Моменты нашей жизни.

Устраивать с кем-то совместный быт тяжело, но оно того стоит, — так считал Тсуна, когда уговорил, наконец, Хибари съехаться. Больше полугода пришлось потратить на это, казалось бы, гиблое дело. Ох, а сколько нервов было потрачено, сколько побито горшков с акациями… Вообще, акации — тема отдельная. После целого года встреч на нейтральной территории или маленькой квартирке Савады Тсуна получил доступ к жилищу своего парня. И оказался приятно удивлен тем, что попал не в склеп с летучими мышами и перегнивающими трупами (такое он себе тоже представлял), а в скромную, со вкусом обставленную квартиру-студию. И — боже, неужто Великий и ужасный оттаял? — целую кучу акаций в придачу.       — Кёя, — наконец, ему было позволено обращение по имени, — а что это? Хибари как-то странно крякнул, прокашлялся, стараясь отвернуться так, чтобы было не видно покрасневших пятен румянца на щеках.       — Кёя… — лукаво протянул Тсуна, набрасываясь со спины и обвивая руками шею. Губы поцеловали мочку уха, ласково улыбаясь. — А я и не знал, что ты страдаешь… садоводством. Хихиканье потонуло в возмущённом вздохе, когда Хибари резким движением опрокинул парня на пол, нависая сверху.       — Зверёк, я не страдаю, просто увлекаюсь. И это не твоё дело.       — Ну, Кёя, — заканючил парень, надувая губы, — ну расскажи.       — Без «ну», Савада, это слово-паразит. Тсуна хотел ещё что-то сказать, но рот оказался занят совсем другим делом, а к этой теме они с тех пор не возвращались. И вот, спустя полгода во время переезда в просторную квартиру в двухэтажном доме на втором этаже акации всплыли сами, то есть были занесены грузчиками. Их количество приумножилось в геометрической прогрессии (а благодаря Гокудере, Савада мог даже найти сумму членов и ему она определенно не понравилась).       — Скажи мне, Кёя, не планируешь ли ты вместо меня разместить растения? Но, малыш, я же лучше собаки!       — Как ты меня назвал? — не оборачиваясь, произнес Хибари бесцветным голосом.       — Э? Кёя-сама, но это же просто фраза из мультика! — Тсуна, уже понимая, что за этим последует, попятился назад. Брюнет медленно, словно в замедленной съемке, повернулся — и тут началось. Беготня по всем комнатам: Савада еле-еле избегал попадания в лапы Великого и ужасного.       — Кёя- сама, я не хотел! Честно-честно, — вопреки серьезности фразы, Тсуна хохотал, что есть мочи.       — Остановись по-хорошему, зверёк!       — Кёя-сама, а вот и не догоните! — Тсуна, расхрабрившись до предела, показал язык, тем самым ещё больше разъярив преследователя. Парнишка наткнулся на лесенку, которую до этого никогда не замечал, быстро взбежал по ней, открывая люк, и оказался на крыше со стеклянными потолком, больше напоминающей оранжерею. Савада восторженно выдохнул. Они не заметили как пролетело время; как опустилось дневное светило; как небо окрасились в тёмно-синий; как загорелись маленькие огоньки, освещающие ночь. Луна улыбалась ему своим полумесяцем, серпом, который вот-вот, уже через пару дней, станет серебряным блюдцем в чёрном море вселенной. Хибари стремительно приблизился, заключая нерадивого зверька в стальные объятия и ознаменовывая тем самым свою победу.       — Теперь не сбежишь, я…       — Кёя, это оранжерея для твоих цветов? Хибари опустил свою голову на чужую макушку, тоже поднимая взгляд на безоблачное ночное небо.       — Наших.       — А? — Парнишка недоумевающим взглядом смотрел на Великого и ужасного.       — Наших цветов, Тсунаёши, наших.