Моменты нашей жизни.

Савада вдруг замечает, что волосы отросли совсем безбожно и невозможно длинно. Он, стоя перед зеркалом, оттягивает в сторону каштановую прядку и неопределенно хмыкает. Патлы эти свисали до самых лопаток, а потому Мукуро частенько протягивал свои загребущие ручонки, чтобы заплести боссу косичку или хвостик. Тсуна сопротивлялся как мог, но иногда Рокудо был настолько надоедливым, что приходилось просто сдаться и терпеливо ждать, пока он закончит. На удивление, получалось довольно неплохо. Сейчас же волосы подскакивают при каждом его, Тсуны, неловком движении. Он старался ходить незаметно, тихо и по возможности без падений. Неуклюжесть с годами никуда не делась, зато приобрела новые, интересные бонусы. Такие, как, например, появление в нужном месте в нужное время. Вот, как и сейчас. Савада легко спустился по лестнице, передвигаясь практически бесшумно. Он поправил воротник своей кремовой рубашки, нашаривая в кармане своих чёрных, зауженных брюк ключ от кабинета. Кеды вдруг запнулись на ровном месте, потому Савада растянулся на полу, так и не дойдя до точки назначения. Парень поднялся, отряхнулся и уже собирался уходить, как услышал голоса, доносящиеся с кухни. Он аккуратно приблизился, наблюдая из-за угла. Внутри горел свет, ведь на улице было довольно раннее утро, а за окном только-только светлеть начинало. Хибари, закинув ногу на ногу, сидит на высоком стуле у барной стойки. Он, как всегда, опрятен, а рубашка безукоризненно белая, почти слепящая. Волосы небрежно встрепаны, доказывая то, что он только проснулся. На соседнем стуле сидит Мукуро, одетый в синие пижамные штаны и светло-коричневую футболку, которая ему была явно велика. Тсуна удивлённо взирал на непримиримых врагов, так спокойно попивающих утренний кофе и разговаривающих, словно старые друзья. — Ты не собираешься ему говорить? — Рокудо наматывает на длинный палец прядь своих не менее длинных волос. — Куфуфуфу, Кёя-кун, ты такой эгоист. Тсунаёши-кун тебе такого точно не простит. Тсуна навострил уши, ибо разговор напрямую касался его скромной персоны. — Ананас, не лезь не в свое дело. Раздражаешь. — Мукуро собирался что-то возразить, но ему в рот пихнули круасан, который он с благоговением и праведным негодованием зажевал в секунду. — Я же не спрашиваю, почему ты носишь любимую футболку этого тупого Коня. Мукуро подавился вторым круасаном, вставшим комом в горле. Он побледнел, стараясь спрятаться в своей чашке. — Ну так что? — прозвучал насмешливо голос бывшего ГДК. Взгляд его отчего-то смягчился, а Тсуна испытал укол ревности, мысленно находя для Мукуро самое долговременное и сложное задание из имеющихся. — Н-не твоё дело! — Рокудо покраснел, теребя подол своей коричневой футболки. — Вот видишь, — Кёя хмыкнул. — Что-то мне подсказывает, что прошлую неделю ты провёл отнюдь не на задании, а на квартире Коня в Риме. — Догадливый засранец, — парень быстро взял себя в руки, складывая их у груди. Тсуна решительно ничего не понимал. Он не давал задания Мукуро помогать Дино-сану. Тогда почему?.. — Ну, — Кёя поднял взгляд, смотря в окно, на восходящее рассветное солнце, — выходи уже, травоядное. Хватит с тебя секретов. Савада вздрогнул, выходя из тени в свет кухни. —  Когда Вы поняли, Хибари-сан? — Я услышал, как ты навернулся. Мукуро обернулся, удивлённо уставившись на босса. Он сам-то его абсолютно не заметил. — Чёрт, — выругался иллюзионист, сетуя на свои притупившиеся рефлексы. В следующем бою такое упущение может стоить ему жизни. Он взял свою кружку и растворился в серовато-синем тумане. Хибари снова хмыкнул, вот же показушник. — Хибари-сан, — Тсуна опустился на стул, на котором недавно восседал Рокудо, — что вы имели в виду под: «Был всю неделю на квартире у Дино-сана»? Кёя немного помолчал, отпивая кофе и всё ещё не отрывая взгляда от рассветного неба. — То и имел в виду, зверёк. — Но я не понимаю! — Травоядное, — Хибари наклонился ближе к чужому лицу, кончиками пальцев проходясь по краснеющей щеке,  — Савада… Тсуна тяжело дышит, словно завороженный взирая на своего личного змея-искусителя. Прошло десять лет, и он уже совершенно точно не глупый школьник, но устоять перед взглядом Хибари Кёи невозможно. Особенно, когда он смотрит так… Так пугающе вожделенно. Шатен в секундном замешательстве теряет всякую здравую ниточку, которая могла бы его остановить от необдуманных поступков. Но тогда, полгода назад, когда он решился предложить Хибари встречаться понарошку, тогда они уже были в такой щекотливой ситуации. Всё было точно также. Мимолетные касания и взгляд глаза-в-глаза. Может, он и не осознавал тогда до конца, но теперь ясно ощутил, как не хватало ему на протяжении этих шести месяцев подобных прикосновений. Хибари проводит рукой вдоль шеи, останавливаясь у основания и задевая ключицы. Кожа кажется молочно-белой, до боли мягкой и почти прозрачной. Любые касания обжигают, сердце заходится в хаотичных биениях. Кажется, что сейчас и весь мир подождет, пока они так доверительно близко. — Хибари-сан, я… — Тсуна обхватывает ладонями чужие щеки, приближаясь ещё сильнее, — я давно хочу сказать, что… — он гулко сглатывает, потому что во рту от чего-то пересыхает, — что… Вы… я… мы… Могу я попросить Вас? Савада встает со стула, оказываясь на одном уровне с глазами Хибари, который молчит и ничего не предпринимает. Разве что приобнимает одной рукой за талию, притягивая ближе, другая же продолжает облокачиваться о барную стойку. Тсуна принимает молчание за согласие, потому продолжает, находясь  в опасной близости от объекта своего почти пятилетнего вожделения. Тсуна не понимает, где набирается такой храбрости, а потому спрашивает не совсем то, что собирался сказать. — Хибари-сан… Кёя, — он краснеет, отводя глаза, — встречайся со мной. По-настоящему. Не для Девятого. Я… Савада осознает, что сказал, в секунду умолкая. Но его взгляд, — Хибари знает точно, — серьезен. Он понимает, что говорит и готов нести ответственность за свои слова. — Хорошо, — глаза шатена загораются неподдельной радостью, а губы расплываются в улыбке. Знаете, целовать смеющегося человека так неудобно и несподручно, но жутко приятно. Особенно, когда это улыбающийся зверёк. *** — Кёя! Хибари абсолютно упускает момент, когда Тсунаёши начинает без спросу заваливаться в его комнату и называть по имени так просто. Зверёк наглеет с каждым днём, но, почему-то, это совершенно не вызывает раздражения. Вот и сейчас. Тсуна валяется на его кровати и безбожно мешает работать. — Кёя, — он растягивает его имя, будто каждый раз пробуя на вкус, а потом улыбается.  — Кёя. Ну, Кёя! — Зверёк, — Хибари с силой захлопывает крышку ноутбука, поворачиваясь к шатену, — ты меня уже раздражаешь. — Хмпф, — Тсуна в секунду надувается, отворачиваясь, — Я всего лишь хотел узнать, что у Дино-сана и Мукуро за отношения. Травоядное наглеет, но это не вызывает былого раздражения, наоборот хочется ещё больше к нему прикоснуться. И Хибари ещё ни разу в этом себе не отказал, а потому он проводит рукой вдоль шеи, еле касаясь кожи. Савада в секунду напрягается, но ничего не говорит. Брюнет продолжает свои манипуляции, ведя ладонью вдоль позвоночника, забираясь рукой под свободную рубашку. Тсуна издает тихий вздох, а потом, опомнившись, зажимает себе рот, он же ведь обижен, как-никак! — Тсуна, — шепчет Хибари, склоняясь к самому его уху и нависая над ним. — Ты похож на хомяка. — Кёя! — возмущается было Савада, но его рот затыкают, пользуясь его секундным замешательством. Поцелуй долгий, медленный, немного ленивый. Тсуна быстро входит в раж. Обхватывает руками за шею и притягивает ближе. Касания превращаются в прелюдию к чему-то большему, потому что одежда быстро испаряется, а Савада безбожно и совершенно развратно стонет. Хоть и сам от себя не ожидает такого. Хибари подготавливает его рвано и совсем не нежно, Тсуна почти привык. Входит также не церемонясь, ибо шатен не девочка — с ним не надо быть нежным, хотя Десятому боссу Вонголы этого бы очень хотелось. Но и без нежности Тсуна получает странное, почти мазохистское удовольствие — ему больно и приятно одновременно. Приятно до мурашек по телу и выгнутого до хруста позвоночника. Он изменился. Хибари его изменил. И ему это совершенно точно нравится. *** Собрание было назначено на раннее утро, а потому хранители зевали, даже не скрывая своей сонности. Тсунаёши Савада сиял словно начищенный пятак, вызывая зависть со стороны. Несмотря на то, что он не спал большую часть ночи, но чувство удовлетворённости окрыляло, заменяя собой часы недосыпа. Хранители сонно отчитывались, что-то вяло предлагали и откровенно мечтали поскорее разойтись по своим комнатам. Больше всех раздражением пылал Рокудо Мукуро и совершенно этого не скрывал, закидывая ноги на стол и получая от злобного Гокудеры каждые пять минут подзатыльники. — Думаю, — подвел итог Савада, — у меня всё. Можете расходиться. — А у меня нет, — разноцветные глаза пылали мстительностью и насмешливостью. — Тсунаёши-кун, спасибо тебе за то, что мы сегодня все такие сонные и недовольные. Хибари приоткрыл один глаз, почуяв интересное. — В каком смысле? — непонимающе уставился на хранителя тумана. — В прямом, — хмыкнул иллюзионист, прокашлялся и начал говорить голосом Савады: — Ах… Кёя… Кёя… Сильнее, Кёя! Тсуна ошалело смотрел на Мукуро, заливаясь краской до самых ушей. Гокудера тоже от чего-то покраснел, Такеши рассмеялся, Ламбо свалился со стула, а Рёхей пораженно застыл. Впервые он не мог ничего сказать. — А ты думаешь, почему мы тут все такие не выспавшиеся, мм? Ваш вчерашний секс-марафон с Кёей-куном не давал нам спать полночи. Но благо я ушёл на середине, не вытерпев. Хибари неопределенно хмыкнул. — А ушёл ты, небось, к Коню, да? Мукуро порывался уже полезть в драку, но Тсуна криком остановил Хибари и Рокудо. — Все свободны. Хранители нехотя разошлись, а Савада продолжил краснеть, зарекаясь установить во всем особняке звукоизоляцию. Вот так и живут.