Моменты нашей жизни.

— Люблю, — Савада, облизывает ложку, задумчиво водя ей по тарелке с пироженым. — А? — Кёя отрывается от чтения утренней газеты. В кухне они одни, если не считать молодого парня-повора. Ещё слишком рано, но Гокудера уже на ногах, поэтому разбирает в кабинете босса бумаги, которые-то в принципе должен разбирать сам босс. Но кто же остановит правую руку в его неуёмном желании помогать? В глазах Хибари искреннее непонимание ситуации. Зверёк умеет вводить в ступор. — Я люблю тебя, Кёя, —  и так тепло улыбается, что кажется, будто ему не двадцать шесть с половиной, а все восемьдесят. Мозг Хибари даёт сбой и с тихим хрустом запускает перезагрузку системы. Очередные выходки Савады давно перестают укладываться в голове. Если Зверёк начинает чудить, то это не к добру. — Ты чего это вдруг? — Хибари быстро восстанавливает своё сбившееся дыхание, потому что Тсуна сейчас выглядит, мягко говоря, развратно. Савада легко облизывает десертную ложку. Ведёт ею по губам, шее, ключицам. Его глаза чуть прищурены, а рот приоткрыт. Хибари ослабляет узел галстука. Тсуна перегинается через стол, говоря доверительно, полушепотом, проводя пальцами по столешнице. — Давай сделаем это здесь. Прямо на столе, — с придыханием вещает он, накручивая на палец чужой галстук и облизывая губы. Истошный визг разбившейся посуды разрывает интимную атмосферу. Повар, не осмеливавшийся до этого подавать признаки своего присутствия, роняет целую стопку новеньких хрустальных бокалов. Парень начинает сбивчиво лепетать извинения. Он моментально убирает осколки и уносится прочь из кухни. Кёя, как ни в чём не бывало, берет газету в руки. Он снова попался на чёртову провокацию чёртового Савады. Тсуна разочаровано выдыхает. Нынче такие психованные работники пошли, третий сервиз уже. Но ничего, он добился того что хотел. Первая ступенька к признанию Хибари пройдена. Бъянки была права. Это не так уж и сложно. — Савада, надеюсь, ты не думал, что я действительно возьму тебя прямо на этом столе? Мы здесь едим вообще-то, — скептически приподнимается одна бровь. — Кёя, я всего лишь хотел освежить наши отношения, — пожимает плечами Тсуна, а в его глазах разгорается целый пожар, который игнорировать просто невозможно. Он намного развратнее всех слов и действий Зверька. — То есть, тебе мало ежедневного секса где попало? Савада, мы почти два года трахаемся, как кролики, — Хибари устало потирает переносицу. — Савада.  Тсуна ухмыляется, растёгивая рубашку.  — Савада. Она с тихим шелестом сползает с плеч, оголяя белоснежную кожу с зеленовато-фиолетовыми венками под ней. Ночные засосы призывно сияют багровыми пятнышками. — К чёрту. Хибари быстро встает, обходя стол. В конце-то концов, его терпение тоже не железное. Единственной и главной слабостью Великого и ужасного Хибари Кёи всегда есть и будет Савада Тсунаёши — безрассудный парень, который частенько ходит без охраны, который в двадцать пять получил пулю в сердце, но выжил несмотря ни на что. А сейчас он живет, радуясь каждому новому дню, и продолжает ходит без охраны. На его груди есть двусторонний шрам, напоминающий о целом годе комы. Но Хибари продолжает его любить, а это самое главное. *** — Кёя, — говорит Тсуна через месяц, — давай заведём котёнка? — А тебе Ламбо мало? — Кёя, но он же не котёнок. — Он безмозглая корова, Савада, и гадит в несколько раз больше кота. Тебе мало того, что ты и за ним сейчас разбираешь дерьмо? Корова выросла, а толку никакого — одни проблемы. Сколько раз ты забирал его пьяным от копов? Восемь? Десять? — Пятнадцать, — недовольно буркнул Тсуна, зарываясь в документы. — Вот именно, — Хибари невозмутимо продолжает пить кофе. А Гокудера, молчавший до этого, лишь тихо вздыхает. Он не расскажет боссу, о других двадцати восьми разах, когда Ламбо забирал кто-то из Хранителей, в том числе и Облако. *** Ещё через месяц Савада, возвращаясь с переговоров, приводит мальчишку-оборванца. Хаято в возмущении вещает боссу о том, что это может быть шпион или, и того хуже, засланный смертник, который убьёт их, как только они закроют глаза. Мальчишка испуганно жмётся к Тсуне. Он грязный и явно жил некоторое время в каком-то подвале. Саваду это не капли не смущает. Он берёт ребёнка на руки. — Хаято, пожалуйста, — умоляюще тянет, поглаживая по трясущейся спине. Обованец ужасно худой и легкий, как пушинка. Большие, голубовато-серые глаза закрываются устало. Гокудера тушит сигарету. — Я умываю руки, Десятый, делайте, что хотите. Но это будет на вашей совести. Тсуна благодарно улыбается, и, кажется, будто все с облегчением выдыхают. В холле собрались Хранители и прислуга, чтобы поприветствовать вернувшегося босса. Хибари лишь неопределенно хмыкает. — Тсунаёши-кун, — вставляет насмешливо Мукуро, — теперь ты официально родитель. Осталось только разобраться, кто из вас с Кёей-куном мамочка. У Хибари дёргается глаз, а тонфа сами собой материализуются в руке. Мукуро, хохоча, словно заправский маньяк, скачет по холлу, убегая от преследователя. Савада, не обращая внимания на этот балаган, уносит ребёнка, попутно раздавая приказы приготовить ванну, ужин и постель. Тсуна вызвался сам отдраить всю грязь с оборванца. Оказалось, что у него яркие светлые волосы и необыкновенно мягкая чуть загорелая кожа. Весь вид портят выступающие ребра и через чур худые руки. — Как тебя зовут? Мы так и не представились нормально друг другу, — Савада сосредоточенно взбивает пену шампуня на волосах, массируя кожу. — Я Натаниель, — голос тихий, но очень мелодичный. — Я Савада Тсунаёши, но для тебя просто Тсуна. А сколько тебе лет, Натаниель? — Мне восемь. Тсуна смывает пену, на что мальчишка забавно морщит нос, но ничего не говорит. — Гм, а ты ходил в школу? — Один год. Я научился считать до двадцати, читать слова и ноты, а ещё писать. А потом. — Натаниель трёт покрасневшие глаза. — Родители сказали, что я слишком много ем и выгнали. У Тсуны перехватило дыхание, он захлебнулся воздухом. Как? Как посмели эти выродки выгнать восьмилетнего ребенка на улицу? Праведный гнев вскипал со дна его души. Он вытащил мальчишку из ванной, вытирая огромным махровым полотенцем. *** После ужина Натаниеля сморило, и Тсуна отнес его в свою комнату, но потом вернулся. Мукуро задумчиво гонял горошину из одного конца трелки в другой, а, не выдержав молчания, заговорил. — Тсуна-кун. Ты же понимаешь, что мы живем на Сицилии — в самом центре мафиозного мира? У нас на улицах практически не бывает бездомных детей, и все знают почему. Их быстро продают на органы. Я не удивлюсь, если у пацана не хватает селезенки или почки. Для нашего мира это нормально. Но готов ли ты втянуть мальчишку в этот дерьмовый прогнивший мир, где он станет легкой мишенью, как любимчик Десятого босса самой сильной мафиозной семьи? Ты готов пережить его смерть? В нем есть отголосок пламени, но настолько слабенький, что ни одно кольцо его не примет. Причём оно не небесное, а облачное. Он даже не станет твоим наследником, — голос Мукуро повысился на целую октаву. — Ты сбрендил, притаскивая сюда беззащитное дитё?! Савада с оглушительным стуком опустил кулак на столешницу. В воздухе повеяло напряжением. Два пламени: небо и туман — схлестнулись в безмолвной битве. В глазах Тсуны загорелся огонь гнева. — Это не обсуждается. Он встал, направляясь в свою комнату. За обеденным столом воцарилась гробовая тишина. *** -…жили они…и...э… Жили они, в общем. Савада не мог врать ребенку. В их мире не существует понятия «Долго и Счастливо». Лежащий  рядом Хибари хмыкнул, он понял заминку Зверька, но не собирался ничего говорить. Все они находились в комнате Хибари, потому что тот высказал иррациональное желание поселить ребёнка у себя, агргументируя это тем, что: «Савада, ты его даже защитить нормально не сможешь, с собственной-то персоной еле справляешься». Тсуна улыбнулся, потому что явственно понял, что дело тут совсем не в этом. *** Через еще один месяц Натаниель очаровал буквально всех. Он проявил недюженные способности в математике (Хаято взахлеб рассказывал ему о правилах дифференцирования и интегрирования, не обращая внимание на то, что мальчишка практически ничего не понимает), спорте (Ямамото впервые за десять лет взял биту в руки), немного в боксе (Рёхей эктримально не мог нарадоваться) и — о, боги — в магии, а в частности, в природе иллюзий. Мукуро назвал его вторым Франом и пытался сплавить на радостях Варии. Варийцы благоразумно отказались, а Рокудо получил нагоняй от босса. *** Через полгода Натаниель, наконец, понял, что попал в самую сумасшедшую семейку, в которую только мог попасть. Он частенько спрашивал, почему Гокудера и Ямамото живут вместе, хотя свободных комнат достаточно; почему раз или два в месяц Мукуро ездит в Рим; и почему Тсуна и Хибари регулярно пропадают из виду. Реборн на это лишь загадочно пожимал плечами, обучая Натаниеля стойке при стрельбе из снайперской винтовки. *** Через год жизни в особняке Вонголы Натаниель официально стал приемником босса. Все понимали: это начало конца. Хибари говорил, не делать этого, но Тсуна был искренне убежден, что так окажет мальчишке должную защиту. *** Нана регулярно приезжала, чтобы повидать Натаниеля. Она искренне считала его своим внуком, ведь он так был похож на Тсуну. О чём она не приминула сообщить всем на очередном ужине. Тсуна подавился хлебом, а Натаниель тихо рассмеялся, потому что разобрался, наконец, в тонкостях отношений его опекунов. Хибари застыл с нечитаемым выражением лица. *** Еще через год было совершено первое покушение на наследника Вонголы. Через месяц их количество возросло втрое. А Савада только и успевал отдавать приказы по восстановлению особняка. Хибари, по какой-то непонятной никому причине, начал обучать Натаниеля управлению пламенем Облака. Тсуна недоумевал, но никак не комментировал. *** Прошло полгода. Натаниелю почти одиннадцать. А Тсуне почти тридцать. Новое покушение сильной семьи. Наемники прорываются через главные ворота, подрывая их. Хаято держит оборону. Савада выпускает пламя, отдавая приказ защищать особняк любой ценой. Внутри Хибари отводит в бункер Натаниеля. Кёе жутко не нравится, что он сейчас не там, а здесь. Тсуна схватывает пулю в ногу, а мимо проносится несколько наёмников, которые, не пойми каким образом, прорвались через Ямамото и Рёхея. Савада, не обращая внимание на рану, несётся за ними.  Опоздал, — понимает он, словно в замедленной съемке. — Он закрыл меня собой, — будто оправдывается мальчик. Натаниель плачет над начиненным пулями, словно праздничная индейка яблоками, Хибари. Он, уже не дыша, лежит в луже собственной ярко-алой крови. Тсуна застывает на пороге. Его сердце ухает куда-то вниз, останавливаясь на несколько секунд. Огромный заряд пламени вырывается из него, сжигая всех неугодных. Тсуна вдруг падает на колени, оглушенный осознанием, что сам во всем виноват. Слёзы тихо стекают по щекам.   Мимо него проносится Рёхей, он пытается сделать хоть что-то, но, к сожалению, вернуть душу в тело не может. Тсуне почти тридцать, а он плачет, словно ему пять, надрывно и тяжело. Сердце с тихим хрустом осыпается в груди. Он понимает, что умер в тот момент вместе с Хибари. *** Савада Тсунаёши больше никогда не улыбался по-настоящему, ведь в нём больше не было души. Савада Тсунаёши теперь навсегда останется  Безоблачным Небом. *** В их мире не существует понятия «Долго и Счастливо». Только «Временно».