Моменты нашей жизни.

Хибари точно не знает, когда это началось. Когда убийства, ложь и грязь стали частью их мира? Когда чужая жизнь стала дешёвкой? Когда деньги и власть стали играть какую-то роль? Когда тупой, вечно улыбающийся придурок предпочёл мечам пистолеты? Когда правая рука босса перестал пользоваться небольшими бомбочками и перешел на то, что не оставит и мокрого места от целого поселения? Когда раны перешли грань жизни и смерти? Хибари кажется, что только он остался прежним. Таким же жестоким и немилосердным.       — Савада, — Кёя сжимает холодные пальцы в ладони, отводя взгляд, — какой же ты идиот. Снова пошёл без охраны. Придурок. Безмозглый и никчёмный. Медицинские приборы мерно попискивают, раздражая слух. Тонкий шнурок от капельницы сливается с бледной рукой под пластырем. Кислородная маска запотевает на секунду: он дышит. Хибари сцепляет зубы, до хруста сжимая в другой ладони телефон. Бедняга не выдерживает, экран покрывается мелкой сеточкой трещин. Боль от покореженного метала, впивающегося в кожу, немного отрезвляет, отгоняя тёмную пелену перед глазами. Тсуна тоже с годами практически не изменился, также заботится и любит, только вот к чужим относится по-другому. Холодно, с опаской и презрительностью. По-немногу, по капле, но меняется всё. Как бы Хибари не отрицал, но он тоже подвергся метаморфозе. Не значительной, но всё же. Он стал любить Тсуну — этого никчемного придурка — ещё сильнее. Так само собой получается. Саваду вообще невозможно не любить.       — Зверёк, чёрт тебя дери, открой уже глаза, — Хибари второй раз в жизни поддаётся порыву: бьёт кулаком по белоснежной стене. Первый раз был, когда ему сообщили, что на его зверька осмелились поднять пистолет. Он тогда лично разгромил главный офис этой семьи. Штукатурка с тихим стуком осыпается на пахнущий моющими средствами пол. На цементе остается кровь вперемешку с кусочками кожи. Но Кёя продолжает держать чужую руку в своей, согревая холодные пальцы. На грохот прибегает врач. Он выволакивает нерадивого посетителя в свой кабинет, чтобы обработать свежие раны. За спиной тихо шепчутся медсестры.       — Кто этот мужчина? Такой красавчик… — мечтательно тянет одна.       — Поговаривают, что в той палате его любовник, — отвечает другая. — У тебя нет шансов, он тоже не дурен собой. Третья же язвительно добавляет:       — Шансы есть. Парнишка лежит почти год. Такие не выкарабкиваются. Скоро и его отключат. Доктор как раз будет сегодня об этом говорить с красавчиком. Девушка расстегивает пару верхних пуговиц, припудрив носик, и идет караулить около кабинета, чтобы утешить «страдающего». А в палате по-прежнему раздражающе пищат приборы. Но уже чуть быстрее. Легонько, почти незаметно шевелится один палец на потеплевшей руке. Веки дергаются, брови в секунду нахмуриваются, а глаза необыкновенного карамельного цвета с зелёными крапинками по ободку радужки приоткрываются. Вместе со вздохом из-под ссохшихся губ вырывается первое за год слово:       — Кёя…