Арены Архитектора

— Превосходный фильм! Невероятный! Уверен, у всех вас сердце замирало каждую минуту! Еще бы! Такие Игры, да?! — Цезарь выкрикивает каждое слово в сторону огромного зала. Как хорошо, что они сидят, как на интервью, иначе она бы не выдержала стоя и минуты во время трехчасового фильма о ее Играх. Неизвестно, сколько тут зрителей, софиты и прожекторы ослепляют своим светом, оставляя за собой темноту, и в ней то здесь, то там выделяется что-то яркое. Голос Цезаря слышится как сквозь вату, но Китнисс остается равнодушна. Она уже два дня равнодушна ко всему, что с ней делают здесь. Эффи с убедительным видом повторяет ей слова про манеры и правильную походку, про нужные ответы и не слишком чрезмерную улыбку. Цинна с командой одевает ее и готовит к одному из главных выходов. Хеймитч или пропадает у себя или ходит вокруг чем-то взбешенный. Все вокруг смазанное, и это дает ей отдохнуть от капитолийцев, потерь, Игр, собственных эмоций. Вчера и сегодня в апартаменты трибутов Двенадцатого приходили врачи. Только после их визита ей наконец-то стало хорошо здесь. — Поприветствуем нашу героиню, Китнисс Эвердин, победительницу от Дистрикта Двенадцать! Цезарь одобрительно берет ее за руку, Китнисс чувствует улыбку на губах. Она почти искренна, ведь сейчас ее сознание не способно задержаться ни на одном кошмаре или переживании. Долгие аплодисменты, кто-то в зале наверняка плачет от умиления и восторга. Поумиляться действительно есть чему. Достаточно вспомнить хотя бы несколько кадров из фильма, который они только что посмотрели. Распорядители сделали из него мелодраму с интригой, самопожертвованием, романтикой и чудесными спасениями в самый последний момент. Камера была наведена на нее все три часа, чтобы не упустить ни одной эмоции. К статью, Руту почти не показали. Но Китнисс не уверена, что смогла справиться так же, как хотела Эффи. Как же ей безразлично… — Но, дамы и господа, прошу тишины! — Цезарь поднимает руку в успокаивающем жесте, чтобы успокоить огромный зал. — Сегодня не только фильм про Семьдесят четвертые Игры порадует нас. Я хочу дать слово нашей невероятной Китнисс, чтобы она поделилась с нами последними новостями. С опозданием в секунду Китнисс понимает, что настала ее очередь говорить. Говорить перед всем Панемом о том, что навсегда оставит ее в Капитолии и ни за что не даст ей объясниться с семьей. — Спасибо, Цезарь, — говорит она негромко, но ее голос эхом разлетается над тысячами зрителей, когда она начинает заученную до автоматизма подготовленную речь. — Позавчера мне, как никогда, повезло: я смогла немного поговорить с президентом Сноу. Он был очень добр ко мне, и я решилась попросить его позволить мне остаться в Капитолии вместе со всеми вами. Мне хочется остаться с той самой минуты, как я приехала в поезде на вокзал. В Капитолии я увидела настоящую жизнь, какой она и должна быть, — продолжает Китнисс чуть подрагивающим голосом и чувствует, как из глаза скатывается на щеку слеза. С чего бы? Она под сильными препаратами, врачи обещали, что такое ей не грозит. Но слеза производит эффект на капитолийцев: она теперь четче слышит их взволнованные возгласы, перемешанные с умилением. — Я успела полюбить всех вас, здесь так красиво, такое больше нигде не увидишь… — нужные слова забываются, получается что-то сбивчивое, но, наверное, звучит правдоподобнее. — И Пит… мне было бы очень больно возвращаться домой, зная, что в Двенадцатом дистрикте все будет напоминать о нем… — Ну-ну, не волнуйся, дорогая, — Цезарь подает ей белоснежный платок. — Что тебе ответил президент? — Он ответил… что с радостью позволит мне остаться, потому что так будет лучше для меня. Китнисс не до конца верит, что эти слова произнесены ею. Половина зрителей вскакивает со своих мест, что-то ей кричат и машут. Теперь они отчетливее видятся ей, и она вытирает платком слезу, чтобы скрыть едва подступившую растерянность. — Вот это новость, дамы и господа! Поистине беспрецедентно! — Цезарь перекрикивает весь огромный зал. — И президент Сноу, как всегда, совершенно прав! Она почти видит страх, растерянность и грусть в глазах Прим и мамы и негодование и гнев в глазах Гейла. Зрители сходят с ума, и непонятно, что переполняет их больше — удивление или радость. Цезарь не сразу начинает успокаивать их, он с улыбкой еще полминуты ждет, пока самые громкие немного успокоятся. Потом поднимает руку, по нему читается гордость оттого, что именно ему выпала удача брать настолько сенсационное интервью. — Китнисс, дорогая моя, что же еще мы можем сказать? Добро пожаловать в Капитолий! На сцене гаснет свет и огромные экраны, Китнисс в темноте чувствует прикосновение к своей руке. — Ты отлично справилась. Можешь встать? — Не знаю, — она опирается на руку Цезаря, накатывающая слабость едва-едва дает переставить ноги. К ним подбегают техники, чтобы снять микрофоны с их одежды. Хочется в апартаменты трибутов Двенадцатого, чтобы от нее все отстали и никто не видел. Неужели они не понимают?.. Цезарь почти доводит ее до кулис. Не дожидаясь их, навстречу выбегает Хеймитч, и в его объятьях можно ничего не бояться. — Уведи меня отсюда. Уведи, уведи, уведи, уведи, — Китнисс шепчет почти беззвучно, но Хеймитч отлично ее слышит и выводит в длинный коридор за кулисами. — Моя красавица была бесподобна, — восторженная Эффи мягко кладет руку на ее плечо, когда они проходят мимо нее. — Да, ты замечательно держалась, не каждому победителю такое удается, — кажется, что Цезарь хочет подбодрить ее, но всем здесь понятно, что ни в каких словах нет надобности. Эффи согласно кивает. — Все еще наладится. Любой наивный двенадцатилетний трибут не поверит в это. Не наладится. — Вам невероятно повезло! Район замечательный! Из окон виден Центральный парк, а какие виды по вечерам на закате! — Эффи с восхищением подходит к большому окну с низким подоконником и отодвигает тюль. — Отсюда даже видна Академия! Прим неуверенно делает несколько шагов в просторную столовую следом за ней, держа на руках хмурого Лютика. — Красиво. Мы тем летом в парке не гуляли. — Астрид, подходите, вы должны все увидеть! Эффи первая исследует все комнаты в новой квартире мамы и Прим и радуется так, как будто правительство Капитолия подарило ее именно ей. Или, вернее, подарил Крейн. Китнисс не спешит за ними, еще успеется, пусть ее семья распакует свои немногочисленные вещи и здесь вокруг появится что-то родное. Их квартиры соседние, и можно тихо порадоваться, что «свидания» Китнисс не проходят у нее дома. Камеры были повсюду, когда к платформе подъезжал поезд из Двенадцатого дистрикта. Было устроено настоящее шоу, присутствовала даже министр по делам Капитолия, которая, к удивлению Китнисс, почти не проявляла ни единой эмоции, в отличие от толпы вокруг. Короткое интервью Цезарю за пять минут до прибытия поезда, перемешанное со страхом и нетерпением ожидание, и, наконец, двери поезда открываются. Она обнимает маму и Прим, словно их уже отнимают, а история со «счастливым воссоединением» лишь временна. Сноу предупреждал, что жизнь ее семьи зависит только от нее. И в Двенадцатом, и в Капитолии они никогда не будут в безопасности, и все делать опять придется ей самой. — Вы можете узнать прогноз погоды на каждые пятнадцать минут, — перебивает Эффи мысли Китнисс. — Проведи здесь, — она показывает Прим на центр окна. Прим слегка касается стекла, и на нем появляется полупрозрачная картинка с текущей погодой и меню. — Здесь можно выбрать все, что ты хочешь узнать. — Здорово, правда, Китнисс? — Прим оглядывается на нее, приходится натянуто улыбнуться. Сестра Китнисс слишком искренняя для всего, что находится в столице. К счастью, камеры всей толпой не потащились за ними в квартиру после вручения ключей у подъезда, и никто этого не видит. Страшно подумать, какие планы уже успели построить богатые дружки Крейна по поводу Прим. Китнисс бросает в дрожь. Сноу потребует от нее чего-то невозможного, чтобы это не случилось. — Может, приготовить вам чай? — спрашиваем мама у Эффи. — О, что вы, дорогая. Не надо утруждать себя, мы можем заказать, и все привезут за пять минут! — Эффи берет со стола планшет. — Вот здесь можете сделать заказ, откройте раздел с чаем и выберете нужный. Зачем Эффи вообще здесь? Прислал Крейн, чтобы она проследила, как все прошло, а потом донесла ему? Она с радостью угодит ему в чем угодно. Или не с радостью, но об этом никто не узнает. Очень удобно. Ровно через три минуты на пороге квартиры появляется безгласая девушка с подносом, на котором стоит серебряный чайник с заваренным чаем и четыре чашки на блюдцах. Девушка ставит поднос на стол, указанный Эффи, и уходит. — Проходите, нам нужно подумать о культурной программе. За период Третьей бойни вы почти ничего не увидели. Думаю, вам проведут экскурсию в ближайшие дни. Если не будет такого же ужасного снегопада. — Нас повезут по всему Капитолию? — спрашивает мама. — Скорее всего, нет, — Эффи берет чашку, куда Прим уже разлила чай. — Что вам делать в обычных районах и тем более — на окраинах? — А что в обычных районах? — Прим ставит чайник обратно на поднос и садится за стол. — Ничего интересного. Стандартные квартиры в многоэтажках со всем самым необходимым и не более. Их жильцы не вылезают из кредитов, они даже на косметику берут кредит. Так, конечно, лучше, чем совсем без косметики, но их жизнь незавидна. У них даже консьержа нет на входе и ездят они на метро или автобусах. Работники среднего звена — что с них взять? Никакого шика, одно подражательство. — А окраины? Эффи морщится и отпивает из чашки. — Там те, кто умудрился опуститься из-за своей самонадеянности. Кто-то не смог выплатить кредит, кто-то вышел из тюрьмы и совершенно выпал из общества. Те, кто промышляет безвкусицей и берется почти за любую работу, конечно, не за ту, что исполняют безгласые. Ничего достойного в такой жизни нет. Китнисс складывает руки на груди и спиной прислоняется к стене рядом с окном. Она никогда не думала о тех капитолийцах, не принадлежащих к элите и не имеющих на счетах миллионы. Интересно, что они думают об Играх? Не может быть того, чтобы на Параде трибутов или на интервью все места были забиты только богатыми. Им тоже все равно на детей, которых отправляют на арену каждый год? Не их дети будут бороться за свои жизни — и ладно. Не они голодают — и хорошо. Смотря, как Эффи что-то показывает маме и Прим на планшете, ей опять становится тошно. Эти люди радуются своей безопасности и относительному комфорту, пока другие… Она тихо вздыхает. Всем известно, что ждет тех, кто попробует сказать что-то против, — у них только один путь. Будет несправедливо негодовать из-за того, что несостоятельные капитолийцы не спешат жертвовать своими жизнями и семьями ради жителей дистриктов. На Жатве люди поступают так же, не пытаясь заменить собой близкого, и их понимают. — Надо бы заказать еще десертов. Недавно появилось ананасовое безе с манго по обновленному рецепту, вам надо попробовать, — Эффи ставит чашку на блюдце и задумывается на пару секунд. — А вам уже выделили безгласых? — Мы вполне справимся без них, — возражает мама, но Эффи качает головой. — Сами — нет, у вас большая квартира. И это не престижно, когда вы что-то самостоятельно делаете по дому. Вы же мать победительницы и любимицы Капитолия, Астрид! Что скажут по телевидению? — Но что нам тогда… — Нет — нет — нет. Думаю, безгласых вам все-таки выделили. Троих вполне хватит. На ночь можете отсылать их в подвальное помещение, оно оборудовано специально для них. А утром они будут приходить, чтобы выполнять свои обязанности. — Но мне нравится помогать маме. И мне жаль тех людей, которые… — Прим, — Эффи предупреждающе смотрит на нее. Китнисс немного передергивает. Кто знает, понатыканы ли здесь повсюду следящие устройства? Можно почти не сомневаться. Никто не посмотрит на возраст Прим, и тогда случится страшное. — Я ничего не слышала, а ты ничего не говорила, дорогая. Тебе надо это запомнить — в сентябре ты пойдешь в Академию… — И будешь среди этих напыщенных идиотов, — мрачно добавляет Китнисс, смотря в окно. — И будешь среди самых образованных граждан Панема, — невозмутимо продолжает Эффи. — Там учились и президент, и мистер Крейн, и Цезарь… Огромные перспективы! Мама и сестра будут гордиться тобой. А скоро тебя начнут посещать репетиторы, чтобы подтянуть твои знания. И, милая, запомни, что упоминать имя Хэвенсби где бы то ни было — дурной тон, — она понижает тон, как будто их и правда сейчас кто-то подслушивает. — Могут подумать лишнее. Если ты знала кого-то из них, то лучше промолчать. Предателей нигде не любят. В любом повествовании о последнем столетии истории Панема предатели — жители дистриктов. Каждый одноклассник Прим не оставит ее и будет напоминать ежеминутно о том, что она из предателей. Как она сможет пережить эти следующие четыре года? А университет? Если уж они не вступились за своего, кто был олицетворением столицы… Китнисс никогда не знала подробностей казни Хэвенсби. То, что Сноу избавился ото всей семьи сразу, одновременно не удивительно и все еще жутко. Семья из потомков Основателей, одна из самых влиятельных в Капитолии. Остальное ей неизвестно, потому что никто из них не входил в ее круг общения и ни разу не вызывал к себе, хотя время у них было. Наверное, они ждали нужный момент, но кто-то опередил их. Спросить у Крейна? Никто, кроме него, не мог бы рассказать ей подробности. Будет ли он беситься из-за ее вопросов о связи Хэвенсби и Тринадцатого? Первые два месяца года выдались для них двоих не самыми легкими. Скорее всего, в худшем случае он лениво пошлет ее.

***

— И, ты представляешь, нам не принесли коктейли! — Серьезно? И даже не извинились? — Нет! Администратор сказал, что по нашим пропускам коктейли не положены, но при заказе мы точно знали, что они будут. — Ужас какой! Ты подашь жалобу? — Конечно! В понедельник, сразу же после депиляции в салоне. Просто хамство! За что они берут наши деньги, раз решают ограничиться только канапе и капкейками? И это в ложе, соседней с ВИП-зоной! — Могу представить, как вам всем было неудобно в тот момент из-за такой несправедливости. Моя знакомая в похожей ситуации дошла до владельца. — И я так сделаю, если они не согласятся выплатить компенсацию и выдать бесплатные билеты нам всем! — Могу дать телефон хорошего адвоката. Он как раз специализируется на делах, связанных с проблемами потребителей. — Ты просто прелесть, моя милая… Две капитолийки (теперь Китнисс точно знает, что они — те самые с ее двух предыдущих съемок) поправляют на ней макияж и прическу для следующего этапа. Она оказалась права: еще в самом начале ее запихнули в огромный бледно-розовый пластиковый флакон высотой примерно пятнадцать футов, в котором будут продаваться духи, предварительно нарядив ее в пышное платье-бюстье с корсетом из розовых пайеток и юбкой из множества слоев нежно-розового фатина. Капитолийцев не стошнит от такого количества розового?.. Ее силуэт в сужающемся вниз флаконе с большим «бриллиантом» вместо крышки был подсвечен огромным прожектором сзади, а Феликс Даллерсон демонстрировал, как ей стать и как поднять руки, чтобы картинка выглядела утонченной. — Ну, мои модницы, у нас все готово? — Феликс забегает в гримерку к их компании из трех человек и смотрит на отражение Китнисс в зеркале. — Восхитительно. А теперь — все по местам! На втором этапе гигантский флакон оказался убран. Феликс с энтузиазмом снова показывает ей, как сесть и куда смотреть, Китнисс остается только повторять. Видно, как он учел свои прежние ошибки и теперь не стремится ждать от нее инициативы и умения изобразить что-то нужное и элегантное. Да и Крейн, очевидно, сверх всего заплатил ему достаточно для терпения и поддержания хорошего настроения. Что не сделаешь, лишь бы оправдать ожидания Главного распорядителя, особенно, когда он кидает в тебя деньги. Сам Крейн сегодня предоставил ей возможность развлекаться в студии без его участия. Если бы и ей можно было бы оправдать себя тем, что она занята работой с документами… Вчера семья выглядела растерянной, но расписание, к сожалению, не учитывает ее переживания за них. — Так, моя дорогая, еще раз посмотрите в камеру из-под полуопущенных ресниц и чуть наклонитесь вперед. Руки положите на юбку и расслабьте! Прекрасно! Несколько щелчков камеры — и он удовлетворенно кивает, смотря на полученные фото. Если она чему-то здесь научилась, съемки продлятся меньше времени? Или это, наоборот, больше обрадует Феликса, и он придумает что-то еще? — А теперь повернитесь к камере боком, тоже чуть-чуть наклонитесь вперед. Да, вот так. И мягко прижмите к груди верхние слои юбки. Да, пусть они будут в красивом беспорядке! И голову отклоните немного назад! Прекрасно! Теперь — в профиль, глаза закройте и вытяните шею, но не напрягайте! Мисс Эвердин! Вы в облаке вдохновляющего аромата, не стоит хмуриться, — Феликс подбегает к ней, чтобы поправить прядь. — Расслабьтесь, эти духи — то, что возносит вас на вершину наслаждения. Покажите нам это! Пять минут спустя он теперь со скепсисом смотрит на получившиеся фотографии. Видимо, Китнисс погорячилась в том, что она теперь способна вырваться из студии раньше времени. — Ладно, дорисуем в фотошопе. Теперь в ванную, моя милая. Заключительный этап! Можно порадоваться? Она никак не может унять появившуюся слабую надежду на скорое завершение рекламной истерии. Сидя в ванне и смотря, как ее кожа постепенно превращается в похожую на глянцевую, как на обложках журналов, она набирается терпения. Еще один сеанс с третьим скрабом и кремом — и ее обтирают и заворачивают в полотенце. Две капитолийки обсуждают, какой клуб им посетить на следующих выходных и заплетают ее волосы в объемную прическу с маленькими цветами пастельных оттенков голубого, розового, сиреневого и желтого. Потом вплетают гирлянду из таких же цветов. Получается красиво. Особенно с нежным макияжем, пусть его и делали целых полчаса. На ее плечи, руки и грудь приклеивают те же самые маленькие цветы. — Вы уже знаете, куда поведете Примроуз? — внезапно спрашивает одна из ассистенток. — Она осваивается дома с мамой, — нехотя отвечает Китнисс. — Эффи Тринкет хочет провести для них экскурсию по центру города. — Могу сразу подсказать несколько замечательных клубов! — Да, в одном как раз работает управляющим мой знакомый! — кивает другая, возвращая кисти для макияжа на подставку. — Ей только в конце марта четырнадцать, — Китнисс хмурится, но капитолийки этого не замечают. — Не волнуйтесь, для вашей сестры многие согласятся сделать исключение, — одна из них доверительно наклоняется к ней, а Китнисс сдерживается, чтобы не растрепать ее тщательно уложенные надо лбом пряди. — Мои красавицы, вы готовы? — Феликс заходит в гримерку и с умилением смотрит на Китнисс. — Ну как же изумительно. Теперь снова по местам, у нас завершающий этап! — Меня еще не одели, — останавливает его Китнисс. — Ну милая моя! Вы полностью готовы к съемке, никакое платье не украсит вас так, как вы сама! Китнисс замирает в ступоре, пока Феликс изумленно смотрит на нее. Как будто они с ним обсуждали детали фотосессии весь последний месяц, и вот сейчас она решила сыграть на его нервах и все сорвать, и… — Вы серьезно?.. — Контракт подписан, все этапы съемки согласованы с заказчиком. Срыв и неисполнение заказа — огромные потери и издержки для агентства! Не упрямьтесь, дорогая, иначе я буду вынужден доложить мистеру Крейну! А доложит «мистер Крейн» об этом Сноу? Вряд ли. Но мысль о том, что даже две ассистентки манерного Феликса в своих фантазиях видят Прим в клубах, пугает до дрожи. Как они все отомстят за непослушание? Отправят Прим на один из таких «праздников», а Крейн и слова не скажет кроме тех, что она сама виновата. У него и не будет оснований сказать что-то против, раз уж Сноу и привез ее семью сюда как раз для такого. Она резко встает и проходит мимо Феликса, чуть не задев его. Ей придется выставлять себя голой на весь Панем и на огромных баннерах — это слишком даже перед ее обнажением в спальне очередного почитателя. Прим будет страшно переживать за нее, мама снова замкнется в себе, Гейл будет в ярости и снова натворит дел. В груди посреди ярости и отчаяния загорается злорадство — этот этап изведет Феликса, и съемки с бриллиантовой коллекцией он будет вспоминать со слезами ностальгии. Она нехотя отдает полотенце одной из капитолиек-любительниц клубов и садится на указанную ей белоснежную изогнутую тахту.

***

Китнисс заходит в квартиру Крейна, когда вечер плавно переходит в ночь. Завершение съемки извело не только Феликса, но и ее саму. Его просьбы быть раскрепощенной не отразились ни на одной ее позе, а ей казалось, что все, кто был на площадке, беспрерывно пялились на нее все время. Может быть, так оно и было. В конце Феликс был на грани истерики, хоть и пытался держаться элегантно. После сегодняшнего дня Китнисс хочется только упасть в кровать и заснуть. Со стороны спален слышится женский смех как раз тогда, пока она заставляет себя подниматься по лестнице на второй этаж. Крейн очень редко водит к себе любовниц, только под особое настроение, и тех, кто не станет протестовать против испорченной прически, когда рядом нет стилиста. Вот те самые «документы», с которыми он работал. Китнисс поднимается наверх и медлит с поворотом в свою спальню. Поздороваться, чтобы дамочка взвизгнула от неожиданности? Мысль неплохая, ведь Крейн знал подробности съемок и даже не предупредил ее. Она тихо открывает дверь в спальню Крейна, но на разобранной высокой кровати никого нет. Зато за ней опять слышен тот же смех и голос Крейна. Включен только один светильник на прикроватном столике с дальней стороны. Ей уже не хочется ни с кем говорить. Скорее всего, эта женщина начнет задавать ей кучу глупых вопросов, и остаток суток будет испорчен. — Мисс Эвердин! Не думала, что встречусь с вами! — женщина встает на колени, держась за кровать, и улыбается захмелевшей улыбкой. — Мистер Крейн, вы даже не намекнули мне на сюрприз! Не надо было бесконечно стоять в дверях… — Пусть заходит, дорогая, — голос Крейна из-за кровати тоже не слишком трезвый. — Вам не пора? Завтра репетиция в театре. — Конечно, — женщина наклоняется к нему, почти полностью пропадая за кроватью, для короткого поцелуя. Только подойдя поближе, Китнисс узнает ее: Виринея Сонфайл, бывшая солистка Капитолийского театра, которую Крейн по своему желанию и за небольшую услугу в прошлом году сделал примой. Сколько еще напоминаний о том декабрьском вечере ей придется встретить? Виринея встает с молочного мягкого ковролина и не совсем ровно подходит к Китнисс. Она не до конца застегнула платье, а ее укладка собрана наспех. Такую приму сложно представить, плавно танцующей на сцене. — Была счастлива увидеться снова, — почти шепотом говорит она и целует Китнисс рядом с уголком губ. Виринея выходит, и Китнисс делает несколько медленных шагов, все еще не до конца веря, что Крейн решил сделать паузу в своих светских манерах. — Эвердин, не стойте. Крейн сидит на ковролине, спиной прислонившись к кровати. Рядом стоит поднос с бутылкой коньяка и бокалами. Она садится, чувствуя себя как на конвейере любовниц. — Ну, как прошел ваш день? — он допивает из своего бокала и ставит его на поднос. — А так выглядят ваши документы, с которыми вы работали? — кивая в сторону выхода, задает встречный вопрос Китнисс, и Крейн негромко смеется. — Я отказался видеть страдания Даллерсона. И не ревнуйте. — Было бы к кому. И кого, — Китнисс хмыкает, а Крейн подтягивает ее к себе как будто с попыткой поцеловать. Она хватается за одеяло и почти половину утягивает за собой. — И кого же вы ревнуете на самом деле? — Никого, — она садится ровнее, когда Крейн отпускает ее, и замечает, что сидеть вот так, смотря на ночные огни из комнаты в мягком свете, вполне уютно. — Расслабьтесь, — он наливает в два бокала коньяк и один подает ей. — Что там со съемками? Феликса увезли на реабилитацию? Одного глотка, как всегда, хватает, чтобы опять убедиться, что это вызывает тошноту. — Сначала меня засунули в огромный флакон, а потом фотографировали голой, — говорит она хриплым голосом. — Все ведь прикрыто. — Ничего там… Вы уже видели?.. — Китнисс хмурится с желанием обернуться во что-нибудь еще, лишь бы было сложнее представить ее голой. Пусть уже и поздно для этого. — Феликс выслал все фото еще до того, как вы вышли из студии. По-моему, он преувеличивает масштаб трагедии, все вполне на уровне. Для журналов сойдет. — И для баннеров в центре города? — угрюмо спрашивает она. — Конечно нет. Это неприлично, здесь даже мои распоряжения не нужны. Но я на всякий случай предупредил их. — Моя благодарность огромна, — Китнисс еще немного отпивает из бокала и чувствует, как к голове начинает приливать кровь, а щеки становятся красными. — Какие неприятности, помимо фотосессии, случились еще? — спрашивает Крейн и подливает коньяк в ее бокал. Китнисс не успевает отреагировать. — С чего вы решили, что было что-то еще? — Сегодняшнее — для вас не повод, чтобы сидеть здесь с настолько унылым видом. Вы даже не говорите о том, как устраивается здесь ваша семья. И не обвиняете меня по выдуманным вами причинам. — Если вам интересно, как устраивается моя семья, могли бы узнать еще вчера. Тоже были заняты «документами»? — Непревзойденное хамство, мисс Эвердин, — Крейн смеется, а Китнисс только сейчас догадывается, как прозвучали ее слова. — Все-таки, вы ревнуете. — Я не одна из ваших… балерин. Как Эффи терпит вас? — Мы ей не скажем, — Крейн без тени совести подает Китнисс руку, и она пожимает ее. Они же друзья. Как смешно. — И все же. Что вас огорчает, помимо почти состоявшегося развода четы Грайнт? И это тоже смешно. Китнисс чуть закатывает глаза. Крейн, конечно же, лучше всех знает, что светские новости не волнуют ее даже в последнюю очередь. Но смеяться ей не хочется. — На аудиенции Сноу дал мне домашнее задание. Узнать у вас что-нибудь о Тринадцатом дистрикте. Крейн не показывает удивление. Он отпивает из своего бокала и ставит его на поднос. — Я уже думал, что кто-то из Совета обязательно проговорится. — Они решили свалить все на вас. — Тогда выпейте половину, и мы начнем допрос, — Крейн кивает на ее бокал. Он согласился удивительно быстро. Наверное, потому что она не будет просто так упоминать Сноу, а за лишние разговоры вне этого пентхауса ей устроят жизнь гораздо интереснее, чем сейчас. Ее борьба с самой собой при виде коньяка тоже оказывается короткой, но ощутимой. Она заставляет себя три раза протолкнуть в горло мерзкую жижу и не вернуть ее обратно. И все из-за того, что она не хотела бы знать. — Тринадцатый дистрикт действительно выжил после восстания? — спрашивает не совсем уверенно Китнисс, поставив бокал на поднос и обняв свои колени, словно для защиты от чего-то. — Да. — Как у них получилось? — Сепаратный мир. Это понятие вам знакомо? Капитолий и Тринадцатый заключили его в тайне, чтобы не уничтожить друг друга и дистрикты. — Как они выживали все это время? — Мы не знаем, как была организована их жизнь после ухода в подземные бункеры. У них остались технологии, которые после окончания восстания помогли им создать что-то вроде большой военной базы. — Сколько там было людей? — Неизвестно. Но достаточно. Китнисс останавливается, чтобы сделать паузу среди новой информации. Крейн говорит обо всем спокойно, почти небрежно, словно пересказывает просмотренный накануне фильм. Ни единой эмоции, за которой стояло бы напряжение или болезненное желание не заводить разговор на такую тему. — Почему Капитолий раньше не обращал внимание на Тринадцатый? — Наш расчет был на то, что они вымрут через двадцать — тридцать лет. Этим они очень помогли бы нам. — Как вы узнали о нем? — В день, когда президент назначил меня Главным распорядителем, на первой аудиенции. Все члены правительства обязаны знать эту государственную тайну. В моем случае необходимость была в вопросе верного и безопасного расположения арен и скоординированности на непредвиденный случай. — Вы были сильно удивлены? — Вполне. А вы? — Крейн протягивает ей ее наполовину полный бокал, должно быть, заметив, как она все сильнее и сильнее затихает по мере его ответов. — Я… я была под впечатлением, когда сложила несколько фактов. Слова Тойсмита, ваш Орден, вопрос Альбарнса. Тогда я поняла, что произошло что-то… жуткое. Китнисс допивает коньяк. Все могло быть по-другому. Можно ли так думать, если она не знает, что за люди там были? Точно получше, чем в Капитолии. Или нет? Они хотели мира для всех или были обозлены на тех, кто все семьдесят пять лет жил своими жизнями на поверхности и не представлял, насколько им сложно там, под землей? — Что-то жуткое произошло бы, если бы они напали на нас. Военный конфликт очевидно входил в их планы, и у нас были веские причины так считать. Китнисс смотрит в узорчатый потолок невидящим взглядом. Алкоголь притупил все чувства, и она могла бы порадоваться этому. Ей все равно, но она не может убрать из сознания картинку с лежавшими на бетонном полу людьми, остатки которых пытались спасти себя до последнего момента. Они, должно быть, не знали внешнего мира, и, наверное, хорошо, что не смогли вовремя уйти из бункера и смешаться с населением Двенадцатого. А смогли бы? Скорее всего, никто не допустил бы этого. Что бы они делали, узнав об Играх? Или они знали? А если бы они решили уйти на север, минуя Панем?.. — Что-то еще? — Крейн наливает коньяк в свой бокал, и Китнисс бросает на него секундный взгляд, чтобы все-таки найти что-то помимо безразличия. — Что вы сделали с ними? Сноу поручил вам это из-за меня? — Заигрывание с правилами не приводит к положительным долгосрочным результатам. Да, из-за вас. Президент вызвал меня к себе и поручил мне единолично разработать план, который бы не предлагал начать открытый конфликт и военные столкновения. Это никому не было нужно, хотя в Совете многие считали, что Тринадцатый готовится именно к нему. Было несколько вариантов, как нам избавиться от проблемы. Почти две недели без сна, и один из вариантов показался мне самым рабочим. — Что за вариант? — в секундной тишине собственный опьяневший голос кажется ей чересчур громким. — Искусственный вирус с симптомами гриппа, разработанный в лаборатории. Мы отследили одного из беглецов из Десятого дистрикта и незаметно заразили его незадолго до прибытия в Тринадцатый. У неприспособленного иммунитета в условиях бункера нет никаких шансов. Все закончилось в тот день, когда погиб ваш первый трибут. — Значит, у них было оружие? — тихо спрашивает она. — Достаточно, чтобы мы не скучали в случае нападения. Китнисс прислоняется спиной к кровати. Из-за выпитого алкоголя ей становится жарко, и все услышанное сейчас от Крейна кажется странным и неправильным сном. И знать это — еще больше неправильным. Недалеко от Двенадцатого столько времени находился целый подземный город, а об этом знает так мало человек, и только из окружения президента. И с этого дня — она тоже. — Как вы теперь живете с тем, что сделали? — Гораздо лучше, чем в случае игнорирования и последствий в виде революции. Китнисс, мне не интересны их жизни. Зато интересно будущее Капитолия, которое их, к счастью, уже не может волновать. Научитесь расставлять приоритеты. Она с силой сжимает веки, но те незнакомые и безымянные люди не уходят, молча обвиняют ее в чем-то, что она не в силах была изменить. Они навсегда остались там, наблюдают за ней в роскошной квартире небоскреба и беззвучно спрашивают, почему она не может найти в себе силы встать и уйти. Она, как те капитолийцы из среднего класса, как жители дистрикта на Жатве, как все остальные не поставит под удар себя и свою семью ради людей из неизвестного бункера. В голове штормит от алкоголя, мысли способны сосредоточиться только на одном вопросе. Можно ли отвлекаться от реальности, находясь в двух футах от человека, придумавшего и создавшего конец существования всех тех людей, никак не виновных в том, что они просто старались выжить в отчаянных условиях? Безгласая мягко касается ее плеча. Китнисс открывает глаза и понимает, что встать самостоятельно не сможет. Прошло, наверное, совсем мало времени, Крейна рядом уже нет, а две безгласые меняют постельное белье. Какое-то безумие. Эта умиротворенная до абсурдности сцена никак не вяжется с тем, что она узнала о Тринадцатом дистрикте. Она слишком пьяна и, скорее всего, не просто так. Хорошая стратегия, чтобы заткнуть ее еще до того, как она покажет первую эмоцию. — Мне надо встать, — говорит она. Девушка тут же бросает простынь и подает ей руку. Китнисс хватается и за руку, и за матрас и останавливается, чтобы приглушить беспорядок в голове. Видимо, она совсем плохо выглядит, потому что безгласая ведет ее в сторону ванной. Изнутри все распирает, это становится понятно, когда она оказывается в двух шагах от умывальника. Ее тошнит, все тело содрогается от напряжения, с мраморного стола что-то падает. Ей плохо ото всего сразу: от выпитого алкоголя, от новостей о Тринадцатом, от своих домыслов о его жителях, от самой себя, от того, что она все равно продолжит приезжать в эту квартиру, пока Сноу не надоест. Она устало прикрывает глаза, положив лоб на руки на краю умывальника. Невозможно представить, каково было тем людям, запертым в огромной ловушке. Сколько их там было? Сотни, тысячи? Как страшно день за днем видеть, как неизвестная болезнь уносит всех, кого ты знал, а потом найти те же симптомы у себя. Выходил ли каждый из них на поверхность хотя бы раз в жизни? Как была устроена их повседневность? Знали они об Играх? Что они собирались сделать, чтобы на их стороне оказались другие дистрикты? Как они вообще выжили там, где оказались в результате восстания? Рядом, параллельно с ними, семьдесят пять лет находилась совсем другая жизнь, в каком-то смысле сумевшая выйти из восстания победителем. Китнисс делает над собой усилие, чтобы посмотреть в зеркало. Кожа бледно-серая, глаза красные и та же дрожь по всему телу. Безгласая помогает ей умыться и куда-то ведет. Через несколько секунд Китнисс послушно садится, ей подают таблетку и теплый сладкий чай. Хватит на сегодня историй. Хватит вообще историй. Эффи счастлива, живя в радостном и бессмысленном неведении. Может быть, с таких и надо брать пример, если о еде и тепле больше не надо беспокоиться?.. Она допивает чай, безгласая укутывает ее в одеяло непривычно бережно, словно она слышала их разговор. Об этом лучше никогда не знать. Незнание — блаженство, наверное, и есть единственный способ выжить в Капитолии.