Арены Архитектора

— Снимите с меня этот мундир, в нем невозможно дышать, — ослабевшим за секунду голосом говорит президент. Только что закончилась запись его торжественного обращения ко Дню Панема, который отмечается сегодня. Всю предыдущую неделю записать его не было возможности, поэтому пришлось снимать в самый последний момент, утром в праздничный день. — Превосходная запись, сэр, — Сенека отходит от центральной камеры и оператора за ней. — Даже если бы не была превосходной, на пересъемки у меня нет сил, — говорит президент. Сенека подходит к нему, помогает встать, держа за локоть. Двое безгласых расстегивают на нем торжественный темно-синий с золотой отделкой мундир. — Уверяю вас, в этом нет надобности. Безгласые снимают мундир с президента, и он, опять с помощью Сенеки, садится в кресло за стол. Большой Парадный кабинет, из которого президент обычно обращается ко всему Панему, залит утренним солнечным светом из высоких окон слева от стола. Погода действительно праздничная, в отличие от настроения самого президента. Все предыдущие годы, за исключением двух или трех, он возлагал венок к огромной стеле, возведенной в честь Основателей Панема. После восстания вокруг нее организовали мемориал в честь защитников Капитолия. В этот год президент просто не дошел бы до стелы без посторонней помощи, а такой вид солидности не придает. — Ваши лекарства, сэр, — личный врач президента ставит перед ним небольшой серебряный поднос с несколькими таблетками, стаканом бледно-оранжевой жидкости, стаканом с водой и тканевой салфеткой. — Смею напомнить, через час у вас запланирована капельница. Президент кивает и отсылает врача. Перед записью его гримировали больше получаса, и он, вместо того чтобы обратить внимание на лекарства, смачивает салфетку водой и проводит по лбу, чтобы убрать тональный крем и пудру. — Что по последним новостям, Сенека? — Арена будет сдана в срок, сэр. Сейчас мы проводим последние испытания, и к середине апреля все будет готово. — В этом я не сомневаюсь. А мисс Эвердин? Как она отреагировала на информацию, которая полагалась ей? Ну как без этого?.. Техники с оператором еще разбирают камеру, и приходится подыскивать завуалированный ответ, пусть они и достаточно далеко, чтобы все отчетливо слышать. — Весьма стойко, сэр. Мне показалось, что она почти безразлична к мероприятию, которое было проведено. Она успешно учится тому, как обязана реагировать на действительность, окружающую ее. — И никаких странных настроений в ее исполнении? Два миротворца поторапливают техников и оператора, и им приходится забрать камеру в полусобранном виде. — Нет, она спокойна и, я уверен, скоро переключит свое внимание на новый проект с ее участием. — На днях я просматривал списки спонсоров, — президент расстегивает самую верхнюю пуговицу рубашки. — Корнелий и Цецелия Грайнт подтвердили свое участие, и, как я понимаю, вас теперь можно поздравить. — Благодарю, сэр, — с улыбкой кивает Сенека. — Они нашли в себе силы преодолеть конфликт. От них ожидается весьма неплохая сумма еще до начала Игр. — Что ж, остается вопрос, как мне найти в себе силы выпить это, — президент берет стакан с бледно-оранжевой жидкостью и залпом выпивает ее. Из выражения его лица понятно, что никакого удовольствия ему это не приносит. — Может, приказать принести вам какой-нибудь десерт, сэр? — Не стоит, Сенека. Не хочу лишнего мельтешения передо мной врача из-за нарушения диеты. — Тогда, с вашего позволения, я поговорю с Дильменбергом по поводу вкуса его новых разработок. Двустворчатые двери открываются, и в кабинет почти вбегают две внучки президента. Они подбегают к нему, по очереди целуют в щеку, поздравляют с Днем Панема, и младшая упрашивает его допить лекарства. Лишним это не будет. — А вы расскажете нам что-нибудь про будущие Игры, мистер Крейн? — пятнадцатилетняя Тициана в нетерпении поворачивается к Сенеке под ехидный взгляд младшей сестры. — Самую малость… — И отведет тебя погладить переродка, — младшая, Фабия, прижимает ладонь к губам, чтобы не засмеяться в голос. — Отвали, — щеки Тицианы покрываются легким румянцем, а Сенека про себя отмечает, что теперь каждый день, все чаще и чаще ему будут задавать этот вопрос. Как и каждый год. — Девочки, сейчас не время для ссор, — президент перебивает их, и они обе сразу же затихают. — При всем моем желании поведать вам что-либо, я, все же, предлагаю подождать, мисс Лоуфорд, — Сенека, чтобы не остаться совсем безучастным, улыбается Тициане. — Говорят, на Играх этого года нас ждет что-то невообразимое, так, мистер Крейн? — дочь президента, Ливия Лоуфорд, подходит к Сенеке сразу, как только он покидает кабинет президента, и он с учтивой улыбкой обращает к ней взгляд. — Совершенно верно, миссис Лоуфорд, — кивает он, пока она берет его под руку и неспешно идет рядом. — Проект оказался весьма интересным даже для занятых в Играх уже продолжительный период. Спонсоры заинтригованы с самого начала реализации подготовки. — Надеюсь, это меня отвлечет. Я беспокоюсь за отца, такое с ним не случалось уже давно. К тому же, его возраст… Думаете, к Параду трибутов он восстановится? — Обязательно. Еще целых два месяца… — Мне иногда становится страшно, мистер Крейн, — Ливия понижает голос. — В его окружении неспокойно, мне иногда кажется, готовится то, что может совсем не порадовать нас всех в недалеком будущем. — В чем вы заметили беспокойство? — Со вторника я чувствую это особенно. Министры и ассистенты тут же замолкают, стоит мне войти в зал, и эти странные вопросы… Меня просили предоставить им расписание моих посещений госпиталя. — Нет, ни в коем случае. Не исполняйте ничьих просьб и не демонстрируйте, что вас что-то смущает. При необходимости, вы можете передать мне что-либо, что беспокоит вас. В любое время. — Я была бы крайне признательна вам, если вы сумеете проконтролировать хотя бы часть намерений тех, кто окружает моего отца. Я в полной растерянности. — Миссис Лоуфорд, я всегда предан вашей семье, вы знаете. Сделаю все, что в моих силах. Гернар, по информации Эгерии, просил аудиенцию у президента как раз во вторник. Узнал он о его состоянии или нет, не так важно. Неопределенности должно хватить, чтобы он активизировался. Сегодня по всему Капитолию будут праздновать, и вечером все должно быть решено, если Гернар не изменит планы. План, конечно, держится так же уверенно, как трибут — на дереве, под которым его ждет переродок. Если что-то не сложится, надо будет задействовать Эвердин, но как же Сенеке не хочется полагаться на нее… — После того, что вы смогли сделать по особо важному поручению президента, я полагаюсь на вас, — напоследок говорит Ливия и мягко проводит ладонью по его запястью. Они прощаются в Большом холле у широкой мраморной лестницы, недалеко от центрального входа. Сенека все еще надеется попасть домой без простаивания в праздничных пробках. Дороги в самом центре перекрыты, и ему, конечно, сделают исключение и пропустят на определенных участках, но терпение медленно начинает давать сбой. Ожидание сегодняшнего вечера становится почти невыносимым. Нелегко оставаться одним из немногих, кто так и не будет причастен к празднику и до последних минут дня будет надеяться на нужный результат. — Мистер Крейн! — к нему подбегает Тициана и, опомнившись за секунду, останавливается, чтобы выглядеть собраннее и элегантнее. — Вы уходите, а я еще не успела попросить вас о главном. Она взволнована, вслед за ней подбегает Фабия. Эвердин победила в Играх, когда была старше Тицианы менее, чем на год. И такой разительный контраст в поведении. Все-таки, правильно говорят, что Капитолий и дистрикты — это разные миры. — О главном, мисс Лоуфорд? — Сенека посылает ей светскую полуулыбку, прикидывая, как бы поскорее отделаться от разговора, который застал его здесь в самые последние секунды визита. — Я… у меня есть идея, где еще могла бы сняться Китнисс Эвердин. Ей это точно понравится. Ее можно пригласить в передачу «Шоппинг со знаменитостью». Вы знаете, как всем интересно, что она носит и какая у нее косметика. Она же может рассказать все сама и взять с собой младшую сестру. Будет ведь замечательно, да?! Вы сможете это устроить? Тициана почти подпрыгивает на месте, а Сенека тут же про себя отмечает, что идея не так плоха. — Я посмотрю, что мы сможем сделать, мисс Лоуфорд, — кивает он ей. — Думаю, многие воспримут вашу идею крайне положительно. В ближайшее время я уточню, какие у нас есть возможности для реализации. — Благодарю вас, сэр, — в ответ кивает ему Тициана. — Не стоит. А теперь, прошу прощения, но мне пора, — еще один кивок, и Сенека направляется к дверям, которые уже распахивают перед ним два миротворца. — Ты красная, как флаг Панема, когда говоришь с ним, — слышит он громкий шепот Фабии. — Заткнись! Еще хоть слово… — такой же шепот, теперь от Тицианы. Сенека мысленно закатывает глаза. Надо рассказать об этом Фликерману. Должен же хоть кто-то повеселиться, если он сейчас на это не способен.

***

— … Вы все поняли? У вас времени три часа, не задерживайтесь. Я не хочу из-за вашей нерасторопности потом иметь проблемы с Главным распорядителем, — Порцион Уимсвик подводит Китнисс к тяжелым дубовым дверям. От него разит алкоголем, но он пока что ровно держится на ногах. — Да, сэр, я поняла. Китнисс набирается терпения — когда Уимсвик вызвал ее к себе сегодня, она планировала, что к шести вечера будет в доме Крейна выбирать подарок Прим к ее скорому Дню рождения. У Уимсвика были свои планы. Спустя два часа после компании с ним и его любовницей, он приказал ей привести себя в порядок и объявил, что в этот день на фуршете шестнадцать лет назад они с Тиберием Гернаром договорились подписать договор о сотрудничестве между компаниями. Уимсвик повязал на ее талию поверх длинного черного платья с вышивкой из пайеток огромный красный бант из атласа и повез к Гернару. — Мой сюрприз тебе на этот памятный вечер! — торжественно объявляет он с порога, когда дверь им открывает молодой безгласый в темно-синей униформе. Уимсвик подталкивает Китнисс вперед, и она тут же замечает ухмылку Гернара. — Как мило, мой друг, — Гернар подходит к ним, держа стакан с чем-то алкогольным. — Надеюсь, мисс Эвердин тоже приготовила мне некий сюрприз. Китнисс тут же вспоминает недавнюю ночь с Крейном, но этого оказывается недостаточно, чтобы быть готовой к такому же с Гернаром. — И не один, — Уимсвик улыбается ей и шлепает ниже спины. — Что ж, нам никто не помешает, дорогая. Порцион, ты просто прелесть, с меня причитается. Эти двое еще смеются и разговаривают о чем-то своем, и Китнисс осматривается. Она еще никогда не была здесь, и ей тошно от того, как заканчивается эта пятница. Что может быть ужаснее Гернара, о котором она узнала в самый последний момент? Только Дильменберг, явно с больной головой. Ее взгляд останавливается на разноцветных тонких вытянутых вазах с незнакомыми ей яркими цветами. Их примерно пятнадцать, они стоят недалеко от журнального столика с диваном и креслами. Что может быть более бесполезное, чем… Китнисс слышит хлопок двери и вздрагивает. Она покрывается мурашками, когда чувствует на своем плече руку Гернара. — У меня есть основания, что в этот раз все пройдет так, как надо, а не как всегда? — слишком ровным и спокойным голосом спрашивает он, поворачивая ее к себе. — Да, сэр, — говорит Китнисс, понимая, что таких оснований нет. — Тогда наверх, я сейчас подойду. Проводи ее, — приказывает он безгласому. Китнисс идет вслед за безгласым, который явно так же запуган Гернаром, как и она. Если бы у нее сейчас хватило моральных сил, она бы пожалела его. Но ей приходится отключить все свои чувства, чтобы пережить вечер до конца. Делает ли он так же в отношении нее? Она бы поняла его, если да. Она заходит в спальню, и теперь этот парень кажется ей растерянным. Наверное, его сделали безгласым совсем недавно. Что с его семьей? Безгласый уходит, Китнисс подрагивающими руками пытается развязать глупый бант. Сейчас у нее опять ничего не получится, и не в банте дело… — Вы еще не готовы? — Гернар входит в спальню и закрывает за собой дверь. — Снимайте эту дрянь, что вам непонятно?! Он не ждет, когда бант окончательно упадет с Китнисс, он толкает ее на постель, нависает над ней, спускает платье и больно сжимает в руке оголенную грудь. — У нас сегодня традиционный сценарий. Я жаловался Крейну на вас, он что-нибудь предпринял? В тот раз, по словам Крейна, действительно получилось «неплохо». Он настолько контрастирует с тем, что происходит сейчас, что Китнисс приходится признаться себе, что зря она тогда сопротивлялась. Если бы ей предложили выбрать… — Вы будете отвечать? — Гернар раздражен ее полуступором, а ей хочется упереться ладонями в его грудь, чтобы он не приблизился к ней еще больше. Гернар запускает руку под кружевное белье, отобранное для нее Эффи из последней коллекции, его пальцы грубо проходятся по клитору, а потом сразу же проталкиваются внутрь. Китнисс вскрикивает и пытается свести ноги, но Гернар мешает ей своим коленом. — Я устал терпеть вашу необучаемость. Вы бездарная и все еще сухая, хотя я предупреждал, — его пальцы заходят еще глубже, Китнисс сжимает зубы и чувствует слабый запах дыма. Откуда он здесь?.. — Снимайте все, быстро! — Гернар отстраняется от нее, традиционно недовольный тем, что она до сих пор не пришла в восторг от наманикюренных пальцев внутри себя. — Жаль, что Уимсвик не остался, отметили бы втроем и… Гернар замирает и смотрит в сторону выхода из комнаты. Он встает с кровати, раздраженно одергивает на себе расстегнутый пиджак и зовет безгласого. Парень не появляется ни на первый раз, ни на второй, ни на третий. Гернар выходит, в полголоса отвешивая ругательства. Любая пауза в таких встречах должна только радовать. Но появляется странное ощущение, что ни у кого здесь нет времени для радости. Запах дыма становится отчетливее, тут же вспоминаются шахты, папа, школьные экскурсии, от которых у нее сдавливало дыхание. Они высоко над землей, но ощущение ловушки такое же, как в одну из таких экскурсий, когда ей стало плохо. Китнисс сжимает мягкое покрывало, чтобы успокоиться. Шахта не имеет ничего общего с роскошной капитолийской квартирой. Кроме пожара. Это же он? Сложно поверить. Капитолийские квартиры в таких домах оборудованы слишком надежно, чтобы допустить пожар. Откуда тогда дым?.. Надо выбираться отсюда. Гернар, скорее всего, уже спускается в лифте, и думать о ней у него желания нет. Она поспешно поправляет на себе платье, выходит из спальни, и становится понятно сразу, что небольшой случайностью дело не обошлось: воздух со стороны лестницы сизый, а густой дым поднимается откуда-то с первого этажа. — Где этот проклятый ключ?! — Гернар быстрым шагом выходит из кабинета и толкает Китнисс с дороги. Потом достает из кармана пиджака телефон и набирает номер. — Какого… — он с негодованием смотрит на Китнисс так, словно она только что отправила ему оскорбительное сообщение. Гернар идет дальше по коридору, в сторону лестницы и быстро спускается. Она спешит за ним, но останавливается, когда сквозь дым видит, как он пытается открыть тяжелую входную дверь. От дыма сразу же начинают слезиться глаза и першить в горле. Дверь Гернару не поддается, и он издает вопль гнева, бьет по дереву кулаком, потом бросается к панорамному окну, но они на такой высоте всегда запаяны и стекла в них слишком толстые, чтобы их разбить. Он стучит по окну, выкрикивает несколько ругательств и бросает в окно одну из узких вытянутых напольных ваз. Ваза разбивается, зато стекло остается целым. С Гернара слетают лоск, степенность и высокомерие, он в истерике мечется рядом с выходом. Где-то недалеко раздается взрыв, часть светлого резного потолка из дерева вместе с штукатуркой падает рядом с коридором на втором этаже, отрезая Китнисс путь обратно. Гернар орет, когда из дыр в потолке появляется огонь и большой кусок обшивки потолка чуть не задевает его. Китнисс кашляет, слезы мешают быстро сориентироваться, она делает пару невольных шагов в сторону коридора второго этажа, но загоревшийся паркет полностью преграждает любую попытку отступить. Становится невыносимо жарко, по всему телу мигом выступает пот, она решается спуститься ближе к первому этажу, заранее зная, что это бессмысленно. От дыма и огня им негде спрятаться, а спасательные службы, судя по всему, узнают о случившемся слишком поздно. Огонь быстро скользит по паркету, но ковер рядом с диваном пока не трогает. Китнисс спускается на первый этаж, искры от упавшего в футе от нее деревянного резного декора потолка брызгами попадают ей на правую руку, грудь и шею. Искры вонзаются, как стрелы, от резкой внезапной боли она теряет равновесие и неловко удерживается за лакированный поручень лестницы. Из-за рези в глазах почти ничего не видно, Китнисс почти наощупь добирается до журнального столика с красиво сложенными салфетками, опускается на колени и обмакивает одну из них в воде из разбитой Гернаром вазы. Она прикладывает мокрую салфетку ко рту, лоб и виски ноют об боли из-за нехватки кислорода. Она оглядывается на приглушенные ругательства Гернара. Он, тоже достав платок, еще раз набирает какой-то номер, потом в бешенстве бросает телефон о паркет. — Это Уимсвик вас подговорил? Это вы с ним… — слышится его приглушенный из-за салфетки голос. Гернар закашливается, но делает несколько шагов в ее направлении. — Что? — Китнисс привстает, чувствуя, как жар по всему телу и головная боль не дают ей никаких шансов. Растрепанные волосы прилипают к лицу, и одной мокрой салфетки недостаточно, чтобы долго продержаться. Ничего недостаточно для их спасения, мысли с разными вариантами едва касаются ее сознания. Не подходит ничего из того, что помогло бы отступить и переждать. — Паразит, не умеющий законно вести бизнес. И он решил от тебя избавиться, чтобы не платить? Или… Крейн. Ну конечно, Крейн, Грайнт, Альбарнс… Кто бы сомневался. Надоела благодетелю? — он подходит еще ближе, заставляя Китнисс встать и почти наощупь попытаться отойти обратно к лестнице. В горле першит сильнее, она в панике оглядывается по сторонам, но сквозь густой дым виднеются только силуэты мебели и огонь. Никакое объяснение ей не поможет. Какая ему разница, что она не участвует в заговоре? Гернара хочет кто-то убить, и ему все равно, кто с ним будет в этот момент. Это капитолийцы, им безразлично, кого заденет их очередная идея во время грызни за деньги и власть. — Нет, Эвердин, не пытайся. Ты будешь первой. Главное, потом успеть попрощаться с тобой, пока не остыла. Гернар смеется с оттенком сумасшествия, а Китнисс, задыхаясь, делает шаг назад, что-то задевая. Это все как на арене. Как тогда, в год Семьдесят четвертых, когда распорядители устроили ей бесконечные минуты бегства от пожара. Только с арены, кажется, есть шанс уйти, а здесь победитель точно не предусмотрен. Она еще раз беспомощно оглядывается по сторонам и с силой зажмуривается от ломоты во всем теле, головокружение мешает соображать, брызги от искр на руке горят и мешают двигать ею, отчаяние растекается по всему телу. Ей столько раз в школе удавалось уйти от посещения шахт, но их подобие настигло ее и здесь. Она как в клетке, и последним человеком, которого она увидит, с которым поговорит, будет Гернар. Что станет с ее семьей? Что сделает с ними Сноу? Как они переживут это? — Будет символично, если Огненная Китнисс сгорит сама. Китнисс не успевает вытереть слезы и увидеть, как размытый силуэт Гранара появляется в шаге от нее, а потом его руки обхватывают ее шею. Полусекундная мысль о том, что, возможно, так будет лучше и быстрее. Но что-то в ней по-прежнему пытается спастись, даже если нет даже самой маленькой возможности выбраться отсюда. Она шла на арену с таким же настроением, и оно снова просыпается сейчас. Протянуть как можно дольше, даже в таком месте. Послезавтра День рождения Прим. Вот что она подарит сестре на праздник. Свое обгоревшее тело в квартире богатого клиента. Руки Гернара выбивают из нее весь оставшийся воздух, легкие горят и их словно разрывает. На фоне огня он похож на один из ее частых ночных кошмаров. Неужели это действительно все? Дым режет глаза, голова раскалывается от нагретого вокруг воздуха и нехватки кислорода. Как у него хватает сил? Китнисс беспомощно бьется в руках Гернара и мысленно просит у Прим прощения за то, что в этот раз она не смогла спастись, чтобы быть рядом с ней в этом страшном городе. На Эффи можно не надеяться, а Крейн… В глазах темнеет, рука Китнисс задевает что-то рядом, из последних сил хватает это и бьет по голове Гернара. На нее сыпется разноцветный хрусталь и на лицо падают большие капли крови. Те самые нелепые вазы. Их здесь достаточно, чтобы отбиваться, если у нее хватит на это сил. Это немного ослабляет хватку Гернара на ее шее, второй удар сбивает его на пол. Китнисс заставляет себя встать с ужасной усталостью и ломотой по всему телу. Паника говорит ей, что он сейчас встанет и добьет ее. Гернар прижимает ладонь к окровавленному лбу, и страх подталкивает сделать с ним то, что он хотел сделать с ней. Ее ладони сжимаются вокруг прооперированной для омоложения шеи, и в мозге стучит только одно слово: «Уничтожить. Уничтожить. Уничтожить». Гернар пытается убрать ее с себя, оставляя на ее запястьях и предплечьях кровавые отпечатки своих ладоней. Китнисс до дрожи собирает в себе все свои силы, перенося на Гернара то одиночество, отчаяние, обиды, боль и ненависть, которые копились в ней с первого дня. Она больше не обращает внимание на дым, она сама почти перестает дышать и больше не чувствует ничего, кроме обжигающей жары. Она останется здесь, но сделает все, чтобы в свои последние минуты не сдаваться такому, как Гернар. Когда он перестает сопротивляться, Китнисс еще не ослабляет хватку. Она сползает с него, только когда почти теряет сознание и чувствует тошноту. В глазах темно, жар от огня становится невыносимым, она то ли хрипло кричит, то ли кашляет, хватаясь за горящий паркет. Не хочется ни о чем думать, лишь бы все поскорее кончилось. Она вслепую все еще пытается подползти к выходу, как будто это чем-то поможет. Силы окончательно оставляют ее, и в ту же секунду слышатся неуверенные шаги. Если Гернар пришел в себя и смог встать, то ей уже все равно. Слабый поток воздуха доходит до нее вместе с кем-то, кто приподнимает ее и куда-то тащит. Жар моментально исчезает, а Китнисс всей кожей чувствует под собой ледяной пол. Запах дыма постепенно рассеивается. Хлопок, и треска горящего дерева больше не слышно. Ее снова тошнит, но она с утра ничего не ела. Легкие и горло горят до нестерпимой боли, невозможно издать ни одного звука, чтобы попросить о помощи. Кто-то опускается рядом с ней и трогает за плечо. — Мисс Эвердин? — как сквозь вату спрашивает у нее осторожный тихий голос. Она приоткрывает слезящиеся глаза и видит над собой только темно-синее размытое пятно. Дрожь пробегает по всему ее телу. Она постепенно теряет сознание и не понимает, что этот человек говорит ей. Он неловко пытается усадить ее и прислонить спиной к такой же холодной стене. — Вы можете дышать? Снова кашель, до тошноты, до разрыва всего, что внутри. Холодный пол под ней качается из стороны в сторону, во всем теле слабость и хочется уснуть прямо здесь. Кто-то трясет ее за плечо, сон неохотно отходит. Сквозь едва приподнятые веки она замечает свое отражение в узких вертикальных зеркальных полосах между облицовкой из черного мрамора. Ее кожа темная от сажи и блестит от пота, кровь Гернара на лице, шее и руках. Она размазана вместе с сажей и кажется, будто Китнисс вернулась с арены, и ее сразу же обрядили в платье, чтобы бросить на интервью с Цезарем. — Он меня убьет… — глухо произносит парень, отойдя от нее ближе к лифту. Он безгласый, почему он говорит? — Он меня убьет… — повторяет он и в растерянности смотрит в какую-то точку на полу. Китнисс прислоняется затылком к стене. Все-таки с этой арены она вернулась. Ей ужасно хочется пить, легкие все еще словно проткнуты тысячами игл. Слабость больше не дает откашляться. Кто его убьет? Надо ей об этом думать, если ее саму чуть не убили только что? — Нам надо ехать, — говорит парень и подает ей руку. — Мистер Крейн уже ждет. Китнисс не против убраться подальше от этого места, ей все еще страшно от того, что Гернар может выйти из квартиры. Тело отказывается слушать ее, она чуть не бьется головой о мраморный пол, когда отстраняется от стены. При помощи парня, который оказался не безгласым, она привстает и замечает после себя разводы сажи. Крейн — эстет, он не оценит ее сегодняшний вечерний образ.

***

— Идиот, — негромко говорит Сенека напуганному Гислену. Он сидит за рабочим столом в своем кабинете, а Гислен смотрит вниз, заканчивая свой отчет о том, как он опять провалился из-за собственной импровизации. Идиот. Ну что за бездарность, возомнившая, что импровизация — в его праве? — Так почему вы оставили мисс Эвердин в квартире Тиберия Гернара? — спрашивает Эгерия. Она не выдержала ожидание окончания операции в одиночестве и нанесла ему дружеский визит за полчаса до приезда Гислена. Только атмосфера предстоит не дружеская. Зато ей понравился его новый аквариум, от которого она и сейчас не хочет отходить. — Я… я не знал, что мне делать, у меня было только две минуты, чтобы… — Вы могли бы предупредить ее. — Я не мог. Ее не было в плане, я опасался, что он все раскроет раньше времени. Эвердин, кашляющая на все два этажа пентхауса, пришла в компании с Гисленом, едва стоя на ногах. С первой секунды их появления на пороге домашнего кабинета Сенека с досадой и негодованием понял, что ее состояние и Гислен, прицепившийся к ней, взаимосвязаны. Очень неудачно взаимосвязаны. Эмилий Ходжес экстренно приехал уже через десять минут вместе с каким-то ингалятором и набором препаратов. Эвердин сейчас в своей ванной приходит в себя, и Ходжесу лучше бы справиться с последствиями здесь, а не тащить ее в госпиталь. У некоторых есть достаточно мозгов, чтобы попробовать связать состояние Эвердин и последнюю новость, пока что никому неизвестную. — Может, мне сразу передать судье Андерсону свои пожелания по поводу вашей казни? Гислен замирает, как будто у Сенеки не было повода сказать именно это. Этот неполноценный если и выполнил свою часть договоренности, то слишком грязно, ему светит эшафот, и странно, что он до сих пор надеется на иное. Хотя почему странно? Он же идиот. — Так что заставило вас вернуться? — спрашивает Эгерия. Скорее всего, решила не давать Сенеке возможность отыграться словесно. — Посчитал, что так будет правильным. Я не мог забрать ее сразу, мистер Крейн! Тогда бы мистер Гернар… — Что бы тогда сделал Гернар, уже не имело бы значения, — Сенека собирает все свое терпение и встает из-за стола, желая проводить идиота в ту же сгоревшую квартиру и запереть его там. — Вы хотели, чтобы я стоял перед президентом и придумывал оправдания, почему Эвердин сгорела вместе с тем, кого не было в ее расписании?! — Мистер Крейн, — Эгерия предупредительно смотрит на него. Только приближенные президента знают о дополнительных обязанностях некоторых победителей. И самые состоятельные граждане Капитолия. Рядовые распорядители не в курсе, такие как Гислен — тем более. Идиоту некогда анализировать и складывать факты в голове. Он делает шаг назад и спиной упирается в стену рядом с дверью. — Я все равно убил его, — тихо говорит Гислен. Смертник продолжает упрямиться, и Сенеке приходится взять себя в руки. — Ваша заслуга в этом минимальна, — холодно отвечает Эгерия. — Корректировка вашего уголовного дела уже не может быть под вопросом. — Но это я убил… Но я убил его! Я сломал систему жизнеобеспечения! Я сделал короткое замыкание! Вы не можете игнорировать это, потому что вы выбрали именно меня! — среди упрямства слышатся ноты отчаяния. Сенека с равнодушием наблюдает, как Гислен в начинающейся истерике пытается подобрать еще слова для своей защиты, которая уже не поможет ему, даже если, помимо Гернара, в квартире находились пара — тройка личностей, не приводящих в восторг. — Я ошибся с Эвердин, но остальное прошло так, как вы планировали! — Без учета того, что все еще есть большие шансы, что вы подставили нас. Не говоря уже об Эвердин, — Сенека нажимает кнопку вызова миротворцев. — Я же убил… Это я убил… Вы обещали… Вы обещали!.. Вы не можете… Я убил… — Гислен шепотом беспорядочно повторяет то же, что уже было услышано от него тысячу раз. Его трясет, а в следующий миг он падает на пол. На его губах появляется пена, он пытается кое-как остановить странный приступ, но успеха не имеет. Эгерия делает два шага назад, так же, как и Сенека не понимая, что происходит с его бывшим практикантом. — Что это с ним? — спрашивает она и морщится — вид явно не для того, чтобы им наслаждались. — Ни малейшего понятия, — Сенеке хочется отвернуться, но это будет несолидно. — В газовую камеру его, — приказывает он зашедшим в кабинет двум миротворцам. Во всей это ситуации из приятного только то, что не он, а миротворцы будут тащить Гислена. Ему кажется, что Эгерия хочет возразить, но аргументы у нее вряд ли есть. Гислен повисает в руках миротворцев, может быть, смирившись с судьбой, а может, просто потеряв сознание. — У вас красивый аквариум. Закажу себе такой же домой, — говорит она, после того, как они остаются одни. — Он не справляется с тем, что мне обещали, — Сенека достает из пачки сигарету, но тут же вспоминает, что Эгерии не нравится, когда курят в ее присутствии. — Мы же сейчас про аквариум? Сенека посмеивается и прячет сигарету обратно в пачку. — Если не «про аквариум», то какие, по-вашему, могут быть последствия? — Думаю, я смогу перевести внимание президента с нежелательных деталей.

***

Ходжес заверил, что к понедельнику состояние Эвердин почти полностью вернется в норму. Намек на госпитализацию Сенека даже слушать не стал. Главное, что все можно исправить в домашних условиях. Эгерия уехала еще до новостей о пожаре на телевидении, и Сенека решает проведать Эвердин, которую, скорее всего, уже отмыли от грязи и крови и вернули часть сознания. В спальне ее еще нет, и безгласая указывает в сторону ванной. Эвердин сидит в ванне, полной пены с ароматом лаванды. Она не сразу замечает его, потому что невидящим взглядом смотрит на переливающуюся пену. — Выглядите гораздо лучше, — говорит Сенека. Эвердин вздрагивает из-за его слов и оборачивается к нему. Она ничего не отвечает, возможно, Ходжес запретил ей говорить какое-то время из-за ожогов гортани и трахеи. — Может, объясните мне, как вы оказались у Гернара? Сенека садится на край ванны, и Эвердин на это не обращает ни малейшего внимания. Кровь, которая была на ней во время начала визита, смыта, но следов шрамов и царапин на коже не видно. Странно… — Меня привел Порцион Уимсвик, — негромко хриплым голосом отвечает она. — Он пригласил меня на целый день, а в семь отвез к Гернару. У них шестнадцать лет со дня подписания какого-то договора. Сенека кивает. Уимсвик ничего не знал, а Эвердин выжила. Пожалуй, и то, и другое его спасет. Конечно, не до конца. Какую-то компенсацию Сенеке он обязан. Ладно, об этом он в компании Цезаря подумает позже. — Там… кое-что случилось. Я… убила Гернара, — еще тише говорит Эвердин, смотря вниз и отвлекая его от раздумий, когда можно будет навестить Цезаря. — Что?.. — Сенека изумленно смотрит на нее, словно это странный сон, в котором она второй раз победила на Играх, а президент одобрил ее победу. — Вы перегрелись? — Он думал, что я виновна в пожаре. Хотел прикончить меня, когда уже повсюду был огонь. В какой-то момент я почти решила перестать сопротивляться. А потом ударила его вазой по голове. Я это плохо помню. И как душила его. Мне было страшно оттого что он протянет дольше меня и будет последним, кого я увижу. В общем, так все и закончилось. Сенека смотрит на нее несколько секунд и неожиданно для себя начинает смеяться. Капитолийский магнат, презирающий не только жителей дистриктов, но и многих знакомых из своего окружения с таким же статусом, тот, кто показательно гордился своим происхождением, авторитетом и знакомством с президентом, убит победительницей из самого дальнего дистрикта, продающей свое тело. А Гислен… бесполезное ничтожество. Оказался действительно бесполезным даже в деле, от которого для него лично зависело абсолютно все. — Китнисс, дорогая, вы не перестанете удивлять. Но я абсолютно уверен, что теперь вы счастливы возможностью отомстить, — Сенека поправляет ее мокрую прядь, прилипшую к щеке. — Я не хочу быть счастливой только из-за мести. — Это тоже смешно. Учитесь, наконец, радоваться тому, что дает жизнь. Или вам нравилось недовольство Тиберия и как я учу вас обходить его? — он с полуулыбкой наблюдает, как она вскидывает на него негодующий взгляд и отворачивается к панорамному окну слева от нее. — Что мне сказать, чтобы вы больше не говорили об этом? Что мне понравилось? — становится заметно, как постепенно краснеют ее щеки. — Ладно, мне понравилось. Довольны? — Я и так понял, что вам понравилось, не мучайте себя. Эвердин сжимает губы. Конечно, глупо все еще смущаться одного лишь упоминания таких разговоров, но это по-прежнему умиляет. Где такое встретишь в Капитолии? — Хорошо, Китнисс, если мы на сегодня закончили, то не буду вам мешать? — Сенека вопросительно смотрит на нее в ожидании продолжения молчания. — У меня к вам одна просьба, — негромко говорит она. — Вы дадите еще денег Эффи на ремонт? Это смешит его. Эвердин и ремонт квартиры Тринкет — две темы, которые, казалось, не должны соприкасаться. — Она позвонила мне неделю назад и хотела попросить, чтобы я поговорила с вами… Ей не понравилось что-то из того, что уже сделали. И она боится, что вы откажете ей, — она смотрит на него и будто немного сжимается. Странно — пены с начала его визита нисколько не убавилось. — Могла бы и так взять, я бы не заметил, — Сенека снова убирает с ее лица ту же упавшую прядь. — Я ей так и сказала. А потом накричала на нее и сбросила. Эффи уже неделю не звонит мне. — Значит, хотите помириться с Эффи? — Конечно, хочу. Сенека на несколько секунд делает задумчивый вид. — Тогда… поможете мне выбрать что-нибудь из драгоценностей для нее. Идет? — Я же в этом ничего не понимаю. — И на следующей неделе отнесете это ей от моего имени. — Это точно будет легче, чем аудиенция у Сноу? — Эвердин мрачно смотрит на него, и Сенека опять не может сдержать смех. — Китнисс. Дорогая моя. У вас уникальная возможность и сгореть, и утопиться за одни сутки. Если будете дальше задавать такие вопросы, — он чуть нажимает на ее затылок, и Эвердин чуть не касается носом пены. Он надеется, что она не ответит, выплеснув на него мыльную воду. Этот костюм не переживет подобное без химчистки. — Мы договорились? — Да, — еще один мрачный взгляд, и Сенека убирает ей за ухо упавшие на лицо волосы. — Вот и прекрасно, — он наклоняется, целует ее в щеку и встает с края ванны. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — хрипло отвечает она перед тем, как он выходит. Сенека приказывает двум безгласым находится рядом с Эвердин безотлучно до утра и спускается на первый этаж. По новостям уже объявляют о пожаре и испуганных празднующих День Панема прохожих, на которых чуть не свалились лопнувшие от высокой температуры стекла панорамных окон. Огонь почти потушили, и теперь владельцы квартир ниже перед камерами прибывших корреспондентов жалуются на предстоящий ремонт и свои страховые фирмы. — Я буду жаловаться застройщику! И на застройщика! При заселении нам гарантировали полную безопасность системы жизнеобеспечения! — Дому еще нет и десяти лет, а мы вместо комфорта за свои деньги получаем потоп в наших квартирах! У меня коллекция лимитированных помад, теперь придется покупать сейф для их сохранности, страховая их потерю не покроет! — Они вообще мало что покроют, такой кошмар никто не предусмотрел! А ведь это могло случиться абсолютно в любой квартире! — Квартиры с моей стороны хоть и не пострадали, но было бы не лишним узнать, когда поставят стекла вместо выпавших? Эта огромная дыра смотрится ужасно, особенно издали! Элитный дом, такого быть не должно! Сенека садится на диван перед телевизором, закуривает и снимает блок с телефона. «Его все равно многие не любили», — сообщение от Цезаря пришло минут десять назад, как раз с началом выпуска новостей. Сенека с задумчивым видом выпускает дым. Где до сегодняшнего дня были эти «многие», за которых он вынужден делать неприятную работу? Кого-то еще, помимо президента, он не выдержит. «Я задумался о покупке второго сейфа» — Цезарь ставит в конце второго сообщения задумчивый смайлик. «Чтобы хранить там мемуары со скандальными сплетнями?» «Для каждой сплетни у меня до сих пор все в порядке с памятью!» Корреспондент передает с экрана последние известные подробности, а Сенеке до ужаса не терпится узнать, как Эгерия обставит это происшествие перед президентом. Пожалуй, вывести какую-то информацию на общественное обсуждение было правильным решением — если все скрывать, то у президента появятся лишние вопросы. Да и в праздники подобное случается чаще, чем в обычные дни. Лишь бы она не заигралась с оповещением каждого любопытного. Сенека делает очередную затяжку. Все прошло слишком быстро и без особых проблем, если не считать чуть ли не прожаренную Эвердин. Сможет ли разуверить его Эгерия в том, что он не напрасно опасается последствий? «Вы уже видели новости? Мне доложили, что оказалась повреждена даже система безопасности. Все данные за последнюю неделю пропали с серверов. Может, посоветуете, с чем мне завтра ехать к президенту при таком раскладе?» — сообщение от министра Вилфорт приходит незамедлительно, стоит задуматься о ней. Сенека блокирует телефон и задумчиво смотрит на вечерние огни города. Что-то не даст ему сегодня спокойно провести ночь.