The Unforgiven

«Глядя в морскую даль, я давил в себе навык воспринимать ее как девушку, до сих пор живущую (пусть даже в одной лишь памяти людской), до сих пор мерцающую в „теперь“, вдыхающую воздух „теперь“, подвижную и деятельную, — и постигал умение думать о ней как о пригоршне развеянного по ветру пепла; как о порванном звене, сломанной ветке эволюции, вечной лакуне бытия, о структуре, некогда сложной, но тающей, миновавшей бесследно, — лишь черточка копоти на чистом листке.» Джон Фаулз, „Волхв“

Рассвет на Меридиане необычайно прекрасен, и он не потеряет свою прелесть и красоту оттого, что я его так не люблю. Возможно, когда-то я был бесконечно глуп и наивен, что совсем на меня не похоже… Я был готов полюбить и проклятый рассвет, и походы в кино и рок-концерты… Я был готов полюбить весь мир, но мне не ответили взаимностью. Теперь эти воспоминания лишь вызывают на моем лице усмешку, а в седрце, которое, оказывается, у меня всё же есть, будоражат незаживающие и ничем неизлечимые раны. Сейчас, оглядываясь назад, мне сложно поверить в то, что я так упорно врывался в чужую жизнь. Я, никогда не подпускающий к себе не только посторонних, но и близких, сжигающий свои портреты и разрушающий бюсты, отдалившийся от всего и всех в своем печальном саду среди шептунов… Корнелия… С каждым днем её имя болью всплывает в моих воспоминаниях. Я пытался вмешаться в её жизнь, переманить её на свою сторону, сделать её своей. Но все мои действия в итоге оказались глупыми домогательсвами и даже насилием. Во мне до последнего горел огонек надежды, но последние её слова, сказанные мне в Хитерфилде, перечеркнули абсолютно всё. „Я больше никогда не останусь одна. Я жду ребенка от Питера.“ Её уверенный взгляд тогда был готов прожечь во мне всё — и прожег. В тот момент я почувствовал, что доигрался. Но была ли это на самом деле игра? Корнелия ждала ребенка от мужа, и я действительно оказался лишним звеном в её жизни. Более того, я не просто им оказался — я был им всегда. Я помню, как ворвался в её жизнь — все же не по своей воле, правда? Смешно… Меня к ней послало мое собственное создание. Корнелия была нужна шептуну, но оказалась в моих руках. В моей цепкой хватке. Но как сильно я ни старался, всё оказалось безнадежно — удержать её мне не удалось. Когда-то я был уверен, что она меня ни за что не забудет. Что даже засыпая в постели с другим мужчиной, она будет помнить обо мне — так и было до определенного момента. Но наши чувства не всегда оказываются взаимны. Порой, нам не могут ответить тем, чего мы так упорно добиваемся и ждем. Мы уповаем на тех, на кого взваливаем груз наших чувств, но напрасно. Мы ищем спасения в океане их глаз, на шероховатых губах — в каждой черте их лица, но и это напрасно — ответом нам служит невыносимая боль. И эта боль никогда не исчезает полностью. Она прячется, ищет новое пристанище, но всегда готова навредить. Некоторые воспоминания моей жизни кажутся мне сейчас довольно забавными. С горькой улыбкой на лице, я посылаю небу две зажженные мысленно свечи — за судьбу и за её хитрость. Когда-то я причинил юной Корнелии страшную боль, превратив восставшего против меня Шептуна в его первоначальную форму. — Калеб! Я частенько слышал твое имя. Значит, это правда… Ты восстал против своего повелителя! — Ты не повелитель, Фобос! Всё, что ты видишь, не принадлежит тебе! — Ты тоже был ничем, Калеб! Ты был просто жалким шептуном — моей копией! — Я был шептуном, способным мыслить! Когда я раскрыл глаза, я понял, на чьей стороне должен быть. — Шептун с силой воли — ошибка… А с ошибками делают только одно! — Твои солдаты никогда не смогут остановить восстание… Победа за нами! — Может, и так… Но ты не доживешь до этого момента! .. Ты вышел из-под моего контроля… Стал лидером отчаявшихся отбросов Меридиана… Собрал их вместе и настроил против меня… И за это я осуждаю тебя, Калеб! Я создал тебя шептуном… и ты снова станешь им в их самой примитивной форме! .. Довольно… Долой воспоминания! .. Суд над шептуном прошел спокойно — все держались, как могли. Химериш, Совет Мудрецов, Стражницы — все устали от безумия, которое нами было порождено и никак не заканчивалось. Подняли вопрос о завещании Элион — многоуважаемый Химериш с горечью в голосе и морщинкой на лбу признал, что „Калебу удалось обмануть мудрецов Кондракара так же, как и его“ На завещание якобы было наложено заклинание, скрывающее, что оно не настоящее. Бред… Но многие в этот бред верили, а те, кто не верили, заставили себя верить — так или иначе, важно было то, что Химериш, в конце концов, признал, что письмо фальшивое. В том, что он, вероятно, содействовал Калебу с самого начала, прекрасно понимая, что его „обманывают“, Химериша никто не посмел обвинить. Даже я. Но сказать, что я не посмел, было бы неправильно… Я лишь не счел нужным нападать на того, кто в любом случае выйдет сухим из воды — обвинять Оракула в чем-либо глупо и бессмысленно. На Кондракаре он является чем-то вроде бога, на которого уповают, в котором сомневаются, но в которого продолжают слепо верить. Химериш, как всегда, был к шептуну снисходителен. Наказание, корому подвергли это неудавшееся создание, меня не впечатлило — шептуна обрекли на изгнание из Меридиана. Народ после этого его не примет, а на Кондракаре ему не место — он слишком грешен для того, чтобы провести остаток дней в таком святом мире. Неудивительно, что фантазии мудрецов на большее не хватило… Ведь по-настоящему идеальным наказанием для шептуна было бы вновь превратить его в цветок. И тогда Корнелия больше не пришла бы ему на помощь, не рискнула бы своими силами, чтобы освободить его. Но, конечно, на это на Кондракаре никто бы не пошел — я был единственным извергом из присутсвующих. Не забыли и об обиде, причиненной шептуном Корнелии. Его обвинили в безрассудстве и использовании света Меридиана на „низкие дела“. Шептуну следовало бы попросить прощения за свое поведение, но у кого? .. Жертвы в зале не было — Корнелия отказалась осчастливить нас своим присутсвием. Этого и следовало ожидать. Я знал, что наступит момент, когда она сможет окончательно послать к чертям Корндракар и святого Химериша. А этот момент был как никогда подходящий. Не стану лгать, что я ждал её. Что я всем своим существом жаждал увидеть её. Но мои чаяния больше не имели никакого значения. Из всего, что происходило со мной в то время, меня позабавил еще один момент — никто больше не пытался найти настоящего убийцу Элион. Конечно, я не был одержим чувством мести и не причитал, что лишь я имею право мучить и убивать сестру, но меня поражало тупое бездействие тех, кто считал себя в праве вершать судьбы и принимать решения за других. Одной лишь пустой фразой Химериш отделался от головной боли и на этот счет. — Мы все еще продолжаем поиски того, кто наслал на Элион это чудовищное заклятие. Как же… Некоторые тайны навсегда остаются нераскрытыми. То, что произошло спустя два дня после суда над шептуном, не то чтобы поразило меня, но в какой-то степени изменило мою жизнь. Правда, не так грандиозно, как я того ожидал все эти годы. Химериш простил мне все мои прошлые злодеяния, ибо, по его словам, многолетним скитанием и несправедливым заточением в горе Танос я расплатился за все свои „плохие намерения и их последствия“, которые руководили мною в прошлом. Да, Мудрейший, я достаточно настрадался. Но ценой за мои страдания стало не только прощение, но и меридианский престол. Наконец, я стал полноправным королем Меридиана. Я так долго шел к этому… Строил коварные планы, воплощал их в жизнь… Но что толку? Пока Элион была жива, я не смог бы стать королем. И сейчас я стал им только потому, что сестра покоится в сырой земле рядом с останками моих родителей. Я вступил на Меридиан с короной на голове, которую на меня одел Химериш еще на Кондракаре. Народ все еще помнил, каким жестоким я умею быть, и потому опасался меня, но выступать против, когда меня поддерживал Оракул, никто не решился. Не было и традиционной церемонии, после которой должен был бы последовать бал, да и я в этих формальностях не нуждался — коронация была бы лишней в свете последних событий. Это было бы слишком пошло. Мне также вернули и мою магию — я вновь почувствовал, как энергия течет по моим жилам вместе с кровью, возвращая мне огромную власть. Казалось, вот он, конец, означающий новое начало. Я стал королем, но остался без верного советника. Но кто бы мог заменить мне Седрика? Долго думать не пришлось — возможно, человек, который полюбил его, смог бы занять его место… Но возникал другой вопрос: согласится ли она? — Стать твоей шестеркой вместо Седрика? — Орубе скептически смотрела на меня, играясь рукой в водоеме одного из залов Кондракара. — Я не принуждаю. — Я театрально приложил руку к сердцу. — Но ты одна из немногих, кто помог мне… Мне некому довериться в этом деле. — Я делала это не ради тебя, а ради справделивости. Возомнил из себя невесть что… — Орубе подняла глаза к нему. К бесконечному небу Кондракара. — Нет, я, конечно, понимаю, что ты гордая и свободолюбивая базилиадская воительница, которая поднялась до уровня… Кондракара? Но я в каком-то смысле даже забочусь о тебе… — Заботишься? — Орубе перевела на меня подозрительный взгляд янтарных глаз. — Странно… — Забочусь так, как я это умею делать. Подумай сама… Тебе очень нравится проводить дни на Кондракаре? В вечном святилище? Да здесь даже прекрасной звездной ночью не насладишься. А святость многовековых стен доводит до тошноты. А все эти безмозглые мудрецы… Это они возомнили из себя невесть что, а не я! — Я стал нервно шагать из стороны в сторону. — Возможно, Меридиан не так раскручен, как Кондракар… — Орубе усмехнулась моим словам. — Но Меридиан предлагает тебе куда больше, чем центр бесконечности! Подумай только… Несмотря на то, что правлю я, природа такая же „светлая и добрая“, как выразился Оракул. Для меня она навсегда останется фальшивой, но не будем об этом… Так вот, на Меридиане ты сможешь наслаждаться природой — леса, поля, горы, озера… Я не заставлю тебя вечно сидеть взаперти и вести глупые отсчеты. Тебя будут окружать добрые люди, а не зазнавшиеся старцы. Похоже на Базилиаду, не правда ли? — Я подошел к Орубе и сел напротив неё у водоема. — В твоем распоряжении будет вся королевская библиотека. Ты будешь вольна делать всё, что пожелаешь — конечно, в пределах разумного… От тебя требуется лишь одно — быть верной мне. Быть верной всегда, при любых обстоятельствах. Помогать мне советами, если потребуется… — Это будет выглядеть так эпично, Фобос… — Орубе усмехнулась, вглядываясь в наше отражение в водоеме. — Два неудачника, скрашивающие существование друг друга. — Если ты согласишься, мне придется привыкнуть получать такие необычные комплименты! Боюсь, от их переизбытка может пострадать моя скромная персона… — А почему бы мне не вернуться на Базилиаду? — Неожиданно спросила Орубе, смотря мне в глаза, будто пытаясь найти в них ответ. — А почему ты не возвращалась туда до сих пор? Орубе обещала подумать над моим предложением и не заставила себя долго ждать. Признаюсь, наш разговор не предвещал ничего хорошего — воительница потешалась надо мной и моим предложением, и я вернулся на Меридиан уверенный, что кандидатура Орубе с должности советника бесповоротно отпадает. Но она умела удивлять. Орубе согласилась на следующий же день, когда я вернулся на Кондракар, чтобы выяснить у Оракула еще кое-что. — Что стало с призраком Элион, которого „оживила“ Виктория и к которому перешли силы Света Меридиана? — По требованию Кондракара Виктория Вернула призраков Элион и Седрика в царство мертвых, а энергия Света Меридиана вновь блуждает где-то во вселенной в поисках своей цели, которую больше никогда не найдет… Так и прошли первые недели после расставания с Корнелией. Но за ними пошли мучительные месяцы, — а мучить себя, если была возможность хоть на йоту облегчить страдания, я не привык. Потому я и отправлялся на Землю несколько раз на протяжении этого времени. Но кто бы знал, что эти путешествия окажутся для меня куда более мучительными? Я ни разу не подошел к Корнелии — я больше не смел нарушать её покой. Мне осталось лишь одно — наблюдать со стороны, как она возвращается домой с работы, гуляет с подругой и как растет её живот… Из стражниц Корнелию я видел лишь с одной — с повелительницей воздуха, внучкой Ян Лин, которая из всех старцев Кондракара была ко мне более снисходительна. Но это снисхождение намного отличалось от фальшивого снисхождения Химериша и других мудрецов, которое они проявляли как некую милостыню, брошенную в ладони измученного жизнью бездомного. В жизни Корнелии всё шло своим ходом, но для полной картины не хватало лишь одной детали — мужа. И сейчас, в холодный ноябрьский вечер я наблюдаю за ней из-за угла. Корнелия одета тепло — теперь ей приходится заботиться не только о себе… Мой взгляд с её золотистых волос переносится на заметно подросший живот под серым пальто. Все эти месяцы меня мучила мысль, что она была одна. Если Корнелия ждет ребенка от Питера, почему она до сих пор не сообщила ему о нем? Ведь это, по сути, самый верный способ вернуть мужа. И столько месяцев скрывать от мужчины, что он должен стать отцом, просто непростительно — я бы такого не стерпел… Если бы я был отцом… Если бы Корнелия ждала от меня ребенка… Я судорожно стал прикидывать, когда у нас с Корнелией был последний секс. Это было примерно за три недели до того, как мы вернулись на Землю. Три недели… Мне неприятно думать об этом, но с мужем она спала в тот самый проклятый день, когда мы вернулись. Не такой большой срок… Но что, если Корнелия не тревожила мужа лишь потому, что ждала ребенка от меня? Но зачем тогда ей обманывать меня? Вопросы с мучительной скоростью проносятся в моей голове, а я продолжаю наблюдать за ней из-за угла… Почему бы не подойти и спросить? Я чувствую на лице холодные капли дождя, и Корнелия открывает свой сиреневый зонт, чтобы защитить себя и свой плод от ливня.