не знаешь! — Цезарь подходит к их дивану сзади и аккуратно приглаживает растрепавшуюся прядь на голове Корнелия. — Мистер Грайнт, примите мои поздравления по поводу вашей супруги! Какой изящный выход из проблемы! Грайнт со страдальческим видом смотрит на танцовщицу у края сцены и жестом подзывает ее к себе. — Я видел фото Клеменсия Хилтрета, — Цезарь за руку здоровается с Сенекой, — мне показал ее один мой знакомый журналист. Завтра она будет в утренних новостях. Жуткий вид. Веспасиан в ярости от его побега из госпиталя. — Надеюсь, это все новости о нем, потому что мне достаточно, — Сенека показательно берет бокал с вином со стола, пока рядом полупьяный Корнелий сажает танцовщицу себе на колени. — Совсем скоро все будут говорить кое о чем другом. Не едиными Играми, господин распорядитель, — Цезарь смеется вместе с Эффи и хлопает Сенеку по плечу. — Лучше расскажи про установку нового освещения в студии. — Тебе правда интересно? — с недоверчивой интонацией спрашивает Цезарь, а Сенека отпивает вино из бокала, чтобы не отвечать. — У вас новое освещение? — оживляется Эффи. — Я недавно читала, что сейчас в моду входит что-то помягче. — Да, но мы решили добавить еще две точки к основным трем. Так изображение получается более объемным, но камера тебя не полнит. Думаю, в ближайших эфирах это уже будет заметно. — Правда? А на съемках на улице тоже будут изменения? — Зачем я спросил про камеры?.. — Сенека морщится под смешки Цезаря и Эффи и достает из кармана пиджака зазвеневший телефон. — Добрый вечер, мистер Крейн. Надеюсь, не слишком отвлекаю вас от отдыха? — голос министра Вилфорт почти расслаблен, но такие звонки никогда нельзя расценивать как желание просто поболтать. — Добрый вечер, госпожа министр. Нет, мы как заняты обсуждением нового освещения в новостной студии, и вы меня спасли. — Может быть, вы даже угадали. Нам необходимо встретиться как можно скорее в Министерстве по делам Капитолия. — К чему такая срочность? — Приезжаете быстрее. Надеюсь, вы в состоянии это сделать. Эгерия сбрасывает вызов, в двух футах от Сенеки Цезарь восхищается новым париком Эффи, который был куплен ею накануне. Корнелий заигрывает с хихикающей танцовщицей. По всей видимости, он уже забыл про жену и ее любовника, которые скоро начнут радовать его взор каждый день. — У меня важная встреча, — он тратит полсекунды на поцелуй Эффи в щеку и встает с дивана. Общая расслабленная атмосфера теперь кажется ему отчего-то лишней. Сенека напрасно старается прийти в себя в машине за отведенные пятнадцать минут поездки. Если бы Эгерия позвонила на полчаса раньше, он бы сейчас выглядел прилично. Поймет ли он что-то из того, что она скажет? Не надо было выпивать тот последний бокал. Время движется к полуночи, на дорогах не так много машин, а в министерстве не должно быть сотрудников, так что вряд ли его заметят в таком виде много свидетелей. Прохладный мартовский воздух самую малость помогает Сенеке вернуть ясность в голове, пока он поднимается по широкой лестнице ко входу в министерство. У входа его встречают два миротворца и ведут по тихим и полутемным коридорам. Сенека незаметно поправляет на себе пиджак и приглаживает волосы. Уже можно начать волноваться? Порой заблаговременное волнение помогает просчитать некоторые события и варианты для действий, но иногда оно становится всего лишь волнением, которое мешает нормально рассуждать. Они входят в знакомую просторную приемную с окнами на магистраль, в которой сейчас нет секретаря, и миротворец открывает перед Сенекой дверь в кабинет. — Наконец-то, — Эгерия поворачивается к нему и жестом прогоняет миротворца. — Вы не слишком торопились, — она указывает ему на одно из кресел. — Всего двадцать минут, госпожа министр, — Сенека садится в кресло, понимая, что тревога начинает давать о себе знать даже сквозь пьяную дымку. — Это уже не имеет значения. Перейду сразу к делу. Президент… нехорошо себя чувствует. Сенеке кажется, что он неправильно ее понял из-за последствий клуба. — В смысле? — В самом прямом, к сожалению, — Эгерия садится в соседнее от него кресло. — Было почти девять вечера, когда я приехала к нему, чтобы забрать бумаги и указы для завтрашней публикации. Сначала все было в порядке, пока его дыхание не стало тяжелым, и он едва не упал. Пришлось звать врача, он настоял на экстренной госпитализации в Центральном госпитале. Врач опасается, что его состояние будет ухудшаться и дальше. Об этом пока никто не знает, кроме меня, дочери президента, советника Стокхарда, министра Мерая и нескольких сотрудников из медперсонала. — Это сердце? — замерев от только что услышанных новостей спрашивает Сенека. — Скорее, нечто комплексное. Мы с вами знаем, каким образом президент может расставаться с теми, кто стал ненадежен. Все ближайшее окружение президента знает. Он использует яд для устранения впавших в немилость. Чтобы отвести от себя подозрения, принимает дозу каждый раз наряду с приговоренным. Противоядия до и после этого процесса до какого-то времени помогали, но из-за частого приема яда и возраста президента в один момент начали давать сбой. Сложно это не заметить, но так же сложно заговорить с кем-то об этом. Иначе будешь следующим, с кем президент решит выпить кофе, коньяк или чай. — Как вы помните, мы обязаны предпринять что-то, что обезопасит нас на случай… самых тревожных событий. И опередить определенных заинтересованных лиц, — продолжает Эгерия. Она выглядит уверенной, но ее голос подрагивает. — Все настолько плохо? — Мистер Крейн. Экстренной госпитализации президента достаточно, чтобы мы начали все мероприятия раньше других, пока никто из окружения не в курсе. Это странно слышать. Президент Сноу был для Сенеки своеобразным «вечным» президентом. Он взошел на пост за несколько лет до рождения Сенеки. При нем прошли его школьные годы, университет, начало карьеры, взлет до поста Главного распорядителя. Все, что Сенека помнит о себе, прошло на фоне президента Сноу. А он все еще у власти. Даже сейчас, когда Сенека порой проверяет у себя наличие седых волос, Кориолан Сноу все еще приветствует страну на Параде трибутов. Твоя жизнь со временем меняется до неузнаваемости, как и ты сам, но что-то всегда остается неизменным. С какой-то стороны это даже пугает. Но кому, как не Сенеке, знать эту сторону пропаганды, когда на вершине все остается незыблемым, а низам остается только кратковременно пройти мимо и не задерживаться. Сенека хмурится. Философия никогда не привлекала его, но в опасные и поворотные моменты могла расцвести в голове против его воли. Зато седина по-прежнему не дает о себе знать. Вот и прекрасно. В отличие от другого. Он не готов. — Не уверен, что нам стоит спешить. Мы еще даже не знаем диагноз. — Диагноз узнает советник и сразу доложит нам. В любом случае мы обязаны пойти на превентивные меры. Преемником может стать не тот, на кого мы могли бы рассчитывать. У нас с вами договоренность, если вы забыли. Сенека до последней секунды надеялся, что она это не упомянет. Несколько лет назад разговор о возможном преемнике при таком сценарии казался ему легким и продуманным. И, главное, — все виделось слишком далеким. — Я обязан поговорить с личным врачом президента, — Сенеке приходится собрать все мысли, чему мешает алкогольные остатки в крови. — Если президент узнает… Он и так следит за каждым моим шагом. Вам не думалось, что он разыгрывает перед нами сцену с целью выявить возможных кандидатов и при всех обвинить их в измене? Вы слишком торопите события. — А вы такой же недоверчивый, как и он. В висках начинает давить боль. Алкоголь по-прежнему мешает рассуждать, и Сенеке приходится глубоко вздохнуть, чтобы привести часть мыслей в порядок. — Значит, вариант с розыгрышем вы не исключали? — Бледно-серый цвет лица отыграть невозможно. Все серьезно, мистер Крейн. Пока о состоянии президента не узнал кто-либо, вроде Тиберия Гернара, нам следует кое-что предпринять. Я знаю, вы всегда под подозрением, особенно после истории с Тринадцатым. — Считаете, что мне стоило бы немного задержать исполнение операции? — Что сделано — то сделано. Тогда все были на взводе, никому и в голову не придет винить вас в том, что вы поторопились. А вот насчет вашей способности провести такую операцию — вполне. — Вы же не просто так упомянули Гернара? — Верно. Он, как вы знаете, имеет влияние среди тех, кем легко руководить. Избавимся от него — будет легче повернуть дела в нашу пользу. Даже если здоровье президента перестанет внушать опасения, необходимо предусмотреть все варианты. Сенека встает из кресла и медленно подходит к окну. Держать такое в тайне длительное время у них не получится. Гернар скоро узнает, и в один день президентом может стать его ставленник из Кэнвиллов, Бринов или Харрингтонов. Он всегда выбирает сговорчивых, а им выгодно иметь при себе того, кто уже имеет готовый план. В этот раз они, возможно, не успеют подготовиться, но в следующий… Эгерия права. Если сейчас все обойдется, то такие ситуации могут повториться в любой момент. Вспомнить хотя бы историю с Грайнтом и папкой. Тиберий уже почти испросил аудиенции у президента, а после нее все пойдет по самому нежелательному пути. Да, необходимо действовать. И все же. Он не готов. — У вас уже есть соображения. — Да. У Гернара есть привычка проводить каждую пятницу и субботу в одной из своих квартир на улице Освободителей. Мы можем прислать к нему заинтересованного человека под прикрытием, переодетого в безгласого, чтобы он вывел из строя систему жизнеобеспечения квартиры и устроил короткое замыкание. Но перед этим необходимо перекрыть мобильную связь хотя бы в одном квартале, где находится его дом. Он окажется запертым в квартире с пожаром и не сможет вызвать спасательные службы. Через полчаса все будет кончено. — Только если «заинтересованный» не сдаст нас. Кажется, подобную схему вы забраковали почти год назад, когда я хотел задействовать одного из бежавших к Тринадцатому. — В этот раз у нас нет другого выхода. — И кого вы хотите бросить на наше спасение? — Китнисс Эвердин не предлагать? — Хорошая шутка, — Сенека посмеивается, представляя, как отреагирует его «любимица» на подобную просьбу. Провал с самой первой минуты. Проще все сделать самому. — Не сомневаюсь. У меня есть подходящий кандидат, который выполнит все гладко и тихо. — Мы думаем об одном и том же? — он вспоминает вчерашнее утро и письмо из Центрального управления миротворцев. Если не несостоявшийся гений Голодных игр в кандидатах министра Вилфорт, то иных он не может представить. — Фуллон Гислен, как мне известно, попал в неприятную историю и втянул в нее своего отца. Мы можем предложить ему заменить две смертных казни на одно пожизненное и одно освобождение. Если у вашего мальчика есть мозги, то он согласится. У него есть мать и младший брат, которые будут в затруднительном положении при самом печальном исходе. — У Гернара еще есть два взрослых сына. Их тоже хотите убрать? — У них будет много забот о завещании отца. У старшего есть сын, он, насколько мне известно, будет требовать пересмотра. Младший, конечно, не согласится. Не станем им мешать. — Как у вас все просто… — Сенека отходит от окна и, заведя руки за спину, медленно идет вдоль рабочего стола. — Вы сами любите говорить, что не надо усложнять. Пусть у вашего мальчика будут успехи если не в Контрольной комнате, так в более деликатном деле. У нас есть возможность обнадежить его прямо сейчас. — Вы обратились к судье Андерсону? — Ваш дядя был очень любезен, согласившись одолжить нам своего «пациента». Гернара он тоже не жалует, но я представила все как ваше желание напоследок встретиться с тем, кто досаждал вам несколько месяцев. — Вы не находите такую причину несколько инфантильной? — У меня было не так много времени, чтобы придумать причину, которая вас не заденет, — Эгерия зовет миротворцев и приказывает им привести Гислена. Сенека вымученно поднимает взгляд к потолку и следом смотрит на часы напротив рабочего стола. Десять минут первого. У потенциального преемника президента сейчас не должно быть желания на пару с Цезарем восторгаться новым образом Тринкет, но оно появляется мгновенно и из неоткуда. Полагаться на этого болвана? Он извратит весь план, который и без того держится на пустых гарантиях. Гислен всегда «знает лучше», и его «знания» всегда вели к внутренней истерике у всех, кто находился рядом. — Вы уверены в нем? — спрашивает Сенека у Эгерии, которой, по-видимому, тоже все еще не спокойно. — Цезарь рассказывал мне о нем. Но у нас не так много вариантов, знающих технику и имеющих кого-то из родных. Или вы жалеете его? — Я жалею нас в случае его импровизации. Дверь кабинета открывается, и миротворцы заводят Гислена. Сенека почти не узнает его. Всего три дня, а его как будто порядочно помотала жизнь где-то в отдаленных дистриктах, и не один раз. На его руках наручники, на ногах — тяжелые кандалы. Он смотрит исключительно на пол, и представить в нем того всезнающего и с спорящего со всеми недоумка сейчас было бы нелегко. К тому же, он еще и какой-то дерганный. Успели допросить с пристрастием? — Мистер Гислен, — начинает Эгерия, когда миротворцы оставляют их одних, — вам представилась возможность послужить Панему и несколько облегчить те уголовные статьи, которые приписывают вам и вашему отцу. Вы готовы поговорить с нами об этом? — Да, госпожа министр, — тихо говорит Гислен и поднимает голову, но по-прежнему остается сгорбленным. — Мистер Крейн и я изучили ваше уголовное дело, — продолжает она, а Сенека сдерживает смешок — он не видел и страницы его дела, но сейчас это не имеет значения, — и пришли к выводу, что сможем помочь вам избежать казни и освободить вашего отца, который проходит по делу, как соучастник. Для этого вам предстоит внимательно выслушать меня и дать ответ. Времени на то, чтобы взять день — другой на раздумья у нас нет. Под неспешные слова Эгерии Сенека вновь подходит к окну. Начинает моросить дождь, по стеклу скатываются первые капли, и Сенеке отчего-то становится тяжело стоять. Теперь неизвестность подходит яснее и совсем вплотную. Хочется успокоить себя тем, что на случай самых неоптимистичных прогнозов он будет окружен влиятельными сторонниками. Но все внутри холодеет от одной мысли о том, что превентивные меры могут привести их к катастрофе. Как оправдать себя перед президентом? Он не поверит в случайности. Он никому не верит, и Сенека понимает его. Ничего не предпринимать так же страшно. Все окружение президента узнает о его состоянии через день — два. И никто из них не займет сторону гуманизма. Первым «проснется» Гернар. А первые всегда попадают под прицел в самом начале. Пришло ли время прощаться со старой жизнью? Сенека надеется, что еще рано. — Я согласен, — он слышит голос своего бывшего практиканта и оборачивается к нему. Вид у Гислена обреченный и готовый ко всему. Может быть, хотя бы в этот раз он выполнит то, что от него требуется? Сенека хочет быть оптимистом, но сомнение, как обычно, мешает ему.