The Unforgiven

«Крупица надежды, право на существование — что еще нужно антигерою? Оставь его, говорит век, оставь на распутье, перед выбором: разве не в том же положении и человечество — оно может проиграть все, а выиграть лишь то, что имело; сжалься над ним, но не выводи на дорогу, не благодетельствуй; ибо все мы ждем, запертые в комнатах, где никогда не звонит телефон, одиноко ждем ту девушку, эту истину, тот кристалл сострадания, ту реальность, загубленную иллюзиями; и то, что она вернется, — ложь.» Джон Фаулз, «Волхв»

Прошли две недели после того, как Питер покинул меня. Наш разговор не обещал ничего хорошего, а после этого Питер и вовсе отказался меня видеть — даже для того, чтобы оформить документы на развод он послал ко мне своего адвоката. Нас не связывало ничего — детей у нас не было, а имущество Питер соглашался оставить мне — однако я на него и не претендовала. Я не претендовала больше ни на что — я не имела на это прав. Мне не верилось, что я больше не увижу его, однако спустя девять дней после этого неприятного инцедента, когда мы были разведены судьбой не только как мужчина и женщина, но и официально — как муж и жена, Тарани сообщила мне, что её брат улетел к отцу во Францию. Я искала встреч с ним — я просила Тарани помочь мне уговорить его, чтобы он согласился поговорить со мной еще хоть раз. Но всё напрасно… Эти несколько дней Питер жил у неизвестного всем нам товарища — я даже не могла подкараулить его где-то. Но кое-кто мог подкараулить меня… — Мария Медина, я исчезла из Хитерфилда, потому что у меня появился любовник. — Я тяжело вздохнула, объясняя детективу, с которым знакома еще со школьных лет — с начала наших чародейских приключений, почему меня не было в Хитерфилде добрых полгода, ведь меня заискались все — коллеги, родные, полиция. Но, прежде всего, она была женщиной, и потому способна была меня понять. — Я сбежала к нему от мужа, но вернулась совсем недавно… Мы с Питером серьезно поссорились и разъехались по разным местам. Но продолжаться так вечно не могло, и мы решили вернуться и разобраться во всём. Сейчас мы с ним на грани развода… Я, конечно, сообщила обо всем родителям и сотрудникам, остались вы. — Мне неловко было давать отчет о своей жизни постороннему человеку, но для спокойствия не только моей жизни, но и всех, кто был причастен к нашему секрету, это было просто необходимо. Медину мой ответ удовлетворил. Конечно, он состоял не только из короткого изложения прошедших событий, однако нет смысла вдаваться в подробности этого разговора. Дело о пропаже теперь уже мисс Хейл было закрыто. Мы с Питером также были лишены и работы. Если быть точнее, то лишена её была только я — мое место в редакции за время моего отсутсвия заняла другая девушка, справляющаяся с обязанностями редактора не хуже меня. С одной стороны, я была этому только рада — может, это был шанс наконец найти себя? Но с другой стороны, оставаться безработной долго я не могла себе позволить — снова висеть на шее отца я просто разучилась. Что касается Питера, то лишиться своего ресторана он так просто не мог. Вернувшись к жизни после магического удара Фобоса, Питер кое-как наладил дела по бизнесу, повесив на помощника свои обязанности. Что он собирался делать с ним дальше, я больше знать не могла. Наши отношения с Тарани весьма ухудшились. Она не могла простить моего предательства. Но предательство ли это было? Я никогда и ни за что не отказалась бы от Питера. Мне нужно было лишь время, которое всегда играло против меня. С Вилл мы сталкивались очень редко — лишь случайным образом, в основном же она старалась меня избегать. Она не забыла того, что было между мной и Мэттом, и она никогда этого не забудет. Вся беда в том, что всё, что между нами было — дружеские отношения, которые в глазах Вилл выглядели иначе. Я не могу винить её в этом, ведь, возможно, доля правды в её опасениях и была. Но я не стала в этом разбираться — это никому не было нужно — ни ей, ни Мэтту, ни мне. Некоторые слова, которые говорил мне Мэтт, его взгляды, поступки — это могло сказать мне о многом; этим многим, может быть, он и пытался донести до меня тот хаос, что творился в его душе… Но стоило ли мне становиться для кого-то вторым Фобосом? Я любила Мэтта и продолжаю его любить до сих пор — очень крепко, —, но лишь как верного друга. Пару раз за это время я старалась достучаться до Вилл, но безуспешно — она продолжала избегать меня и не желала сталкиваться с чем-либо, связанным со мной. Что ж, таково было её решение… Но Мэтту было сложнее — сложнее, чем нам обеим. Он невольно привязался ко мне за этот короткий срок и расставаться совсем не хотел, но я просто-напросто перестала бегать к нему при первой же трудности, и он, навестив меня за всё это время пару раз, понял, что продолжения не будет — оно глупо, бессмысленно, безумно. Страшно. Так и наше с ним общение сошло на нет — мы больше не встречались, лишь иногда Мэтт звонил мне, чтобы узнать, как проходит моя жизнь и не нужно ли мне чего. В течение последних двух дней меня поразила еще одна новость — повестка в суд. Только не в главное здание Суда Хитерфилда, где до сих пор работала Тереза Кук, а в другое измерение — на суд более пристрастный, более жестокий, более несправедливый, но признанный всеми и всем: почти всей вселенной, за исключением нас, глупых землян. — Суд над Калебом? — Я вопросительно смотрела на Хай Лин. Я до сих пор не знала о том, что происходило тогда на Меридиане и Кондракаре. — Да, Корнелия, Оракул приглашает тебя в качестве свидетеля. Я и сама не была в курсе событий до этого дня — бабуля только этой ночью связалась со мной во сне. — Хай Лин пожала плечами. — Бабушка говорит, этого следовало ожидать. Теперь многое изменится на Меридиане. Ходят слухи, что Фобос вновь может занять трон, но теперь законно, и, наконец, станет признанным всеми королем Меридиана. — Вот оно что… — Эти вести меня немало удивили. — С чего бы это Кондракару даровать Фобосу трон? — Бабушка говорит, что Оракулу уже тошно от всех этих разборок с Фобосом. Да и тот стал вести себя на удивление спокойно и покорно. Бабушка говорит, он весь день блуждает по Кондракару очень задумчивый. Мудрецы его по-прежнему опасаются: Фобос словно дикий зверь невольно продолжает отпугивать всех от себя. Кандидатов на престол не осталось, да и желающих оказалось немного — отныне меридианский престол видится всем лишь проклятием. А отдав Фобосу то, за чем он охотился всю жизнь, Оракул может с легкостью избавиться от всей суеты… Упрекать его в безрассудстве никто не станет — все до сих пор помнят давний случай с Эндарно. — Да, Мудрейшему просто надоело возиться с Фобосом. — Я горько усмехнулась. — Знаешь, Хай Лин, все действия Оракула на этом и были основаны. Всегда. И еще кое-что: я не собираюсь участвовать в очередном безумии Кондракара. С меня хватит. К черту этот суд… — Это да… — Хай Лин понимающе улыбнулась мне, протягивая свое фирменное печенье с предсказанием. Разделив его пополам, я прочла содержимое на бумажке: «Время осушит все слезы и исцелит все раны.» — Ты больше не общалась с Фобосом? — Ах, Хай Лин… Лучше бы я никогда с ним не общалась. Я пустилась в рассказ о том, что случилось после моего последнего разговора с Питером. Вернувшись в дом, Фобоса я там не обнаружила. Он не оставил после себя ничего — ни записки, ни самого себя. Он вернулся в мою жизнь, чтобы снова её разрушить — и весьма в этом преуспел. После этого Фобос не появлялся долгую неделю. Эту неделю я находилась в ожидании — но в ожидании кого или чего, не знала сама. Появился он в своей излюбленной манере — внезапно, красиво, по-королевски. Я возвращалась домой от Тарани, к которой ходила с очередной просьбой поговорить с Питером — тогда еще он был в Хитерфилде. У дома я обнаружила открытый почтовый ящик, перед которым на земле лежала куча конвертов. Я подняла письма, перебирая их. Среди конвертов нашелся один для меня. Я помню свет усталых глаз, Тревожный трепет старой раны, Когда с тобой в последний раз Искал земли родной изъяны. Твоя улыбка — только боль, И больно мне от этой боли! С тобою мы катились вдоль Наклонной вниз к господней воле. И посмотри, где мы теперь: Здесь тихо, холодно и сыро, Пристанище твоих потерь, Моей души живые дыры. Я вырвусь в свет, как ты во тьму Когда-то вырвалась со мною, И я с собой тебя возьму! Сыграю с глупою судьбою Игру по правилам моим, И ты, родная, мне поможешь. Мой белокрылый херувим, Зачем же с горечью тревожишь Меня в молитве за любовь? Преграды мира мне отныне Не ударяют болью в кровь, И сердце больше не остынет. Неужто ты не веришь в силу Мою? Не господа, мою! Поверь, я за тебя осилю Все невозможное. Молю, Не забывай моих признаний, Сильней меня тебя любил Твой бог. И этим испытаньем Он нас так глупо наградил… Я распечатала конверт сразу же, стоя у почтового ящика. И не нужно было гадать, кто прислал мне это письмо — каждая строка говорила сама за себя. Оторвавшись от стиха, я подняла глаза к дому. Там стоял он. Он появился будто из ниоткуда — Фобос улыбался мне, но глаза его были несчастны. — Оказывается, у тебя прекрасный талант писать стихи. — Я подошла к Фобосу, слабо ему улыбаясь. — Как же ты об этом забыла? Когда-то я осыпал тебя письмами со стихами. — Фобос горько усмехнулся. — Все же это был ты? Я знала, конечно, что ты, но не думала, что все — ты так искусно притворялся, что не знаешь, о чем идет речь. — У меня дар притворяться. — Фобос довольно улыбнулся. — Без этого дара королем не побудешь. — Я и с ним им не побыл. — Фобос вновь усмехнулся. — Спасибо за стих, но… зачем ты сюда вернулся, Фобос? — Чтобы не оставлять тебя одну. — Фобос уверенно посмотрел мне в глаза. — Я больше никогда не останусь одна. — Я положила руку на живот. Фобос непонимающе посмотрел мне в глаза. — Я жду ребенка от Питера.

______________________

— Ты солгала ему? — Хай Лин удивленно наблюдала за тем, как я разламывала очередное печенье. «Первый вздох любви — это последний вздох мудрости.» — У меня не было иного выхода, Хай Лин… Я никогда не смогу быть с ним, ибо любовь к нему — это нож, которым я копаюсь в себе.