Исцеление

Кили поднялся по лестнице и почти на ощупь нашел дверь в комнату, которой любезно поделился с ними сэр Гай. Дядя. В голове было легко, а по телу разливалось приятное тепло от выпитого вина и сытного ужина. Юноша тихо вошёл в комнату, освещенную пламенем камина и парой свечей на столе. Здесь было немного душно, но Кили показалось, что лучшего и желать нельзя — так давно он не ночевал в доме. Комната была обставлена очень просто и рассчитана явно не на одного человека: три кровати справа у стены, небольшое окно напротив двери, у окна стол и несколько грубо сколоченных стульев. Слева горел большой камин, возле него в простом деревянном кресле сидел сэр Гай. Он был сейчас только в холщовой черной рубашке со свободным воротом и чёрных кожаных штанах. Босые ноги вытянуты к огню, рука, свисающая с подлокотника, сжимала горлышко очередной бутылки с вином. Голова Гисборна была опущена чуть в сторону и вниз, так, что казалось, будто он спит. Но стоило Кили сделать еще шаг, оглядеться и подумать, куда положить свои вещи, как голос от камина заставил его вздрогнуть: — А где второй? Юноша обернулся, сжимая в руках сразу всю свою поклажу: колчан, лук, плащ и мешок, откуда одуряюще пахло остатками курицы, которые он собрал вместе с хлебом и сыром в дорогу. — Простите, — неуверенно пробормотал он, — я не хотел Вас будить. — Где твой брат? — В церкви. Молится, — ответил Кили так, как будто это было самое обычное вечернее занятие для юноши неполных двадцати лет. Гисборн усмехнулся, сделал глоток прямо из горлышка бутылки и сел ровнее, с интересом изучая нежданного родственничка. Мальчишка нерешительно огляделся и спросил: — Где я могу оставить свои вещи? — Моя кровать — вон та, — сэр Гай ткнул пальцем в крайнюю у стены койку. — Выбирай любую из этих. Юноша не колеблясь прошел к той, что стояла у окна. — Спасибо, — пробормотал он, снимая пояс мечом и кинжалом, оба, судя по ножнам, отличного качества. — А что, поинтереснее занятия на ночь глядя твой брат найти не мог? — ехидно спросил Гисборн. — Или он просто развлекается с одной из тех девиц, что толклись без дела на первом этаже, а ты мне сейчас врёшь? Кили нахмурился на неожиданную грубость: — Зачем вы так? Ведь вы его совсем не знаете. Фили с детства каждый вечер молится перед сном. Когда мы ночевали в лесу или у дороги, он просто отходил в сторонку и стоял на коленях, глядя на небо. А Вы разве не молитесь? — юноша поднял на нового родственника удивленный взгляд. — Исчадиям ада не положено молиться. Разве что дьяволу, — скривил губы мужчина, вновь прикладываясь к бутылке. — Что Вы такое говорите?! Так и думать-то грешно! — горячо воскликнул Кили. — Все мы — создания Господа. В каждом из нас есть частичка Его, всегда тянущая нас к свету, но есть и частичка дьявольская, шепчущая поддаться грехам и забыть Господа. Вся наша жизнь проходит в борьбе между Светом и Тьмой, молитва укрепляет нашу веру в Создателя, дает нам силы и утешение в час испытаний. — От чего же ты не молишься сейчас вместе с братом? — несмотря на пламенную речь племянника, тон сэра Гая остался неизменно насмешливым и холодным. Николя немного смутился, но потом всё-таки ответил: — Молиться нужно по велению сердца, я говорю с Господом независимо от того, где я, — просто и почти по-детски искренне сказал он. — И как? Помогает? — Конечно! — Чем же? — Мы встретили Вас. Мы прошли всю Англию и уже оставили всякую надежду найти Вас, нашего единственного родственника, но я не переставал молиться о нашей встрече. И Господь услышал мои молитвы. Мы больше не одни. От этих слов давно обращенное в камень сердце Гисборна дрогнуло. От наивности и честности этого мальчишки было почти что тошно, они отзывались неприятной тянущей болью в груди, и почему-то становилось стыдно за себя, за собственную черствость и расчетливость. Этот мальчик поверил ему, а в ответ ему предстояло получить лишь равнодушие и холодность. — А ваш отец? — Мы его никогда не знали. Титул Фили получил от матери, а откуда получила его она — неизвестно. Владевшие замком до нас погибли задолго до нашего рождения. Он много лет стоял пустой. Матушка Дис рассказывала, как они расчищали и отмывали все, когда впервые приехали в Коньяк. — Матушка Дис — это ваша кормилица? — Да, она вырастила нас, как своих сыновей. И она говорила, что не важно, где молиться. Главное, чтобы молитва шла от сердца, и тогда Господь обязательно услышит ее. Фили вот всегда молился в часовне. У нас в замке была красивая часовня, — голос юноши стал теплее, на губах появилась легкая улыбка, но она быстро исчезла. — Вернее, она и сейчас там есть. Просто… — он замолчал и сосредоточился на расшнуровке высоких сапог, которые явно отходили не одну сотню миль. Сэр Гай заметил паузу и решительно отбросил ненужные сантименты, если он хочет извлечь из своего благодеяния хоть немного выгоды, то пора бы уже понять, кого все-таки подкинула ему насмешница-судьба: курицу, несущую золотые яйца, или бесполезную обузу. В письме Изабеллы говорилось, что они унаследовали титул, замок и состояние, но по их внешнему виду и тому, как младший набросился на еду, этого никак нельзя было сказать. — Николя, — постарался смягчить свой голос Гисборн. — Иди сюда. Сядь. Юноша как раз разделся за время их разговора, оставшись в одной рубахе и нижних штанах из плотного льна. Босые ноги прошлепали по деревянным доскам, и он послушно уселся на брошенное на полу у камина одеяло. — Вина хочешь? Кили поколебался секунду, но потом всё-таки принял протянутую ему большую глиняную кружку, наполненную почти на две трети. Вино было вкусным, ароматным, от него становилось тепло и легко, а все проблемы уходили далеко-далеко и становились маленькими и совсем не страшными. Это было так здорово: чувствовать тепло и легкость, и ни о чем не волноваться. Хотя бы чуть-чуть. — Спасибо. — Так что произошло с часовней в вашем замке? — Ничего, — опустил взгляд в кружку Николя. — Она и сейчас там есть. Просто замок… — он тяжело вздохнул, сделал большой глоток и продолжил. — Он больше не наш. Сэр Гай нахмурился: ну вот, только бездомных щенков ему и не доставало! — Это еще почему? Юноша сделал еще один глоток и ответил: — У нас его украли. — Как это? Как можно украсть целый замок?! Это же не кошелек с пояса на рынке стянуть! Николя тяжело вздохнул и залпом допил остатки вина. В голове стало совсем звонко и пусто, а душе, напротив, хотелось выпрыгнуть из тела, хотелось выговориться, рассказать этому уже почти родному человеку все свои радости и горести, рассказать все то, чего он еще не знал о них, но обязательно должен узнать. Ведь он их дядя! Вино произвело эффект, какого Гисборн и представить себе не мог, мальчишку прорвало, как старую плотину по весне: он говорил и говорил, сбиваясь, судорожно сглатывая и продолжая говорить, не отводя от лица новоиспеченного дядюшки широко распахнутых ореховых глаз, в которых плескались все обуревавшие его чувства разом. Это было невыносимо! Этот взгляд проникал сквозь закаленную броню на сердце, как нож сквозь мягкое масло, и оставлял свой неизгладимый след. Сэр Гай не был готов к этому! Он лишь хотел получить немного информации, он лишь хотел понять, что со всем этим теперь делать, в его планы не входило начать жалеть этих приблудных щенков. Но получилось совсем наоборот. К концу рассказа он уже забыл и о письме, и о короле, и об обещанной награде, осталось лишь одно новое или давно забытое желание: заботиться, оберегать, помогать тем, кто был слабее и нуждался в помощи и защите. Их разговор прервал строгий голос старшего брата: — Кили! Не мешай сэру Гаю! Там Бэггинс тебе воды нагрел. Иди, мойся. В соседней комнате все готово, — пшеничные брови  Филиппа были сведены к переносице, в голубых глазах явно читались недовольство пополам с тревогой. — Да, сейчас, — Николя попытался подняться с пола, но выпитое вино не только развязало ему язык, но и сделало пол ужасно скользким и неровным. Встав с третьей попытки, он неровной походкой отправился мыться под тяжёлым взглядом брата. Когда за Кили закрылась дверь, Фили прошел к единственной свободной кровати посередине, кинул на пол возле нее свои вещи, потом повернулся к все еще сидящему в кресле Гисборну и сказал: — Прошу Вас не принимать всерьез все то, что наговорил вам тут мой брат. Он еще молод, а потому во всех и каждом видит добрых друзей, к тому же он устал от долгой дороги. Мы не ждем от Вас ничего сверх того, что вы уже сделали для нас. По прибытии в Акру мы избавим Вас от нашего общества. Но на время нашего совместного путешествия я прошу Вас не поить Кили вином. Он не привык к подобным напиткам, и ему не стоит к ним привыкать. — Сколько ему лет? — Шестнадцать. — А тебе? — Девятнадцать. Но я в состоянии позаботиться о нас обоих, нам не нужны покровители, — очень хотелось добавить «тем более, такие, как Вы», но он сдержался. Хотя, судя по горькой усмешке на тонких губах, сэр Гай и так все понял. Холодный тон молодого графа отрезвил его лучше ведра колодезной воды, вернув ему ясность ума и твердость духа. Он убийца, он проклят Небесами, а проклятым нечего ждать тепла, ждать, что кто-то может любить их или нуждаться в них. — Я вижу, ты блестяще справляешься, — ответил он. — И скажи своему брату, чтобы не называл меня дядей. Не знаю, что он там себе нафантазировал, но я не собираюсь вешать вас себе на шею, — холодно заметил Гисборн. — Разумеется, — кивнул Фили. Молчание, повисшее в комнате, давило на обоих, и Филипп схватился за первую представившуюся возможность, чтобы сбежать от общества мрачного рыцаря: — Вот растяпа! Вещи забыл, — он вытащил из мешка брата чистое белье и вышел, звонко хлопнув дверью. Едва оказавшись в темном коридоре, Фили прислонился спиной к стене, чтобы унять бешено колотящееся сердце. Щеки горели огнем. Господи, как же стыдно! Ох, братец, за что же ты так со мной? Зачем же ты растрепал первому встречному историю моего позора? Мой бедный маленький доверчивый брат, неужели жизнь тебя так ничему и не научила? Неужели вероломное предательство и годы скитаний не вытравили из твоего чистого сердца веру в добро и в людей? Ох, Кили! Простишь ли ты меня когда-нибудь? Простишь ли ты когда-нибудь мою ошибку, стоившую так дорого нам обоим? Хотя, твоя доброта, вероятно, и не заметила этого. Но вот как мне простить самого себя? Он слышал рассказ брата. Весь, от первого до последнего слова, и его сердце сжималось от боли и стыда при каждом слове, произнесенном хмельным голосом Кили.

***

Они были счастливы, несмотря на то, что никогда не знали ни отца, ни матери, они были самыми счастливыми детьми на свете. Матушка Дис, их кормилица, окружила их такой лаской и заботой, что и мечтать о лучшем было невозможно. Они не знали нужды, голода и холода. В замке всегда всего было вдосталь. Их воспитанием занимался местный священник отец Балин. Он учил их всему, что знал сам, а знал он много. Его знания, помноженные на прожитые годы и опыт, делали его незаменимым советником и помощником в делах управления замком. Маленьким гарнизоном из двух десятков солдат командовал Двалин, брат отца Балина, вернувшийся из Святой Земли. Суровый воин учил графа и его брата искусству боя на мечах, стрельбе из лука, верховой езде и рукопашному бою. Мальчики впитывали его уроки, как губка, и во всем графстве не было более благодарных учеников, чем они. Фактически все эти годы замком управляли отец Балин и матушка Дис, но как только Филипп научился хоть немного понимать происходящее, его стали обучать и этому непростому делу, а после его двенадцатого дня рождения ни одно решение не принималось без его ведома и одобрения. К пятнадцати годам молодой граф уже мог самостоятельно вести часть дел, но по-прежнему предпочитал советоваться и с отцом Балином и с матушкой Дис. В замке Коньяк все было мирно и спокойно, он процветал, молодой граф с братом росли и крепли на радость воспитателям, и ничто не предвещало беды, пока однажды… Фили запомнил этот день на всю свою жизнь. Каждая его деталь врезалась в его сознание, причиняя невыносимую боль, стоило ему вспомнить об этом дне. Это было семнадцатого июля, в самый разгар лета, солнце стояло высоко в небе, на котором не было ни облачка. Фили тогда едва исполнилось пятнадцать, он стоял на замковой стене с Балином и обсуждал будущий урожай, окидывая взглядом свои владения, внизу во дворе Двалин муштровал солдат, из кухонь доносилось мелодичное пение и звон посуды — служанки готовили обед, Кили был где-то на задворках, играл с деревенскими мальчишками, их боевые кличи и звонкий смех были слышны на весь замок. Все это было их жизнью, ежедневной суетой, на которую никто не обращал внимания, не замечая таящегося в ней огромного, но такого хрупкого счастья. Его оказалось так легко разрушить… На дороге, ведущей в замок, показался всадник на черной лошади, в черном развевающемся плаще, он стремительно приближался, и небо над замком вдруг стали затягивать тучи, но никто не придал этому значения. Эка невидаль — дождь посреди лета! — Похоже, к нам гости, — заметил Фили, всматриваясь в приближающуюся фигуру с высоты замковой стены. — Должно быть, гонец от леди Изабеллы, — предположил Балин. — Мы давно не получали от нее вестей. — Да, наверное, — согласился юноша, но чем ближе был всадник, тем острее становилась боль в груди. Скоро всадник въехал в ворота, а через пару минут на стену взбежал встревоженный слуга: — Ваша светлость! Ваша светлость! Отец Балин! — В чем дело, Жан? — Там человек приехал. Желает видеть Вашу светлость. — Он представился? — Сказал, от леди Изабеллы, велел позвать Вас и больше ничего. — Чего же ты перепугался? — усмехнулся Филипп, проворно сбегая вниз по лестнице. — Вы бы его видели, Ваша светлость! Точно дракон какой! — Что, так уродлив? — Филипп, тише! Наш гость может Вас услышать! — шикнул на воспитанника Балин, который безуспешно пытался угнаться за молодым графом. Филипп первым спустился во двор, но там никого не было, кроме хмурого Двалина. — А где гонец? — удивился Фили. — Это не гонец, — мрачно ответил воин. — Гонцы так споро слугами не командуют. Фили тоже нахмурился. Что это за человек, что смеет распоряжаться его слугами в его же замке? — Так где он? — Его проводили в обеденную залу. Дис уже там, наверное. — Тогда и нам пора, — молодой граф поправил на себе одежду, откинул с лица длинные золотистые пряди и решительно направился в замок. Кто бы ни был загадочный незнакомец, его явно стоило поставить на место. Двалин и Балин молча следовали за ним, и это придавало уверенности. Когда они вошли в обеденную залу, матушка Дис действительно уже была там. Стоило им появиться, как она отвлеклась от разговора с незнакомцем и присела в церемонном реверансе, чем смутила и испугала Фили еще больше. — Ваша светлость, позвольте представить Вам нового управляющего замком. Леди Изабелла, Ваша матушка, прислала письмо с просьбой принять помощь этого достойного человека. На секунду в зале повисла гробовая тишина. Ни у кого из обитателей замка Коньяк и мыслей не было, что однажды им понадобится управляющий. Замок и все владения приносили стабильный доход, они прекрасно справлялись без посторонней помощи. С чего вдруг леди Изабелла решила, что им нужен управляющий? Мужчина, стоявший рядом с матушкой Дис, повернулся и внимательно посмотрел на вошедших. От его взгляда всем стало не по себе, казалось, он вот-вот прыгнет вперед и вцепится одному из них в глотку. Его высокая стройная фигура была облачена в неброский серый наряд, прекрасно подходящий как для дороги, так и для повседневной жизни. Тёмные волнистые волосы до плеч обрамляли узкое лицо с высокими скулами и раскосыми змеиными глазами серо-зеленого цвета. Длинные тонкие пальцы гостя сжимали скромный головной убор, но несмотря на всю эту скромность и серость, в незнакомце чувствовалась такая властность, такая мощь и сила, что, кажется, противоречить ему было просто невозможно. И попроси он спрыгнуть с крыши замковой башни, Фили спрыгнет, загипнотизированный этим змеиным взглядом. Хотя, нет, просить этот человек никогда не будет. Только приказывать. И ослушаться будет невозможно. Но пауза затянулась, молодой граф почувствовал это, шагнул вперед и приветствовал гостя: — Воля моей матушки для меня закон. Я рад приветствовать Вас в замке Коньяк, — тут он запнулся, понимая, что не знает имени своего нового подданного. В свою очередь управляющий тоже сделал шаг навстречу и учтиво поклонился: — Ваша светлость, для меня большая честь служить Вам. Позвольте представиться, Смауг, — гость растянул губы в том, что должно было быть приветливой улыбкой, но Фили отчего-то почудился драконий оскал. — Позвольте вручить Вам письма от леди Изабеллы. — Разумеется, господин Смауг, — юноша протянул руку и забрал бумаги. — Позвольте представить Вам: отец Балин, наш священник, и Двалин — капитан нашего гарнизона. Стоявшие за его спиной синхронно кивнули, на их лицах отразилась настороженность, Смауг ответил все той же улыбкой, от которой мороз пробежал по коже. — С матушкой Дис вы уже знакомы. — О, да! — улыбка стала еще шире, стоящая чуть в стороне кормилица ровно кивнула. Повисла пауза, но тут в коридоре послышались торопливые шаги, и через пару секунд в двери ворвался мальчишка с копной спутанных каштановых волос, рубашка и штаны перепачканы, в руках игрушечный лук. — Фили, Жан сказал, там письмо от мамы, — затараторил он, но вдруг осекся, пойманный за руку непривычно серьезным старшим братом. — Николя, познакомься, это наш новый управляющий господин Смауг, — объяснил Фили. Кили оглядел гостя с ног до головы из-под спутанной челки и тихо сказал: — Здравствуйте, — но в его голосе было столько настороженности, что все присутствующие почувствовали это. Всегда живой и приветливый Кили никогда еще так не реагировал на незнакомцев. — Николя — мой младший брат. В мое отсутствие он занимает мое место, — поспешил разъяснить Филипп, чтобы у гостя не осталось сомнений касательно того, каково место мальчика в замке. — Разумеется, Ваша светлость, — поклонился управляющий. Снова повисла неловкая пауза. — Вы будете жить в замке или в городе? — спросила матушка Дис. — Как пожелает Его светлость, но лучше бы, конечно, в замке. Так удобнее. — Конечно, Вы можете жить здесь, — поспешил подтвердить Филипп. — Мы не знали о Вашем приезде заранее, так что Ваша комната будет готова чуть позже, — извинилась матушка Дис. — Не беспокойтесь, сударыня, думаю, я найду, где отдохнуть с дороги. Например, отец Балин может показать мне замок. Не так ли, святой отец? — Конечно, — изобразил приветливую улыбку священник. Обед прошел практически в полном молчании, если не считать скромных попыток отца Балина и матушки Дис вести беседу с гостем. Двалин ел молча и хмуро, остервенело вгрызаясь в мясо и запивая его вином. Фили старался участвовать в беседе, но всякий раз робел и боялся показаться неуместным, Кили и вовсе жался к брату, глядя на гостя все так же настороженно и почти враждебно. Вечером, когда братья укладывались спать, Николя сказал брату: — Мне не нравится этот Смауг. Зачем мама прислала его? — Она считает, что он поможет мне лучше управлять замком и нашими землями, — тяжело вздохнул Фили, присаживаясь рядом с братом и обнимая его за плечи. — А почему он тебе не понравился? — Он злой. Он как дракон, про которого рассказывал нам отец Балин. — Не дракон, а змей. И святой Георгий победил его, — мягко поправил Фили. — А ты сможешь его победить? — Если он сделает что-то плохое, то конечно. — Только будь осторожен, братец, драконы, они очень хитрые, — сказал Кили, укладываясь спать. — Хорошо. А ты обещай мне не проказничать хотя бы первое время. — Я попробую, — кивнул Кили, брат укрыл его одеялом, поцеловал в лоб и ушёл к себе. Фили новый управляющий тоже не понравился. Причем оформить свои чувства в слова он не мог, но дикое желание выставить Смауга за ворота и запереть их на все засовы за его спиной не покидало юношу. За вежливыми фразами и натянутыми улыбками управляющего ему чудились жестокость и злоба, сравнимые разве что, и правда, с драконьими. Но воля матери, леди Изабеллы, была для него действительно законом. И он не мог ее ослушаться, а потому нужно было уговорить себя быть любезным с новым подданным, и стать если не приятелями, то хотя бы не врагами. Прошло около двух месяцев, новый управляющий активно взялся за дела. Вскоре все в замке было подчинено его воле, он ловко управлялся со слугами, солдаты гарнизона трепетали при одном его появлении, а бывалых вояк, которых набирал лично Двалин, трудно было чем-то испугать. Фили и вовсе приходилось несладко. Раньше, если у него возникал какой-то вопрос, он всегда мог посоветоваться с отцом Балином или матушкой Дис. Теперь же, получая доклады от Смауга, приходилось додумывать все самому. Он пытался задавать управляющему вопросы, но каждый раз получал снисходительный ответ: «Неужели вы этого не знали?! Но это же основы основ! Не переживайте, теперь все заботы в моих надежных руках. Подписывайте.» И он подписывал. Всей душой противясь этим решениям, но не понимая их смысл. Пару раз он пересказывал сложные моменты Балину, но тот лишь разводил руками и говорил, что нужно смотреть весь документ в целом, а так ничего не понятно. Документы же Смауг из своих рук не выпускал, а на просьбы пригласить к обсуждению отца Балина или матушку Дис отвечал, что они и без них прекрасно разберутся. Однажды Смауг принёс Фили бумаги, вид у него был как всегда невозмутимый, но граф уловил в нем легкую тревогу: — Я проверил казну, Ваша светлость, — начал управляющий. — Увы, дела идут не так хорошо, как мы думали. Нам больше не по карману такой большой гарнизон. — Но мы с отцом Балином проверяли все только весной, и тогда все было в порядке, — удивлённо припомнил Фили, снова ощущая непонимание, как такое возможно. — Боюсь, в расчеты тогда вкралась ошибка. Мы можем позволить себе не более десяти солдат и одного командира. — Всего десять? Но… Этого не достаточно, если вдруг на замок нападут. — Я знаю одного командира. Его зовут Больг. Он со своими людьми недавно вернулся из Святой Земли. Эти ребята стоят тридцати. Думаю, я смогу с ними сторговаться. — Но нашим гарнизоном руководит Двалин, — возразил молодой граф, он не мыслил себе другого человека на месте наставника. — К тому же он обучает нас с братом военному искусству. — Ваша светлость, моя обязанность, как управляющего, доложить Вам о состоянии дел. Решение принимаете Вы, — почтительно сказал Смауг, а затем продолжил. — Только что Вы будете делать, когда к апрелю в амбаре не останется ни зернышка, и ваш брат будет рыдать от голода? — спросил он, наклоняясь к самому уху Фили. Юноша вздрогнул и подписал бумаги об увольнении старого гарнизона и найме отряда Больга. Сообщая об этом Двалину, он не смел поднять на наставника глаза. Воин молча выслушал его, покачал головой, а через несколько дней вместе с Балином предложил Филиппу оставить половину старого гарнизона, если уж дела так плохи, в чем оба наставника сомневались. Фили обрадовался и с радостью согласился, но было уже поздно: в замок прибыл новый гарнизон и новый капитан. Едва увидев этих головорезов, Фили понял, какую ошибку совершил, а Двалин, собиравшийся уехать, резко передумал и остался в замке. С этих пор радость и счастье покинули Коньяк. Служанки боялись новых солдат, те были грубы, часто пьяны, и не ставили ни в грош никого, кроме своего командира. Больга они боялись. А Больг, очевидно, боялся Смауга. И только его. На молодого графа и его брата наемникам было решительно плевать, так же как и на священника и на матушку Дис. После осенней ярмарки Смауг снова пришёл к Фили все с тем же встревоженный лицом и сообщил, что денег, вырученных за урожай, не хватит даже до нового года. Молодой граф не поверил. Несколько дней он вместе с Балином кропотливо проверял каждую цифру в бумагах, разговаривал с крестьянами, с купцами, но в конце концов был вынужден признать, что управляющий прав. — И что же Вы предлагаете? — спросил он Смауга. — Ведь нам даже налоги заплатить нечем. — У меня есть знакомый. Он может ссудить Вас необходимой суммой под залог замка. — Нет! — резко воскликнул граф, рисковать их домом он не мог. — Но другого поручительства у Вас, насколько я знаю, нет. — Я напишу матери, — решил Филипп. Через несколько дней пришло известие из Ноттингема о смерти леди Изабеллы. Молодой граф был в отчаянии. Матушка Дис, отец Балин, Двалин и, конечно, Кили видели, как Фили что-то гнетет, но на все вопросы он упрямо молчал. Ведь он хозяин замка, он граф де Коньяк. Это его долг — заботиться о процветании своих земель. Поднимать налоги для крестьян и ремесленников он не мог, считая это подлостью — обирать тех, у кого и так было не много. Но приближалась зима, а кладовые были почти пусты. Скрепя сердце, Фили взял деньги у ростовщика под залог замка. Они отказывали себе во всем, экономили на каждой мелочи, и все равно не смогли собрать нужную сумму к сроку. Когда Филипп в сопровождении Балина пришел просить об отсрочке, ему было сказано, что их долг уже уплачен, а расписка продана. Кому, ростовщик не сказал. Но этого и не требовалось. Тем же вечером Смауг предъявил графу его расписку и потребовал покинуть замок на рассвете. Слуг давно распустили, гарнизон полностью подчинялся новому хозяину. Утром Фили и Кили выставили из их дома под проливной дождь, захлопнув за их спинами ворота. Матушке Дис, отцу Балину и Двалину тоже указали на дверь. По счастью, у Двалина и Балина был дом в городке неподалёку от замка, там они все и жили, пока писали прошения и обращения. Им удалось добиться суда, но судья, хоть и сочувствовал бездомным сиротам, ничем не мог им помочь. Ведь подпись на расписке Фили поставил добровольно. А то, что его, очевидно, обманули и обокрали, юноша доказать не мог. Выйдя из зала суда, Филипп молча пошел под проливным дождем, не разбирая дороги. Он шел и шел, пока не уткнулся в глухую чащу. Тогда он достал свои мечи и стал остервенело рубить мешавшие пройти ветки, они в кровь царапали лицо, цеплялись за волосы и одежду, но он продолжал рубить, не чувствуя ни холода, ни усталости. Когда же силы покинули его, он упал на мокрый мох, и последнее, что он помнил о том дне, - темные от влаги голые ветви деревьев на фоне свинцового неба над его головой. Нашли его только под вечер, промокшего до нитки и закоченевшего от холода. Всю следующую неделю он пролежал в горячке, чем до смерти испугал всех, особенно Кили. Лекари в один голос говорили, что молодой граф не выживет, но он выжил вопреки всему. И он точно знал, ради чего. Ради кого. Ради брата. Он не мог оставить Кили одного в этом мире. Только не тогда, когда у них не было ничего. Оправившись от болезни и окончательно осознав, что законно они свой замок вернуть не смогут, а на маленькое войско их денег не хватит, Филипп решил исполнить последнюю волю своей матери: найти дядю и доставить письмо королю в надежде на то, что монарх в благодарность поможет им вернуть их дом. Кили, естественно, увязался с ним. Все, что им удалось забрать из замка перед уходом, кроме части одежды, было личное оружие и несколько кошелей с золотом, которые Филипп накануне брал с собой к ростовщику и не успел вернуть в казну. Получив благословение близких, Фили и Кили отправились в Англию на поиски дяди. Поиски длились почти три года, они скитались по дорогам, ночевали в лесу, нанимались на работу к местным вельможам. Их обманывали, пытались ограбить, выгоняли, не заплатив. И, наконец, их поиски завершились в таверне в порту Дортмута. Только вот человек, которого они нашли, не собирался им помогать. И Фили страшило их будущее. За годы скитаний он понял свои ошибки, понял, что он был слишком наивен, слишком доверчив. Он привык безоговорочно доверять своим наставникам и кормилице, и не представлял, как можно вот так беззастенчиво врать и изворачиваться. Но у него было достаточно времени, чтобы все обдумать, и он поклялся себе больше никогда и никому, кроме брата, не доверять.

***

Выдернув себя из воспоминаний, Фили пошёл в комнату, откуда слышался плеск воды и довольное пофыркивание брата. Когда он вошёл, Кили как раз закончил мытье и кутался в большую простыню: — Вот, твоё чисто белье. Еще осталось, — старший брат положил стопку вещей на стул и посмотрел на взъерошенного младшего. — Ты сердишься на меня, Фили? — виновато спросил тот, ежась от быстро намокшей липкой ткани. Вода смыла грязь вместе с опьянением, оставив после себя лишь головную боль и жгучее чувство вины. — Да, сержусь, Кили, — не стал отпираться тот. — Я запретил тебе пить вино, но ты все равно выпил. Да еще разболтал о нас все первому встречному. — Но сэр Гай наш дядя… — Кили, — тяжело вздохнул Филипп, присаживаясь на край стула. — Этот человек — брат нашей покойной матери, по его словам. У нас нет никаких доказательств, что это действительно так, и мы вынуждены верить ему на слово. — Но он помогает нам. Он пустил нас к себе, накормил ужином. — Я заплатил ему, Кили, помнишь? Вытираясь, юноша растерянно хлопал глазами. — Кили, сэр Гай помогает нам только потому, что мы заплатили за это, и не более. Не окажись у нас денег, мы бы сейчас ночевали на улице, не съев ни крошки, но его бы это не волновало. Ты хорошо помнишь, что нам рассказывали о нем в Ноттингеме? Это жестокий и беспринципный человек. — Они могли ошибаться. Он мог измениться. — Кили, твоё стремление видеть во всех добро очень похвально, но я прошу тебя, пожалуйста, впредь будь осмотрительнее. И не стоит к нему привязываться. Мы расстанемся с ним, как только прибудем в Святую Землю. — Но… — Кили, — Фили подошёл к брату и посмотрел ему в глаза. — Я прошу тебя. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты пострадал, чтобы потом разочаровался, осознав, что он лишь негодяй, решивший немного на нас заработать. — Фили, я понимаю, ты беспокоишься за меня. За нас обоих. Но нельзя во всех видеть врагов, если однажды судьба свела нас с мерзавцем. Тем более, дядя — наш единственный родич. Фили, пожалуйста! Он не причинит нам вреда. — Я тебя предупредил, Кили. И еще, он просил не называть его дядей. — Хорошо, я понял, — сдался младший, натягивая рубашку. — Я оставил тебе воды. — Спасибо. — Спокойной ночи. — Спокойной. Когда Кили вернулся в их комнату, сэр Гай уже спал. Тихонько прокравшись к своей койке, юноша шмыгнул под одеяло и прошептал в надежде, что его уже никто не услышит: — Спокойной ночи, дядя. Вопреки словам брата, вопреки всему, что подсказывала ему память, он верил, что этот мрачный одинокий человек нуждается в тепле и заботе ничуть не меньше, чем они. И что сама судьба свела их в этой таверне, чтобы вместе они обрели семью и новый дом.