Исцеление

Снова скакали несколько часов. За все время пути ни один из крестоносцев не проронил ни слова, молчал и дядя, напряженно вглядываясь в спину ехавшего впереди рыцаря, о чем он думал, было не понять. Кили несколько раз знаками предлагал попытаться сбежать, но Фили всякий раз останавливал его. Леголас говорил, что теперь они свободны, что жизнь его, Филиппа, очень ценна, и что не стоит делать глупостей. Почему-то молодой граф верил принцу сарацинов. Возможно, потому что прекрасная Тауриель, спасшая ему жизнь, не могла отдать свое сердце человеку без совести и чести. Тем более, что, как доказала жизнь, даже у подобных людей есть и то и другое, просто они предпочитают не растрачивать их по пустякам. Наконец, они въехали на холм, и перед ними открылся вид на огромный лагерь: сотни светлых палаток разных размеров стояли на песке, горели костры, всюду сновали крестоносцы, ржали кони, чуть в стороне было стрельбище и площадка для обучения пеших и конных воинов. Ведущий их отряд рыцарь решительно спустился по склону, то же самое проделали остальные. В лагерь въехали откуда-то сбоку, миновав основную его часть, всадникам тут же велели спешиться, проводили в одну из палаток и оставили ждать неизвестно чего. Палатка была просторной и явно принадлежала знатному рыцарю. Сэр Гай огляделся, притянул к себе за локоть старшего племянника и прошептал в самое ухо: — Не пытайся меня спасти! Думай о брате! Слышишь, Фили?! Ты должен! — а затем резко оттолкнул от себя. Через мгновение в палатку стали входить рыцари, всего их пришло около пятнадцати, и все они с интересом разглядывали троих незнакомцев, затем вошёл невысокий плотный мужчина с седыми волосами и громко объявил: — Его Величество король Ричард. Все присутствующие опустились на одно колено, приветствуя государя. В палатку вошёл высокий статный мужчина с короткими светлыми волосами и живыми голубыми глазами на мужественном лице, его голову украшал золотой обруч, заменявший корону, в остальном же он ничем не отличался от прочих воинов: красный плащ поверх кольчуги и белой накидки с красным крестом. — Сэры рыцари, я собрал вас сегодня, чтобы сообщить радостные вести, — начал король, жестом позволяя всем подняться, его голос показался Филиппу знакомым. — Сегодня мною и султаном Саладином подписан мирный договор. Мы оставляем всякие притязания на Иерусалим и прочие земли султана, в ответ сарацины не пытаются вернуть себе уже завоеванные нами города. Война окончена. Скоро мы все сможем вернуться домой. — Да здравствует король Ричард! — грянул нестройный хор голосов, но Фили заметил, что многие из рыцарей недовольно переглянулись, они восприняли эту новость совсем не так радостно, как показали. — Есть еще одна радость, которой я желаю поделиться с вами сегодня, друзья мои, — уже более теплым тоном продолжил король, он обвел взглядом всех присутствующих, задержавшись на Фили, и в твердом, как сталь взгляде грозного короля юноше почудилась мольба о прощении. Не спуская глаз с молодого графа, Ричард объявил: — Я рад представить вам графа Филиппа де Коньяка, моего сына, — государь жестом указал на светловолосого юношу, вокруг которого мгновенно образовалось пустое пространство, лишь Николя остался рядом, инстинктивно отступив на шаг, дядя же и вовсе затерялся в толпе. Если бы молния ударила у его ног и разверзла землю, если бы сам Господь Бог спустился с небес и заговорил с ним, Фили был бы поражен меньше, чем после сказанного королем. Молодой граф затравленно оглянулся на окружавших его людей, затем поднял взгляд на монарха, он был растерян, он не понимал, чего от него ждут, но самое главное — он не верил, что это правда. Этого не может быть! Не может! — Государь, — сказал он севшим от волнения голосом, опускаясь на одно колено и склоняя голову, — здесь, должно быть, какая-то ошибка. Я… — Вы — мой сын, Филипп, — уверенно перебил его король. — Много лет Вы росли вдали от меня. Теперь же Вы, наконец, займете свое место и станете тем, кем были всегда — принцем, — тепло сказал король, поднимая сына с колен и заключая в отеческие объятия. Отпустив ошарашенного юношу через минуту, венценосный отец с гордостью провозгласил: — Да здравствует Его Высочество принц Филипп! — здравицу дружно подхватили рыцари, но Фили по-прежнему растерянно хлопал глазами, не зная, что сказать. Он искал поддержки у близких, но то, что он увидел, заставило его заволноваться еще больше: брат смотрел на него широко распахнутыми удивленными глазами, кажется, сам он сейчас выглядел точно так же. Дядя же… В глазах сэра Гая застыли сожаление и тоска, он как будто прощался с племянником, зная, что больше они уже никогда не увидятся. Гисборн едва заметно склонил голову в почтительном поклоне и попытался ободряюще улыбнуться. Он знал. Он догадался. После аудиенции у Саладина он все понял. И помимо этого понял намного больше, то, что вызывало такую тоску в синих глазах, то, о чем он также умолчал. — Сэр Дориан, — король Ричард обратился к седому мужчине у дверей в палатку, — поручаю Вашим заботам моего сына. Следуйте за ним неотступно. С этого дня его безопасность и благополучие — Ваша главная задача. — Да, сир, — почтительно поклонился рыцарь, подходя к государю. — Благодарю за честь. — Идите в свои покои, сын мой. Сэр Дориан проводит Вас, — обратился к Филиппу король. — Я приду позже, когда Вы немного отдохнете, и мы обо всем поговорим. Нам нужно многое обсудить. — Да, сир, — только и смог вымолвить в ответ все еще не пришедший в себя юноша, когда рыцарь повел его к выходу сквозь толпу. Внезапно взгляд Фили зацепился за перепуганные глаза брата: Кили отчаянно кусал губы, кажется, впервые в жизни, боясь даже слово сказать, не решаясь напомнить о себе и понимая, что вот сейчас он теряет своего старшего брата, теряет навсегда. Этот взгляд заставил Фили стряхнуть оцепенение, он остановился и обратился к королю: — Сир, со мной прибыли мой брат и дядя. Позвольте представить Вам: мой брат Николя де Коньяк, — он выдернул брата за руку из толпы, поставив рядом с собой, и юноша поклонился согласно этикету. Король приветливо кивнул, показывая свою милость. Филипп поискал взглядом дядю, который снова куда-то делся, и нашел его в тени в дальнем углу, кажется, он даже заметил, как тот протестующе мотнул головой, призывая племянника к молчанию. Но молодой граф не понял − зачем, и продолжил, указывая на рыцаря в черных одеждах. — Также позвольте представить Вам моего дядю сэра Гая Гисборна. Это было сродни второму раскату грома среди ясного неба, вокруг Гисборна тут же образовалась пустота, как несколькими минутами раньше вокруг Филиппа, но эта пустота дышала враждебностью, в воцарившейся тишине был отчетливо слышен звон кольчуг и лязг вынимаемого из ножен оружия. Фили вздрогнул, он понял свою ошибку, но поздно − дядя был загнан в угол. Гисборн был похож на затравленного волка, готового защищать свою жизнь голыми руками. — Благодарю Вас, Филипп, — сказал король, жестом призывая особо рьяных подданных спрятать оружие. — Вы с братом можете идти к себе. — А дядя?.. — встревоженно спросил юноша, переводя взгляд с сэра Гая на короля и обратно. — А с Вашим дядей нам нужно еще многое обсудить, — отчеканил король. — Дориан, проводите принца и его брата. Филипп почувствовал неладное, не подчиниться королю он не смел, но и уйти вот так, ничего не сказав, бросив дядю среди толпы явных недругов, он не мог. — Сир, дядя спас нам жизнь. Если бы не он, мы бы умерли в плену у пиратов. Он помог нам добраться сюда. Прошу Вас, сир!.. — Фили сам не знал, о чем именно просит, но слова шли от сердца, а ему он привык доверять. Взгляд короля чуть смягчился: — Я понял Вас, Филипп. Идите. — Сир, позвольте нам остаться, — попросил юноша, но король перебил его. — Идите! — грозно приказал он, и братья пошли вслед за сэром Дорианом, кидая на дядю полные тревоги взгляды. Как только за Филиппом и Николя опустился полог палатки, Ричард жестом велел двум рыцарям поставить перед собой сэра Гая, тот скинул с плеч чужие руки и сам подошёл к королю, опустившись на одно колено, как подобает верноподданному. — Сэр Гай Гисборн, — каждое слово монарха дышало неотвратимостью скоро наказания, — Помощник шерифа Ноттингемского Вейзи, убийца, темный рыцарь, заговорщик, дважды покушавшийся на мою жизнь. Явившись сюда в качестве дяди моего сына, Вы рассчитывали на мою милость. Вы хотели получить положенные королевскому родственнику награды и привилегии. Вы решили, что я забуду Ваши преступления, забуду все то горе, которое вы принесли жителям Ноттингема. Вы сильно просчитались, Гисборн. Здесь Вас ждёт лишь скорая расплата за Ваши бесконечные грехи, — государь перевел дух, все в нем негодовало и клокотало от ненависти к стоявшему перед ним. Обвиняемый, напротив, был холодно бесстрастен и спокоен, ни один мускул не дрогнул на его лице во время обвинительной речи, синие глаза отрешенно смотрели куда-то в пустоту позади монарха, он знал, что его ждет, и впервые в жизни не пытался этого избежать. Король совсем не знал своего сына и его брата, и только этим можно объяснить то, что он решил, будто Филипп и Николя безропотно отправятся, куда приказано. Братья остались возле входа в палатку и затаили дыхание, прислушиваясь к тому, что происходило внутри. — Ваше высочество, — тихо напомнил о себе сэр Дориан, оглядываясь по сторонам, — Его Величество приказал проводить Вас в вашу палатку. — Сэр Дориан, кажется, Вам приказано охранять меня, чтобы мне ничто не угрожало, — несколько резко ответил новоиспеченный принц, взволнованный судьбой дяди. — Насколько я вижу, здесь мне ничто не угрожает. Поэтому, прошу Вас, просто постойте здесь и дайте послушать. Рыцарь недовольно поджал губы, но промолчал. Характером принц явно пошел в папеньку, тому тоже никогда не было дела до чужих приказов. Между тем в палатке продолжался скорый королевский суд. — Сэр Гай Гисборн, — торжественно и холодно произнес Ричард, — за убийство леди Мэрион Найтон, за участие в заговоре против своего короля, за то, что Вы дважды покушались на жизнь Вашего короля я приговариваю Вас к смерти. Вам отрубят голову завтра на рассвете. Гисборн чуть опустил взгляд, но ни слова, ни вздоха не слетело с его губ, он как будто обратился в камень. Да, он виноват. И он заплатит за это сполна. Все равно больше он на этом свете никому не нужен. У мальчиков теперь новая жизнь, новая семья, им ни к чему порочащий их имя родственник. Пусть так. Доказывать всем и каждому, что он не хотел поживиться за счет племянника, не было никакого желания. Жаль, конечно, все только начало налаживаться. Дьявол раздери этого султана с его наследником! Хотя, это все равно выяснилось бы. Действительно, на что он рассчитывал, идя в лапы ко льву? Внезапно палатку сотряс отчаянный крик двух голосов: «Нет!!!», затем внутрь ворвался ураган, и через мгновение на коленях перед королем, заслоняя собой дядю, стояли двое. — Государь, я прошу Вас о милости! — воскликнул Фили. — Я прошу Вас не казнить этого человека. — Вы не знаете, за кого просите, Филипп, — холодно бросил Ричард, кидая на топтавшегося у входа Дориана недовольный взгляд. — Этот человек, скорее всего, обманул Вас. Он преступник… — Я знаю! — с жаром перебил его молодой граф. — Я, кажется, знаю уже наизусть все то, в чем повинен сэр Гай. И я не сомневаюсь в правдивости этих слов, равно как и в том, что Ваше наказание справедливо, сир. Я прошу Вас лишь об одном: позвольте ему умереть с честью, так, как подобает рыцарю. Вы желаете, чтобы он жизнью заплатил за свои преступления. Так пусть он сделает это на поле боя, — в устремленных на короля кристально чистых голубых глазах было столько мольбы, что, казалось, им подвластно растопить и камень. Стоящий рядом Николя молчал, но в его ореховых глазах мольбы было не меньше. — Я прошу Вас о снисхождении, — голос Филиппа начал предательски ломаться. — Я прошу Вас лишь дать ему возможность сохранить свою честь, — с каждой новой фразой юноша говорил все тише. — Он спас нам жизнь, — его уже не мог расслышать никто, кроме дяди, брата и стоявшего над ними короля. — Я прошу Вас, отец! — в отчаянии прошептал Филипп, не зная, что еще сказать или сделать. — Пожалуйста, сир! — взмолился Кили. И Ричард дрогнул. — Встаньте, — велел он. Юноши покорно поднялись, но не отошли, продолжая заслонять собой дядю. — Я отменяю свой приговор, — провозгласил государь, и уже тише добавил. — Но только ради Вас, Филипп. Гисборн, запомните: каждым новым вздохом, каждым прожитым днем Вы отныне обязаны этим мальчикам. Сэр Гай тяжело сглотнул. — Я обязан им много большим, сир, — ответил он. — Идите, Гисборн, Вам укажут, где расположиться. Но я под страхом смерти запрещаю вам приближаться к моему сыну. Если я узнаю, что Вы нарушили мой запрет, Вас казнят в ту же минуту. Я не допущу, чтобы такой мерзавец, как Вы, мог и дальше пользоваться добротой принца. Идите. — Благодарю Вас, сир, — поклонился рыцарь, встав с колен. — Позволите ли Вы мне поблагодарить его высочество? Он хотел попрощаться. И по умоляющему взгляду сына, король понял, что не может им в этом отказать. — Разумеется. Глубоко вздохнув и взяв себя в руки, Филипп и Николя развернулись лицом к дяде. — Берегите друг друга, — тихо сказал сэр Гай, тепло посмотрев на племянников. — Да, дядя, — тихим эхом отозвались оба. — Благодарю Вас за милость, Ваше высочество, — церемонно поклонился Гисборн. Фили показалось, что ему в сердце вонзили кинжал, он до хруста стиснул зубы и на мгновение прикрыл глаза, так больно было слышать эти церемонные речи от родного и близкого человека. — Да хранит Вас Господь, — выдавил из себя принц. Кили молчал. Он не знал, относится ли запрет и к нему, он вообще не понимал, кто он теперь, и что ему дозволено, а что нет. Боль за брата и дядю была так сильна, что казалось, будто его разрывали пополам, но он мужественно стоял рядом с Фили, ничем, как он думал, не выказав своих чувств. Еще раз поклонившись государю и его сыну, сэр Гай вышел из палатки. Двое рыцарей, вышедших следом, немедленно повели его прочь от королевских покоев. — Идите к себе, Филипп, — разрешил король, видя, что юноша слишком измотан случившимся, тот с благодарностью кивнул, но на полпути его догнал голос отца: — Я запретил Вам общаться с дядей, Филипп. Помните об этом. — Да, сир, — принц развернулся, поклонился, потом снова повернулся и поспешил на улицу, Кили неотступно следовал за ним. Когда юноши покинули палатку в сопровождении сэра Дориана, один из рыцарей спросил. — Куда Вы планируете отправить Гисборна, сир? Возможно, в Керак? Он достаточно удален, и тамошние сарацины никак не хотят признавать Ваше право на эти земли. — Нет, — покачал головой Ричард. — Как гласит мудрость: друзей надо держать подле себя, а врагов еще ближе. Гисборн останется здесь, в лагере, и будет нести службу, как любой другой солдат. Но не спускайте с него глаз. Он легко мог обмануть юношей, подобных принцу Филиппу и его брату, но меня ему не провести. Если он попытается отправить письмо, выехать из лагеря без приказа или приблизится к принцу меньше, чем на сто шагов, сообщайте мне. Немедленно. — Да, сир. *** Вечер наступил как всегда неожиданно, пустынный зной сменился ночной прохладой. Сэр Гай дозором обходил лагерь. Сегодня у него было ночное дежурство. Вот уже несколько месяцев он покорно нес бремя службы в лагере короля Ричарда. Его ничем не выделяли и ничем не отличали от прочих солдат или рыцарей: он делил палатку с болтливым ирландцем по имени Бофур, который всегда носил светлую чалму, не заменяя ее на шлем даже в битве. Бофур рассказывал: подаривший ее сарацин обещал, что пока чалма на голове, ему всегда и во всем будет везти. Пока что везение ирландцу не изменяло: за три года службы на Святой Земле у него не было ни одного ранения, ни одна болезнь не пристала к нему. Он возвращался живым и невредимым из самых страшных битв, за что и обзавелся прозвищем Везунчик. Правда, любил выпить, и тут везение его оставляло − ни одна его попойка не ускользала от начальства, и всякий раз Бофур получал наказание в виде внеочередных дежурств. Вот и сегодня его поставили в пару к мрачному соседу. Договорились, что Гисборн дежурит первую половину ночи, Бофур — вторую. Сэру Гаю было, в общем-то, все равно, он неспешно бродил по дальней части спящего лагеря, где помимо солдатских палаток были стрельбище и конюшни. Гисборн по-прежнему любил ночь. Ночью он не чувствовал на себе взгляды королевских соглядатаев, ночью его никто не дергал, не гонял по пустякам, он мог спокойно думать и вспоминать. Вспоминалось, в основном, время, проведенное с племянниками на борту «Святой Анны»: как он учил их, как соревновались в стрельбе из лука, как Кили лазил по мачтам, а Фили его отчитывал. Еще вспоминались дни в доме Уилла и Джак в Иерусалиме, когда Фили уже пошел на поправку: вечерами они часто сидели в саду и тихонько разговаривали, мальчики рассказывали о жизни в замке, о Двалине и Балине, о матушке Дис. Все это было так недавно, тогда он мог потрепать Кили по непослушным волосам, понимающе переглянуться с Фили, теперь он мог смотреть на них лишь издали, любуясь и гордясь. Недавно король решил поупражняться с сыном в бое на мечах, и был положен принцем на обе лопатки меньше чем за десять минут. Гордый за брата Кили, наблюдавший схватку, сидя на деревянной ограде, радостно приветствовал победу Фили. Испуганный легкой победой принц неуверенно протянул руку отцу, помогая подняться. — Простите, сир, — начал оправдываться он. — Не извиняйся. Я сам виноват, недооценил противника. Ты отличный мечник, и прием этот мне неизвестен. — Он совсем не сложный, — принялся живо объяснять Фили, когда король снова был на ногах. — Это меня дядя научил, когда мы сюда плыли… — начал рассказывать он и осекся, заметив, как тень пробежала по лицу отца. — Простите… Но тут прибежал Дориан с известием, что короля срочно ждут. — Мы позже закончим, — сказал Ричард, накидывая рубашку. — Как Вам будет угодно, сир, — вежливо поклонился Филипп, и король снова нахмурился. Несмотря на все старания, сын по-прежнему держался с ним подчеркнуто вежливо и холодно, выжать из него улыбку удавалось лишь, когда речь заходила о брате, о детстве или о любимых мечах и ножах. Ричард очень рассчитывал, что шуточный бой поможет им сблизиться, но Филипп, как обычно, потащил за собой брата, да и боя толком не получилось, сплошное позорище. Что делать с Николя, король вообще не понимал, он болтался рядом с Филиппом, как пятое колесо в телеге, но, если мальчишку не приглашали, например, на конную прогулку, или на ужин в королевскую палатку, принц был все время как в воду опущенный. Это очень тревожило Ричарда. Филипп — его наследник, будущий король, а Николя — всего-навсего сводный брат, и то лишь по матери, которой мальчики не знали. Их вырастила чужая женщина, а значит, можно считать, что они молочные братья, так часто бывало в королевских семьях, и монарх искренне не понимал, что творилось с его сыном, тем более, что его собственные отношения с братьями назвать братскими было никак нельзя. Все это Гисборн видел даже на расстоянии, и ему было горько за его мальчиков, которых пытались разлучить из-за чужого непонимания. Тем временем Кили с радостью занял освободившееся место на поле, и остаток дня мальчишки сначала рубились на мечах − понятно, что побеждал Фили, потом стреляли из лука − тут первенство было за младшим. Дориан зорко следил, чтобы им никто не мешал. Стоящего в тени одной из палаток Гисборна он не заметил. Зато сам сэр Гай заметил трех рыцарей, о чем-то шептавшихся неподалеку, те тоже обратили на него внимание и быстро разошлись. Недругов у короля Ричарда всегда хватало, и то, что его внезапно обретенный сын станет новым объектом для охоты, не вызывало сомнений. Сэр Гай всерьез опасался за жизнь Филиппа и был рад тому, как венценосный отец отнесся к безопасности принца. Но, вопреки всем стараниям, едва не случилась беда: король в очередной раз отправился с сыном на конную прогулку, и лошадь Филиппа вдруг взбесилась. Подробности Гисборн узнал от Бофура, который был в отряде охраны короля в тот день, и первым желанием сэра Гая было бежать в палатку к Фили и убедиться, что с ним все в порядке, но соратник заверил, что принц цел и невредим. Он оказался на редкость сметливым и ловким: поняв, что с животным творится что-то неладное, он на ходу выпрыгнул из седла. В лагерь он приехал на одной лошади с отцом, а его собственную кобылу потом нашли мертвой в пустыне. Погибшую лошадь принца явно чем-то отравили, чтобы потом списать все на несчастный случай, но никаких доказательств, кроме околевшего лошадиного тела, не было, и король запретил проводить дознание. После этого случая сэр Дориан стал лично присутствовать при снаряжении коней для королевской четы и Николя. На последнем настоял Филипп, и рыцарь не стал отказывать. Гисборн же стал внимательно следить за всем, что происходило в лагере, он быстро выяснил, кто из приближенных к королю рыцарей придерживается стороны мира с сарацинами, кто — войны, а кое-кто и вовсе оказался тайным сторонником брата короля принца Джона. В своем положении смертника сэр Гай мог не много: за ним самим целыми днями ходили соглядатаи короля, его опасениям никто не поверил бы, сочтя наветами, попробуй он поделиться ими с тем же Дорианом, но и сидеть сложа руки и молча наблюдать, как его племянника методично пытаются убить, дядя не собирался. Ему никто не может запретить тщательно нести службу, дотошно проверять все углы во время ночных и дневных обходов и выживать в смертельных схватках, куда его отправляли при первой возможности. Сэр Гай не знал, простая удача тому причиной, или молитвы Филиппа и Николя хранят его, но его уже трижды посылали с небольшим отрядом на заведомо невыполнимые задания, и всякий раз он возвращался живым. Нужно ли было усмирить новую банду берберов, грабящую караваны на торговом пути, или призвать к порядку отряд мятежных рыцарей, которым пришелся не по вкусу мир с сарацинами, или отбить нападение этих самых сарацинов на мирный оазис неподалёку — Гисборну удалось выполнить все. Король, принимая доклад вернувшегося живым смертника, только что зубами не скрежетал, зато принц и его брат, всегда случайно оказывавшиеся в этот момент неподалёку, сияли от счастья, и на их лицах читалось неописуемое облегчение. С последнего задания он вернулся изрядно потрепанным, задержавшись в пути почти на сутки из-за двух тяжело раненых воинов, которых они везли. Подъезжая к лагерю, сэр Гай заметил на холме перед ним трех всадников: новый серый в яблоко жеребец Филиппа и гнедой Николя были знакомы всему лагерю, за их спинами маячила массивная фигура Дориана на мощном рыжем мерине. Другой охраны возле юношей не было. Увидев медленно скачущий к лагерю отряд и издали узнав дядю, братья сделали радостные свечки на своих конях и ускакали в лагерь. Скоро навстречу к Гисборну выслали повозку для раненых. Когда же он вернулся в лагерь, мальчишки о чем-то живо болтали с одним из рыцарей неподалеку от дядиной палатки, рядом, крайне недовольный, топтался неизменный Дориан. Дядя обменялся с племянниками лишь взглядом, но этого хватило, чтобы все трое поняли: они все живы, целы и почти невредимы, а значит, надежда есть. *** Сэр Гай продолжал свой обход, глубоко погрузившись в воспоминания, как вдруг со стороны конюшен послышался чей-то голос. Рыцарь обнажил меч и двинулся на звук. Говорили возле стойла с королевскими лошадьми. «Вот ты и попался, мерзавец!» — обрадовался Гисборн, неслышно подкрадываясь сзади к отравителю. Возле корыта с водой для гнедого Николя склонилась неясная фигура, сэр Гай приставил острие меча к светлой полоске кожи на шее над одеждой и приказал: — Поднимайся. Медленно. И без фокусов, иначе голову снесу. Фигура, как было приказано, начала медленно распрямляться, превращаясь в высокого угловатого юношу, широко распахнутые темные глаза мерцали белками в ночи. — Дядя, это я, — хрипло ответил знакомый голос. — Кили?! Ты что здесь делаешь в такой час, да еще один?! — возмутился рыцарь. — Пришел проверить Дымка и Ветра, — ответил Николя, пряча глаза. — Кили? — Гисборн подошел на шаг и заметил, что юноша слегка дрожит. — Что случилось? Где Фили? — Он в нашей палатке, с королем, — как можно безразличнее ответил тот, но обида в голосе была слишком заметна. — Тебя, что, выставили?! — возмутился сэр Гай, сам слабо веря, чтобы обожающий брата Филипп позволил кому-то, пусть даже королю, выставить Николя одного в ночь, что бы тот ни натворил. — Нет, я сам ушел, пока, Фили не видел, — покачал головой Кили, поглаживая бок гнедого. — У них там семейный разговор. Я не хотел мешать. — Что за бред?! Ты — его семья, Кили! Он никогда не считал, что ты ему мешаешь! — горячо запротестовал сэр Гай. — Я знаю. Но король думает иначе. Ведь я не его сын. Я вообще не пойми кто. Он никогда ничего не говорит, но я вижу, что ему не нравится, когда я рядом. Тем более, он пришел успокоить Фили, если бы я остался, им было бы неловко. — Успокоить Фили? — насторожился Гисборн. — Его сегодня опять пытались убить. — Что?! — воскликнул дядя, хватая Николя за плечи и заставляя посмотреть на себя, из-под длинной каштановой челки смотрели перепуганные ореховые глаза. Мальчишка храбрился, держался изо всех сил, но как же он был напуган! — Как это «опять пытались убить»? Что произошло? Кили тяжело сглотнул и заговорил: — Это держали в тайне, король строго-настрого запретил об этом говорить. Месяца три назад приезжали Уилл и Джак. — Да, помню, видел их издали. — Они привезли нам в подарок двух почтовых голубей. На следующее утро Фили покрошил птицам лепешку в клетку, и мы пошли умываться, а когда вернулись — голуби были мертвы. Поднялся страшный переполох! Король орал на сэра Дориана так, что стены палатки дрожали. Фили всего трясло, потому что ту лепешку он у меня чуть не изо рта достал. Мы шутили, и он сказал, что сначала − умыться, а потом завтрак. Виновных не нашли, король приставил к Фили специального человека, чтобы пробовал всю еду. Но мы все равно несколько дней есть не могли. А Фили с королем спорил, что не желает, чтобы вместо него погиб ни в чем не повинный человек. Но короля разве переспоришь?! Пришлось смириться. Потом эта дурацкая история с лошадью. Я чуть с ума не сошел! После этого мы решили, что везде и всегда будем вместе, пусть король хоть тысячу раз будет недоволен! Дориан же Фили шагу ступить не дает. А Фили — мне. — Еще бы! Их обоих трудно винить. — А сегодня, когда принесли ужин, Роб — тот парень, которого король приставил еду пробовать, — как обычно, все попробовал и вдруг упал, схватился за горло и начал кататься по полу! На крик в палатку влетел Дориан, убедился, что Фили цел, и побежал за лекарем. Но они не успели. Роб умер у нас руках в страшных муках. Он был хорошим добрым парнем. Он не заслужил такой страшной смерти! Фили же был в ужасе! Все прижимал меня к себе и шептал, что это все из-за него, что это он виноват, что он проклят и что я должен держаться от него как можно дальше. Когда доложили королю, он влетел в палатку, как разъяренный лев, опять наорал на Дориана, что тот ничего не делает. Фили стал за него заступаться и говорить, что тут никто не виноват, просто он, Фили, королевский сын, и от этого все беды. Король стал успокаивать его и так на меня посмотрел… И я убежал, — Кили говорил, как всегда, быстро, перемежая свою речь судорожными вздохами. Гисборн притянул племянника к себе и погладил по голове и плечам, пытаясь унять его дрожь. — Пойдем, я провожу тебя в вашу палатку, — сказал он, зорко оглядываясь по сторонам. — Тебе нельзя! Король запретил! — Король не узнает. А тебе одному по ночному лагерю шастать точно нельзя. И потом, там Фили, наверное, уже с ума сошел, беспокоясь за тебя. Как ты додумался оставить его одного?! — Там был король. Он же его отец. — Отец, — презрительно фыркнул сэр Гай, про себя подумав, что пора вмешаться и проговорить с Его Величеством. Недалеко от палатки принца метался Дориан, явно отправленный на поиски пропавшего Николя, к нему подошел король: — Ну, нашел? — Нет. И чего ему взбрело одному посреди ночи? — сокрушался рыцарь. — Это я виноват, — вздохнул Ричард. — Он ведь тоже испугался. Мальчишка же совсем еще! — Сир, если Вы хотите знать мое мнение… — Да знаю я твое мнение, знаю! Филипп там сейчас всю палатку разнесет, рвется искать. Иди к нему. Я пошлю кого-нибудь найти Николя. А мне надо хоть немного отдохнуть, завтра трудный день. — Да, сир, — поклонился сэр Дориан и пошел в палатку принца. Из-за угла соседней палатки вышли Николя и сэр Гай. — Все. Иди. Слышал, брат там места себе не находит? — подтолкнул племянника к пологу Гисборн. — А ты? Не зайдешь? Фили будет рад. А Дориан не скажет, если Фили попросит. Я точно знаю. Тогда, когда ты долго не возвращался, мы поехали на холм, и он ничего королю не сказал. Соблазн был очень велик, к тому же сэр Гай ужасно соскучился по старшему племяннику, но сейчас были дела намного важнее. — Нет. Не сегодня, — покачал он головой. — Ты иди. Кили заметно расстроился, но возражать не стал. — Спокойной ночи, дядя, — сказал он, уже откидывая полог. — Спокойной ночи, Кили, — ответил Гисборн, и теплая улыбка едва заметно на мгновение коснулась его губ, но стоило племяннику скрыться в палатке, как рыцарь нахмурился и уверенным шагом направился к королевским покоям. Охрана из двух стражей у палатки короля, кажется, даже проснулась от такой наглости, как визитер посреди ночи: — Доложите, что сэр Гай Гисборн просит аудиенции. Срочно! Речь идет о жизни принца! — не терпящим возражений тоном велел сэр Гай. — Гисборн, ты в своем уме? — усмехнулся один из стражей. — Тебе запрещено здесь появляться. — Ты, Арчибальд, иди, докладывай, а Его Величество сам решит, принимать меня или нет. — Ну и наглец же ты, Гисборн! — протянул сэр Арчибальд, но докладывать пошел, безопасность принца была сейчас едва ли не самым важным вопросом для короля, и его близкому окружению об этом было отлично известно. Через минуту вернувшийся рыцарь откинул перед сэром Гаем полог, приглашая пройти внутрь палатки. В палатке горел очаг, король расхаживал из стороны в сторону, задумчиво потирая подбородок, заметив вошедшего, он небрежно спросил: — Чего тебе, Гисборн? — Сир, я пришел узнать, как долго Вы намерены это терпеть и почему бездействуете? От такой наглости монарх замер на мгновение, а потом глухо зарычал, подобно льву: — Да как ты смеешь так разговаривать со своим королем? — Я — смею, — не дрогнул сэр Гай, сам переходя на рык. — Вашего сына уже трижды пытались убить, а Вы ничего не делаете ни для его защиты, ни для поимки преступников. Чего Вы ждете? Пока они добьются успеха?! — Это не твое дело! — Ошибаетесь! Филипп — мой племянник. И все, что касается его и Николя — мое дело. Вы можете запретить мне видеться с ними, но Вы не можете запретить мне быть их дядей. И я никому, слышите, никому не позволю так издеваться над моими племянниками! — Я не собираюсь отчитываться перед тобой, Гисборн. Я думал, ты пришел по делу. Но вижу, это не так. Убирайся. — И не подумаю, пока не выскажу Вам все, что считаю нужным и не получу ответы на свои вопросы, сир. — Да я сейчас прикажу тебя вздернуть на ближайшем столбе! — Не прикажете. Потому что если Вы это сделаете, то потеряете последнюю надежду хоть когда-нибудь завоевать любовь Вашего сына. И Вы знаете это. Ричард мрачно посмотрел на позднего гостя. — Знаешь, вот чего я никак не возьму в толк, так это, как такой мерзавец, как ты, умудрился внушить ему такую любовь к себе? — удивился король, присаживаясь у очага. — Хотите узнать? Очень просто. Меня принял Николя. Сразу и безоговорочно. С первого дня он поверил мне, когда даже я сам еще не думал о них иначе, как о тяжкой обузе. Он верил в меня. И именно благодаря Николя, Филипп тоже стал доверять мне. Не сразу. Постепенно. Эти мальчики пережили столько горя, что хватит на десятерых. Филипп не верит людям, никому не верит. Единственный, кому он доверяет — это Николя. И пытаясь разлучить их, Вы совершаете главную ошибку. Ваш сын никогда не даст Вам ничего, кроме почтения и уважения, какое всякий подданный должен питать к своему государю, пока Вы не перестанете делать различия между ним и братом. Для Филиппа нет ничего важнее и дороже брата, а Вы… Как можете Вы не видеть, насколько несчастен Ваш сын?! — Я не слепец и все вижу, — раздраженно ответил Ричард. — Я пекусь о благе Филиппа не меньше твоего. — Неужели? А Николя? Из-за вас перепуганный мальчишка убежал один в ночь! Как Вы не поймете, Филипп никогда не будет счастлив, если рядом не будет счастливого Николя. Не разлучайте их. Пусть Николя Вам никто, но не требуйте от Филиппа отказаться от брата. Это приведет лишь к тому, что однажды Вы вновь потеряете сына. На этот раз навсегда. И сейчас Вы должны быть не здесь, вы должны быть рядом с ними, отпаивать теплым вином и убеждать, что этот кошмар скоро прекратится. Вы нужны ему, ему нужна Ваша поддержка. Ему нужен отец. Отец, не король. — Но я король, Гисборн, и этого ничто не изменит. Я не могу перестать быть им. Но я хочу счастья для Филиппа, и мне трудно представить кого-то более достойного рядом с моим сыном. Так что отныне Николя будет везде сопровождать Филиппа и учиться вместе с ним. Не ожидавший такой легкой победы сэр Гай удивлено пробормотал: — Спасибо. — За что? — усмехнулся Ричард. — За то, что вместо одного сына, доброго, честного и благородного, получу двоих? Я ничего не желаю так, как стать настоящим отцом для Филиппа. И я на многое готов пойти ради этого. Эти мальчики заставляют всех вокруг становиться лучше, чище, светлее, всего за пару месяцев они влюбили в себя весь лагерь. Мои солдаты и рыцари готовы жизнь отдать за них. Никогда прежде я не встречал таких людей. — Да, это правда, — чуть улыбнулся Гисборн. — Мальчишки способны и дьявола обратить в святого, — потом чуть помолчал, его лицо вновь стало хмурым. — И все же кто-то пытается их убить. — Не их. Филиппа. Николя, если и пострадает, то случайно. Их мишень — мой сын. — Вы знаете и бездействуете, — снова начал закипать сэр Гай. — Остановите, наконец, эту дикую охоту за Филиппом. Чего они от вас хотят? Снова развязать войну с Саладином? Новых земель? Отречения от трона? Сделайте хоть что-нибудь! Прекратите играть жизнью сына, как разменной монетой. — Я ничем не играю, — огрызнулся Ричард. — И уж конечно, не жизнью Филиппа. Но я король. Я должен думать о благе своей страны. — Но при чем тут Филипп? Стоило ли объявлять о том, что он Ваш сын, чтобы сделать его орудием в руках шантажистов?! — Меня никто не шантажирует. С чего ты взял? — Тогда почему его так настойчиво пытаются убить? Кому он мешает? Ведь он не наследник. Он не имеет права на трон, — сказал Гисборн и осекся, заметив, как болезненно изменилось лицо Ричарда. — Но это невозможно… — растерянно пробормотал он. — Филипп — незаконнорожденный. Король опустил голову, потом снова поднял и столкнулся с требовательным взглядом рыцаря. Раньше он не сказал бы ему ничего. Раньше не было бы этого разговора. Но теперь… Теперь он отчаянно нуждался в помощи, чтобы защитить сына, и он видел, читал в каждом слове, каждом жесте, что сидящий перед ним смертник отдаст последний глоток воздуха ради племянников. — Когда я узнал Филиппа чуть лучше, я решил изменить закон о престолонаследии, чтобы он наследовал трон после меня. — Что? Зачем? — Потому что из него выйдет прекрасный король. Намного лучший, чем я, и уж конечно лучше, чем мой брат принц Джон. — Англия знала и худших королей, чем Ваш брат. Вы хоть понимаете, что наделали?! Вы же просто прикрепили ему на спину мишень! Когда был обнародован указ? — Он еще не готов до конца. Я работаю над ним уже несколько месяцев втайне. — Но, похоже, для заговорщиков это уже не тайна. А Филипп знает? Он согласился? — Я пока не говорил с ним. Не знаю, как сказать. Он так напуган этими покушениями. Боюсь, если он узнает из-за чего все это, то не согласится, — в тоне грозного монарха вдруг прорезалось отчаяние, величественная маска пала, явив миру уставшего от непосильной ноши человека, который изо всех сил пытается сделать как лучше, но становится лишь хуже и хуже. — Вы не имеете права требовать этого от него. Вы вообще не имели права втягивать его в Ваши политические игры! — Ты забываешься, Гисборн! — снова рыкнул Ричард. — Как государь, я имею право делать все, что посчитаю верным, для блага моей страны. — Даже подписать смертный приговор собственному сыну?! Указ еще не готов, а Филиппа уже пытаются убить. Что же будет, когда его обнародуют?! Что будет с Филиппом? Как он будет жить? В вечном страхе? Опасаясь собственной тени? Не веря никому? Не имея друзей? Вы об этом подумали? — Заговорщиков ищут. — Их ищут уже несколько месяцев. Но что-то я не вижу результата! По всему получается, что Ваш тайный указ стал известен едва ли не с первых дней работы над ним, а значит… — А значит, кто-то из тех, кому я безоговорочно доверяю — предатель, — перебил его король. — Мне не на кого положиться в этом деле, кроме сэра Дориана, а вдвоем мы можем немного. Я делаю все, что в моих силах, чтобы защитить Филиппа. — Но вы не делаете главного. Уничтожьте указ. Отправьте мальчиков обратно в Аквитанию. — Нет. Филипп будет королем. Так будет правильно. — Вы убиваете его собственными руками. — Я спасаю страну от разорения. — Ценой жизни своего сына. Я Вам не позволю! — Ты не можешь мне помешать. Только помочь. — Ну уж нет! Идите к дьяволу! Я не стану помогать вам засовывать голову Филиппа в петлю. — Будешь стоять в стороне и смотреть, как его убивают? — Чего Вы хотите? — Помоги мне найти предателя. Заставь его раскрыть себя. — Мне не поверят. Они знают, что я предал принца Джона и не стану убивать Филиппа. — Ты убил собственную невесту. Продал сестру. Вряд ли такая мелочь, как племянник, может тебя остановить. Гисборн дернулся, как от пощечины, и ответил тем же: — Вы подняли мятеж против отца и узурпировали власть, наплевав на его завещание. — Да, мы стоим друг друга, — усмехнулся король. — Так ты поможешь мне? Ради мальчиков? Гисборн недобро посмотрел на венценосного интригана: — Я подумаю. Но если с головы Филиппа или Николя упадет хоть волос, знайте: я не буду искать виновных, потому что для меня виновным будете Вы и только Вы. — И в этом мы совпадаем, — продолжил невесело усмехаться Ричард. *** Сэр Гай вышел от короля, в груди все клокотало от ярости. Да как он смеет распоряжаться жизнью его племянника, подвергать его такой опасности?! Будь он хоть трижды король! Втравить мальчишку в свои политические игры, пользуясь его безвыходным положением и природной честностью − подло и недостойно монарха. На последней мысли он осекся. «А давно ли Вы сами стали таким образчиком добродетели, сэр Гай? А не хотите ли Вы сделать то же самое, но в своих интересах? Возвести Филиппа на трон, и править от его имени? Это ведь совсем не сложно, особенно здесь, особенно сейчас, когда мальчишки совсем одни, напуганы и запутались. Немного коварства, немного интриг и − дело сделано! Да здравствует король Филипп! Да здравствует сэр Гай Гисборн!» — ехидный внутренний голос подкинул идею и добавил ярких образов. А рыцарь вдруг отчетливо понял, что не хочет, не может, и уже никогда больше не сможет, и другим не позволит. Никому не позволит! Хоть королю, хоть черту, хоть Господу Богу! Потому что это его племянники, его мальчики, его кровь, кровь Гисборнов, и он сделает все, чтобы они были счастливы. А корона им счастья не принесет — это он знал наверняка. И если нельзя спасти от нее, то можно защитить от тех, кто попытается ее отнять. Сэр Гай сам не заметил, как ноги принесли его к палатке принца. Внутри горел приглушенный свет и слышались тихие голоса мальчиков. Убедившись, что вокруг никого нет, дядя нашел небольшую щель в стыках палаточной ткани и приник к ней глазом. Филипп сидел на краю низкой, грубо сколоченной из досок кровати, опустив голову и сцепив лежащие на коленях ладони в замок. Длинные золотистые волосы закрывали его лицо, но тихий голос и так сказал дяде достаточно. Юноша был подавлен, напуган, полностью обессилен, он совсем запутался и не надеялся на помощь, потому что ждать ее было неоткуда. Перед братом сидел на полу Николя, склонив голову так, чтобы заглянуть старшему в глаза. Он несмело касался его рук своими в попытке хоть немного успокоить. — Прости меня, я не хотел тебя напугать, — оправдывался Кили. — Где ты был? — надломленным голосом спросил Филипп. — В конюшне. — Завтра я попрошу, чтобы тебя переселили в другую палатку, а еще лучше к дяде, — все также глухо сказал принц, не поднимая головы. — Ты прогоняешь меня? За что? — в голосе младшего явно сквозила обида, вдруг сменившаяся пониманием. — Ты стыдишься меня, потому что ты теперь принц, а я как был безродным бастардом, так и остался. — Что?! — старший успел схватить попытавшегося встать Николя и, наконец, посмотрел ему в глаза. — Ты с ума сошел?! Никогда! Слышишь меня, никогда такого не было и не будет! Ты — мой брат. И этого ничто не изменит. — Но тогда почему? — Потому что меня пытаются убить, и ты можешь пострадать. Разве не ясно? Тебе опасно быть рядом со мной! — Помнишь, что говорил дядя? Мы должны держаться вместе. И верить только друг другу, тогда у нас есть шанс. Нам нельзя разделяться, Фили. — А если в следующий раз они устроят пожар, или отравят воду или наймут убийц, чтобы те вырезали всех в палатке? Им ведь все равно, что пострадают невинные! Кили заметно вздрогнул: — Мне страшно, Фили, — признался он. — Мне тоже. Только за тебя я боюсь намного больше, чем за себя. — А я — за тебя, — Николя тяжело сглотнул и вдруг предложил. — Давай уедем. — Как? — Да вот, как есть. Бросим все и уедем. Я хочу домой. У Филиппа едва достало сил отрицательно покачать головой. Предложение было не просто заманчивым, он мечтал об этом и без колебаний решился бы, будь он один. Но с ним был брат. Брат, за которого он в ответе, которому нужны еда, одежда, крыша над головой, и если ради этого нужно быть принцем, он будет им. Будет слушаться приказов короля, учиться плести интриги, терпеть постоянный конвой из охраны, он навсегда оставит надежду жениться по любви, ведь на днях его величество обмолвился, что подобрал ему отличную невесту. Он будет делать все, что потребуется, лишь бы никогда не сбылся его самый страшный кошмар — брат, умирающий у него на руках от голода и жажды. — Почему, Фили? — кажется, уже не в первый раз спрашивал Кили. Филипп заставил себя ответить: — Потому что у нас нет ни гроша. Все, что у нас есть, есть лишь здесь и сейчас. За воротами этого лагеря мы нищие. Как мы доберемся домой? Да и нет у нас дома, Кили. У нас ничего нет. — Мы можем наняться матросами на судно. Мы что-нибудь придумаем, Фили! Давай попробуем! Невозможно просто сидеть здесь! Это хуже, чем плен у сарацинов! — Мы не знали настоящего сарацинского плена, брат, — резонно возразил Филипп. — И потом, я теперь принц. Я не могу просто так все бросить. Король рассчитывает на меня. Ему нужны верные люди. А кому еще он может доверять, если не сыну? — Король?! Где был твой король все эти годы?! Когда Смауг отнял у нас замок? Когда мы скитались в поисках дяди? Где он был тогда? — Кили! Прекрати немедленно! Он — твой король! — Он — предатель! Он предал тебя, когда оставил одного, отдарившись титулом. Он предает тебя сейчас, когда держит здесь, как в плену, зная, что, будь у тебя выбор, ты бы завтра же ушел. Скажешь, не так? — Он — король. Нам не понять его мотивы, — пытался противостоять правде Фили, в глубине души согласный с каждым словом брата. — Мы должны уважать его и служить ему, как подобает дворянам. И умереть за него, если потребуется. — Единственные, за кого я согласен здесь умереть — это ты и дядя. — Нет! Не смей! Хватит! На моей совести уже достаточно смертей. — Но в смерти Роба ты не виноват. — А кто тогда виноват? Отравить хотели меня! Меня! — в отчаянии воскликнул Филипп, а потом тихо добавил: — Порой мне кажется, что я проклят… Держался бы ты от меня подальше, братец. — Не мели ерунды! — фыркнул Кили, а потом сел рядом со старшим на кровать и обнял его за плечи. — Все будет хорошо. Вот увидишь. Ты ведь сам говорил, что король собирается возвращаться в Англию. — И что нас там ждет? — горько спросил Филипп. Нет, Кили он сможет спасти, должен, но вот ему самому можно рассчитывать лишь на новую золотую клетку возле венценосного отца и вечный страх за свою жизнь. Неужели все короли так и живут всю жизнь, шарахаясь от собственной тени, не имея ни друзей, ни близких? — Что бы там ни было, мы справимся, — заверил его Николя, никогда еще не видевший брата в таком отчаянии. — Принести тебе теплого вина? Ты весь дрожишь. — Нет, — покачал головой старший. — Лучше просто посиди со мной. — Давай я тебе сказку расскажу. — Сказку? — фыркнул от удивления Филипп. — Да. А что? Ты мне всегда их рассказывал, когда было грустно. — Ну, давай, — неуверенно согласился Фили. — Только не про прекрасных принцев, ладно? Теперь Филипп отлично знал, что эти сказки все врут. Прекрасные принцы если и скачут на белых конях, то коней под ними травят, как и самих принцев, а умереть от лап дракона не так уж и плохо. Лучше, чем прожить всю жизнь вот так, в страхе. Кили тем временем тихонько рассказывал какую-то сказку, по-прежнему обнимая брата и не давая тому провалиться в свои невеселые мысли. Сэр Гай еще постоял немного, а потом пошел обходить лагерь дозором. Спасти мальчиков можно лишь двумя способами: найти предателя, либо убедить короля отменить решение о престолонаследии. А что если есть и третий вариант?