The Unforgiven

«Глупость — дорога к смерти, говорил весь его вид; а я, смотрите-ка, выжил.» Джон Фаулз, «Волхв»

«Здравствуй, любимая… Так ли много тебе пришлось пережить без меня? За решеткой моей новой темницы глубокая ночь, а часовой стоит за железной дверью в нетерпеливом ожидании. Вероятно, сейчас он проклинает и меня, и бумагу, на которой я пишу, и того, кому я пишу — тебя, которой мне так не хватает. Он хочет домой — к жене, детям или матери —, но вынужден отбывать свою смену, приглядывая еще за десятком таких же неудачников, как и я… И всех нас он ненавидит всем сердцем. Но знал бы он, знала бы ты, какой ненавистью пропитано всё мое существо — ненавистью к вору, укравшему мое королевство, ничтожеству, что посмело посягнуть на тебя… Но я отомщу за тебя, Корнелия, я клянусь. Не знаю, как ты сейчас, что происходит в твоей жизни — не могу знать этого наверняка, лишь по обманчивым фрагментам, показанным Викторией. Эта проклятая ведьма освободила меня, но во мне нет и грамма чувства благодарности к ней — новая свобода стала для меня обременительнее. Я перешел из бессознательной формы заточения в сознательную, а это, признаюсь тебе, в разы хуже. Не буду строить догадок, искала ли ты средства спасти меня, действовала ли, строила ли планы… Нет, знать этого я не могу, а мечтать об этом — глупость. Но я верно знаю одно — ты думала обо мне, ты не могла меня забыть. Я помню твой полный боли взгляд во время суда надо мной, я также помню твой взгляд после нашего поцелуя в кино — я знаю, ты о нем не забыла. Ты не забыла о моих прикосновениях, не забыла о холоде моих рук и жаре губ — тобою же разгоряченных. Ты не забыла о тех ночах, что мы дарили друг другу эти полгода… Но даже сейчас, смакуя перо в чернильницу, я не могу быть уверен в том, что это письмо дойдет до тебя — возможно, я сам не захочу отправлять его, возможно, его перехватят в пути — врагов у нас много… Но если оно тебя настигнет, я опять же не могу быть уверен в том, что ты в нем нуждаешься. Кто сейчас рядом с тобой? Твой муж — живой и невредимый, черт бы его побрал! Прости… Но сколько мне пришлось пережить и сделать от одной лишь мысли о том, что я убил его. Если он рядом с тобой, я могу быть уверен, что тебе хорошо, но то, что ты в безопасности - нет, в этом уверенности нет. Даже я не смог уберечь тебя, Корнелия, но видит бог —, а моим богом отныне стала ты — я старался, и получалось у меня безупречно. Почти… Я знаю, что во многом, что сейчас происходит с нами, есть немалая доля моей вины. Я пишу тебе, чтобы ты знала… как только я выберусь отсюда, я убью твоего обидчика. Мне придется заявиться и к тебе — я должен знать, чего ты хочешь, Корнелия, но я не ворвусь в твою жизнь без твоего желания — мне нужно лишь посмотреть в твои лазурные глаза еще хоть раз — и пусть это будет последний раз, если ты пожелаешь, но я должен услышать это от тебя… Ответное письмо получить от тебя я не смогу, потому что зависит это, увы, не от нас. Мне остается лишь догадываться о том, что ты думаешь, читая мой бред, какие чувства вызывают в тебе мои слова — слова сошедшего с ума — по тебе, без тебя… Я пишу это и не верю, что это я — тот самый я, которого я знал всю свою сознательную жизнь. Но знал ли я себя, Корнелия? .. Если сейчас по щекам твоим текут слезы, не стирай их — дай мне вновь насладиться этим прекрасным моментом — пусть и в мечтах —, но не стирай своих слез, пролитых по мне.» — Стража! — Я встал из-за стола, поставленного в мою камеру по доброй воле Кроеона Неро и подошел с письмом к железной двери. Стражник лишь молча взял у меня через отверстие для еды мое письмо — самое ценное, что было у меня тогда. — И не мни его! Доставь своему повелителю… Он знает, что с ним делать. Стражник также молча отошел от камеры, небрежно свернув мое письмо и положив его в карман. Я хотел было вновь позвать его, но лишь отмахнулся — Корнелия и так прочтет. Главное, чтобы письмо до неё дошло… Я мысленно проклял стражника вместе с его итак уже проклятым жизнью владыкой. Креон не удостоился выделить мне больше одного листа бумаги, письмо свое я не мог спрятать даже в сделанный вручную конверт — и размер моего любовного послания ограничился одним чертовым листом. А ведь мне так много хотелось ей сказать… В тот момент, когда я позвал Креона Неро, находясь в Башне Проклятий, на горе Тайгета в Граффиасе, я не ожидал, что он явится сразу же. Я был обезоружен перед лицом такого сильного врага, как Креон. Но был ли он мне врагом? Для этого я и воззвал к темному владыке Ориона, мне следовало выяснить, какие цели имеет Креон на мой счет, что связывает его с Викторией и, наконец, какую цену он собирается получить за мое заточение. Возможно, я мог бы предложить ему больше, и уже не за эту проклятую тюрьму, а за долгожданную свободу. Но и Креон был не так прост, он не собирался раскрывать все свои карты. Разговор наш был недолгим и довольно сухим; казалось, Неро не проявляет ко мне никакого интереса и относится так же, как и к другим узникам своей проклятой тюрьмы. Но из почета к моему прежнему положению князя Меридиана Креон решил пойти мне на уступку — я мог пожелать что угодно, что может быть исполнено в пределах моей камеры —, но только что-то одно… Я пожелал бумагу и перо. Но Креон опять же был слишком внимателен ко мне — он велел слугам принести в мою камеру письменный стол и стул. Что ж, у меня не было кровати, на которой я мог бы спать, но наличие стола со стулом заметно приукрасило мое бесцветное существование тут. Да и задерживаться в Башне Проклятий надолго я не собирался… Мне надо было выбраться, и для этого у меня было два варианта — заставить Викторию, чтобы она высвободила меня отсюда, ведь она была в заговоре с Неро, либо все же разговорить самого Креона и добиться заключения с ним сделки — любой, на любых условиях. Проклятье! Никогда раньше бессилие не охватывало меня с такой силой, но на тот момент я чувствовал себя самым беспомощным человеком на свете. И кто я такой без моей силы? Вся моя жизнь состояла лишь из охоты — охоты за властью над мирами, за жизнями врагов, за силой моей сестры… Но каков итог? Я остался один — совершенно один. Я закрыл глаза, думая о Корнелии… Как же она там? Все мое существо надеялось лишь на одно — чтобы Корнелия приняла меня, ушла со мной, любила меня… Но когда разум мой просыпался и вытеснял собою все влияние глупого сердца, назревал один очень простой и подавляющий все надежды вопрос, а на что мне надеяться? Если Корнелия и согласится отречься ради меня от своей жизни на Земле и уйти со мной, куда мне её вести? Вести за собой на верную гибель и вечные гонения? Не спать с нею по ночам, боясь того, что её — не нас! — вот-вот настигнет смерть и заберет с собой… Да, я никогда раньше не любил и даже не рассчитывал на то, что смогу полюбить — даже любовь у меня ассоциировалась с каким-то рассчетом —, но всё же… не на это я надеялся, не на это был готов обрекать свою возлюбленную… Моя возлюбленная должна была стать моей королевой — королевой Меридиана — королевой миров. Но что я мог предложить Корнелии теперь, находясь за решеткой, лишенный магии и свободы? .. Выбравшись из лап старика Креона, я попаду в руки Химеришу. Башня Проклятий — Башня Туманов. Возможно, и не Башня Туманов, а снова вечный сон или на этот раз — смертный приговор. Но за что меня судят эти проклятые мудрецы? За то, что заклинание вышло из-под моего контроля? О да, это удивительно, но и я не всесилен. Как же Оракул смог об этом забыть? О Мудрейший, как же вы глупы вместе со своим Советом и вечным покоем. Находясь в центре бесконечности, вы не становитесь этим центром. Вы горазды обвинять меня в убийстве сестры, но вам не под силу вывести на чистую воду преступника, который хитростью и обманом захватил власть в моем королевстве. О нет, что же я такое думаю! Вы и сами способствуете ему… Фальшивое письмо было спрятано именно на Кондракаре — подальше от моих глаз. А ведь сами вы с одного лишь взгляда способны были определить, что это письмо — жалкая ложь. Значит, вы сами замешаны в этом, Мудрейший… — Проклятый Химериш! — Я ударил рукой по железной двери моей камеры. — Согласна с тобой, мой милый Фауст. — Виктория подкралась ко мне сзади и положила руку на мое плечо. — Снова ты… — Я повернулся к Виктории, облокотившись о дверь. - О, где же твои верные слуги? — Сегодня я пришла к тебе одна и, как всегда, с миром, Фауст. — Виктория протянула ко мне руку и погладила по щеке. — Вот до чего довел меня твой мир. — Я оттолкнул от себя Викторию и прошел ко столу. — Но я не хотела вредить тебе… Все эти годы я желала лишь одного: быть с тобой… И я готова простить тебе твой обман, готова даже простить твою любовь к этой белобрысой… — Замолчи, Виктория! — Я приблизился к лесной нимфе и схватил её за волосы, отталкивая к стене. — Нет, я не замолчу! Я должна продолжить… Ты виноват передо мной, ты — и больше никто! Ты использовал меня, Фауст, а потом бросил… От меня отреклись все — Мать, сестры… — Так-так, Виктория… — Я отпустил проклятую нимфу и уселся за стол, внимательно изучая чернильницу. — Начнем с того, что я никакой, черт бы тебя побрал, не Фауст, а Фобос. Да, я лгал тебе насчет своего имени и вообще себя самого, но лгал не для того, чтобы обмануть тебя, глупая ведьма, а для того, чтобы скрыться. Теперь ты сама знаешь, в каком шатком положении я тогда был, и узнай кто-либо о том, что я жив и нахожусь на Орионе, мне бы вновь не было покоя… Но не в этом суть. Ты обвиняешь меня во лжи, но была ли ты сама честна со мной? Ты скрыла от меня, что ты нимфа, что с тобой «нельзя спать» … и все лишь для того, чтобы залезть в мою постель! А теперь ты разыгрываешь из себя жертву. Да, я всегда бросаю женщин, да, я не ценю их, и… да, ты была для меня одной из многих… Но я не собирался разрушать твою жизнь. Если бы я только знал, кто ты такая, то и не притронулся бы к тебе. Легко нашел бы замену… — Это тебя не оправдывает… — Виктория подошла ко мне и снова положила руку мне на плечо. — Убери. — Нимфа послушно убрала руку и встала напротив меня. — Я и не пытался оправдаться. Я всего лишь хочу сказать, что ты зря стараешься удержать меня силой. Я люблю другую женщину, Виктория, и эта женщина, возможно, любит меня. И даже если она меня не любит, я все равно люблю её, только её — лишь она нужна мне, Виктория. Она, а не ты. — По веснушчатому лицу Виктории скатились две крупные слезы, но оно оставалось непроницаемым. — Я знаю, как больно слышать эти слова, и возможно, в скором времени мне самому придется услышать то же самое и испытать ту же боль, что причиняю тебе сейчас. Но правда лучше любых иллюзий, помни это всегда. Ты ни за что не заставишь меня отказаться от Корнелии, более того, ты не заставишь меня полюбить тебя, Виктория. Если мужчина любит другую, то никакими уловками, никакими средствами ты не заставишь его разлюбить её и посвятить жизнь тебе. — Я всё поняла… — Дрожащими руками Виктория стерла с лица слезы. — Я всё поняла… Фобос… — Вернись домой, в лес. Вернись к Матери — она тебя примет. — Я встал из-за стола и подошел к Виктории. — Попроси прощения, проклинай меня у всех на глазах, внуши им, что сожалеешь о содеянном и ненавидишь меня… Оставаясь здесь, ты ничего не добьешься. Ты не только теряешь со мной время, но и подвергаешь свою жизнь опасности. Уверен, что теперь и Кондракар охотится за тобой, но поверь, я отгоню от тебя все подозрения. Я не хочу причинять тебе зла, я больше не хочу, чтобы ты мучила и себя, и меня своей любовью… — Я вытер очередную слезу с щеки Виктории. — Но расстаться навсегда — лучшее, что мы можем сделать друг для друга. Каждый рожден, чтобы занять в этом мире свое место, сыграть свою роль — пусть и незначительную для всей вселенной и не способную повлиять на ход истории, но все же имеющую большое значение для своей внутренней вселенной. И ты рождена нимфой, Виктория. Ты, твои сестры и ваша Мать… Вы рождены теми, кем вы должны быть, а отречение от своего… предназначения… ведет к губительным последствиям. И ты сама тому пример. Да и я не тот, ради кого стоило бы рисковать своей жизнью. Возможно, будь на моем месте другой, он любил бы тебя, боролся бы с тобой за вашу любовь… Но я не стану этого делать. Мне нужна другая женщина, и никто никогда не сможет мне её заменить. Виктория посмотрела на меня глазами, полными боли и слез. Я прекрасно понимал тогда, какую боль причинил этой нимфе. Я понимал, что её сердце разбилось на тысячи осколков, что я никогда ранее не был с ней так искренен и жесток одновременно. Но это было действительно лучшее, что я мог сделать для нас двоих. — Я поняла тебя, Фобос… — Виктория приблизилась ко мне и прошептала мне в губы. — А теперь поцелуй меня. В последний раз. Я поддался её чарам в последний раз. Она была на редкость терпелива и ждала, когда я сам притяну её к себе. Я неуверенно коснулся её мягких алых губ. Но после первого же прикосновения терпение Виктории будто улетучилось, и она впилась своими горячими губами в мои, пытаясь проникнуть языком всё глубже. Я отстранил от себя бывшую любовницу. Виктория в последний раз погладила меня по щеке, и в тот же миг вокруг меня появился фиолетовый дым, который забрал с собой и свою обладательницу — я больше не чувствовал её прикосновений, не видел её страдающих глаз. После того, как Виктория покинула меня, я не сразу понял, что произошло. Нет, она не могла так легко отказаться от меня, от своего коварного плана — слишком далеко она зашла, слишком одержима была эта лесная нимфа. И какое-то состояние опустошенности поселилось в моем сердце… опустошенностии и облегчения. Через пару часов дверь моей темницы отворилась и тот же стражник, надев на меня наручники, повел меня по многочисленным лестницам и коридорам Башни Проклятий. Наконец мы дошли до заветной двери. — О, какая честь снова видеть тебя, Неро! — Я величественно прошел вперед ко столу, за которым сидел Креон. Стражник не снял с меня наручников, но я продолжал вести себя так, будто я и вовсе не был узником Башни Проклятий. — Неплохо же ты обработал девчонку… — Неро усмехнулся и начал перебирать бумаги у себя на столе. — Еще ни одного узника я не отпускал так легко. — Со мной всегда все обстоит иначе. — Я усмехнулся в ответ, не веря, что меня наконец выпустят на свободу. — Согласен, с тобой слишком много хлопот. — Старик поднял на меня взгляд и нахмурился. — Неро, я прекрасно понимаю, что Виктория ни за что на свете не уговорила бы тебя отпустить меня на свободу. Заключить меня в Башню Проклятий — легко, но вот выпустить — это на тебя совсем не похоже. — А хорошо ли ты меня знаешь? — Неро не сводил с меня взгляда. - Да, за тебя, черт возьми, хорошо похлопотали. Со мной говорила Мать. Сама Мать просила за тебя, а ей, знаешь ли, лучше не отказывать. — И всё ради Виктории. — Креону не было смысла продолжать, я сам подвел итог. — Значит, она простила её? — Этого я уже не знаю, да и тебе не советую интересоваться этим… Мой тебе настоятельный совет — пока что совет: не показывайся больше на Орионе, иначе рискуешь испортить прическу. Но этот совет одним твоим неверным движением может с легкостью превратиться в угрозу. И тогда некому будет за тебя хлопотать. На Орионе тебе больше не рады, Меридианский князь. — Старик Неро сделал ударение да двух посдедних словах. — Ты прожил тут немало, пора и честь знать. Жителей Ориона ты больше не сможешь кормить обманом. — А ты, Старик, не забывай, какое место занимаешь в этом мире. Исида еще не умерла, вам с Матерью рано радоваться. Орион стал мне домом за последние годы… И не тебе решать, когда я должен ступать на землю этого мира, а когда должен его покинуть. — Слишком смело для заключенного. Тебе очень повезло, князь. — Креон саркастически улыбнулся и подозвал к нам стражника, который наконец освободил меня от наручников. — Буквально пару часов назад этот же стражник должен был принести тебе письмо, которое ты обещал мне отправить Стражнице. — Я выжидающе посмотрел на Креона. — Я свои обещания выполняю. Письмо уже в пути, а возможно, и вовсе достигло своей цели. Кто знал, что ты так быстро высвободишься… — Креон поднялся со стула и подошел ко мне. — Руки твоей пожимать не стану, но от души желаю, чтобы судьба нас больше никогда не сводила. — Взаимно, старик… — Я холодно посмотрел на Неро и прошел за стражником, который вновь повел меня по длинному лабиринту Башни Проклятий. Наконец мы дошли до железных ворот с изображением двух львов и короны, которые и являлись выходом из этой проклятой тюрьмы. И вот она — свобода. Я снова оказался на свободе, вокруг меня величественно стояли в ряд многовековые деревья, а небо - о, это прекрасное небо! — готово было принять меня в свои объятия — оставалось лишь взлететь. Я громко рассмеялся, и эхо мое пролетело по горам. Я не верил, что скоро окажусь на Меридане, на Земле… Но, казалось, свобода моя взвалила мне на плечи еще больший груз проблем, решения которых мне предстояло найти — но в скором успехе я сомневался. — Как же мне переместиться из этого мира на Меридиан, если у меня нет магии… Я блуждал по орионскому лесу в поисках дороги в мой дом. Уже рассветало, и солнце, показавшееся за горами, лишь напомнило мне о наших с Корнелией днях, проведенных на этой планете. Рассвет. Как же сильно эта девушка любила рассветы. Я готов был ревновать её и к ним, потому что она смотрела на них с большей любовью, чем на меня… Глупец! Корнелия, милая Корнелия… Она ненавидела меня за то, что полюбила меня. Она ненавидела за эту любовь и себя, это я знал так же верно, как и то, что Корнелия никогда бы не полюбила меня, не сотри я ей память о её муже и всей её прошлой жизни. Эти мысли больно вонзились в мое сердце, заставив тяжело дышать. Я огляделся по сторонам и облегченно вздохнул, узнав старый дуб, на котором оставлял отметину ножом еще пять лет назад — я приближался к дому. Корнелия… Я не знал, какие мысли мучили её сердце, но мог быть уверен еще в одном — она ненавидела себя не только за любовь ко мне, но и за то, что предаваясь нашей любви — нашей страсти — она изменила своему мужу. Она изменила мужу? О нет, это была не измена… Она потеряла память, потеряла себя — конечно, по моей вине — и полюбила меня, не помня ни его, ни меня таким, каким знала когда-то, ни себя саму. Отдаваясь мне, она не знала о том, что её искал муж, который, как я думал на тот момент, и вовсе был мною убит. Но теперь, отдаваясь ему, на Земле — когда она вернулась на эту проклятую планету вместе со мной и покинула меня после того фильма… Человек дождя… Вернувшись на Землю, Корнелия отдалась ему - да, отдалась своему законному мужу, по которому скучала и который для неё буквально воскрес из мертвых, но… она помнила обо мне. Тогда она прекрасно помнила обо мне. И любила меня. Любила ли она меня? .. Я почувствовал, как на лицо мне упали холодные капли — дождь. — Вот он я — твой человек дождя. Ты не изменила ему, Корнелия. — Я громко рассмеялся и посмотрел в небо. — Ты изменила мне…