The Unforgiven

Он медленно подошел ко мне сзади, положив крепкие руки мне на талию, и нежно поцеловал в ухо - так, что приятная дрожь прошлась от шеи до спины. Я ощущала на себе его горячее дыхание, его безграничную любовь. Он был единственным во всех этих бесконечных и непонятых мною мирах, с кем я хотела запереться в маленькой уютной квартире, забыв о своей привычной любви ко всему роскошному и холодному, лечь голышом на мягкий шерстяной ковер перед камином и предаваться дикому наслаждению — животной страсти настоящей неземной любви. Он убрал прядь моих волос с лица и нежно поцеловал в ледяную щеку. Мои глаза были закрыты, но я знала, что он улыбался своей вечной доброй улыбкой, которая появлялась у него при одном только взгляде на меня — свою давнюю возлюбленную и новоиспеченную жену. Я была безгранично благодарна ему за его терпение и вечные попытки понять меня — в этом он немало преуспел. Я была благодарна ему и за нечеловеческие усилия в достижении всего самого лучшего — ради меня одной. Чем я могла отблагодарить моего беспечного ангела? Чистой и искренней любовью, на какую только была способна. Но, наверное, я сама не понимала, как больно мне было порой оттого, что любовь его была сильнее моей. — Ты вышла раньше, любимая. Что случилось? — Я не знала, что ему ответить. Что бы такое солгать?.. Питер медленно притянул меня к себе и посмотрел в мои усталые глаза. — Пойдем домой и согреем мою Корнелию, а за чашкой моего фирменного горячего кофе она расскажет мне, что случилось. — Я слегка улыбнулась ему и мысленно поблагодарила — в который раз! — за такое понимание — бесконечное, бескорыстное, терпеливое. Мы направились к машине Питера и быстро забрались внутрь — теперь дождь лил с удовоенной силой, а в том, чтобы стоять и мокнуть в холодный осенний день под жестоким ливнем, мы не видели никакой романтики. Усевшись поудобнее на переднем сиденье рядом с любимым мужчиной и пристягнувши ремень, я бросила взгляд в сторону Серебряного Дракона. У стен ресторана я увидела бывшего князя мрачного мира — Меридиана. Несмотря на то, что Фобоса и его черной магии там уже давно нет, а Элион воссведает на троне и озарила королевство своим светом — собой — светом Меридиана, этот мир до сих пор остается у меня в памяти темным, мрачным, устрашающим. Может быть, такова его истинная природа?.. Фобос выглядел довольно расстроенным, будто ребенок, которому не дали поиграть с любимой игрушкой. Его длинные серебряные волосы насквозь промокли, но, казалось, это Темного Князя ничуть не волновало. Он смотрел вниз, куда-то в землю — сквозь землю — в самое ядро планеты, в бесконечную глубину, пытаясь найти там что-то, что мучило его и съедало душу изнутри (это было видно по его угрюмому выражению лица), но что? Мы с Питером добрались домой позже обычного — пробки в дождливый день, как всегда, заставили с сожалением поубивать огромное количество нервных клеток, но Питер с большим энтузиазмом взялся за исправление такой печальной ситуации — приготовил мне свой фирменный кофе, как и обещал, и сел напротив меня за кухонным столом, поглядывая то на мое уставшее лицо, то на немного трясущиеся руки. — Могу приготовить тебе еще и мой фирменный гамбургер, милая! Я на всё готов, только улыбнись — от души. — Питер… — Я действительно не смогла сдержать искренней улыбки, да и сдерживать её не надо было. Я в очередной раз удивлялась тому, как искусно и легко этот мужчина заставлял меня хоть на мгновение (а обычно гораздо больше) позабыть обо всех неприятностях — от самых мельчайших до проблем мировой (!) важности. — Просто я поняла, что мои подруги мне больше не подруги… Что того, что было раньше, больше нет, и оно уже никогда не вернется. — Что - оно? — Питер немного нахмурил брови и с интересом посмотрел на меня. Это значило, что он весь внимание и в самом деле заинтересован моей проблемой. «О чем — о ком — лучшем ты могла бы мечтать, Корнелия?» — спросила я себя в тот момент. — Оно — это то самое чувство… Эта связь… Я знаю, речь сейчас пойдет и о твоей сестре тоже. Но мы не просто перестали быть лучшими подругами, мы стали совершенно чужими людьми! И сейчас даже одно неверно сказанное слово или намек на что-то неприятное одной из нас будто подрывает под нами бомбы. Вот и у меня случилось что-то наподобие этого с Вилл. Тем более ты знаешь, как легко меня вывести из себя! Чтобы не обострять ситуацию, я просто вылетела из этого проклятого ресторанчика… Не знаю, что они там говорили после меня. Да и неважно… Главное, что я здесь, с тобой. И сейчас мне по-настоящему тепло и хорошо, любимый. — Я понимаю, Корнелия. Это жизнь и таких вещей еще будет целое море. Я видел, как из заднего выхода из ресторана за тобой вышел какой-то беловолосый мужчина. Может, ты это не с Вилл поцапалась, а с ним, а? Насчет того, у кого шевелюра покруче. — Питер рассмеялся и посмотрел мне в прямо глаза. — А кто он такой, если не секрет? — Сказать, что я стала бледна, как смерть, значит ничего не сказать. В тот момент я почувствовала дикую ненависть к этому воскресшему узурпатору — за то, что он заставлял меня лгать собственному мужу. Но был ли смысл лгать самой себе? Не Фобос был причиной моей многолетней лжи, нет. Я не боялась доверить Питеру эту ненавидимую мной тайну — в том, что он умеет хранить секреты, я была больше чем просто уверена. Я, скорее, боялась открыть её ему — открыть «новую» себя, себя из другой реальности. Когда-то Калеб увидел «другую» меня — меня настоящую, земную — и он испугался. Испугался того, что любил не ту Корнелию, которую спас когда-то давно на Меридиане от смерти при первой встрече не во сне, а в реальности, а Корнелию, которая пребывала в двух мирах, для каждого из которых у неё было другое лицо, тело, руки. И я боялась, что история повторится, только в точности да наоборот. Я боялась, что эта жгучая тайна оттолкнет от меня Питера, но знала, что когда-нибудь этот момент наступит — момент разоблачения. Я готовилась к нему каждый божий день, но не была готова тогда. Только не тогда. — Это был Фобос — настоящее вселенское зло. — Я нервно посмеялась и почувствовала настойчиво подступавший к горлу ком. — Это брат Элион. Кузен. Мы виделись с ним много лет назад несколько раз, когда он приезжал погостить у Элион. Он приехал сюда опять — но к кому и зачем не знаю, точнее, узнать не успела… — Может, успела бы, если бы я вдруг не появился? Знаешь, я стоял и наблюдал за всем этим со стороны — ты буквально выбежала из ресторана и вдруг резко остановилась, посмотрев на небо. Знай, он вышел через вскоре после тебя и эти несколько минут — или меньше — стоял и смотрел на тебя. Когда я начал подходить (а я тогда не понимал, к кому подхожу — к тебе или к нему?) он резко свернул за угол в сторону мусорных баков и исчез из виду. — Я… Я не знаю… Не знаю, Питер, наверно, он просто хотел остановить меня и вернуть, ведь явился он к нам скорее всего с какими-то известиями от Элион — а я была для Элион самой близкой среди всех. — Корнелия, ты знаешь, я тебе верю всем сердцем и мне никогда не нужно было от тебя каких-либо доказательств и прочей глупости. Я верю и сейчас, правда. Только прошу об одном — если он появится снова — а я уверен, что он скоро появится — и будет искать именно тебя, дай мне об этом знать. Я имею на это право. Мне не понравился его этот взгляд. И сам он мне тоже не понравился. Совсем. Я медленно встала из-за стола и подошла к Питеру. Он посмотрел на меня с беспокойством — таким, какого я на его лице уже давно не видела. Конечно, ни одному мужчине не понравится, чтобы на его женщину смотрел другой. И не просто смотрел. Я нежно погладила его щеку своей уже теплой ладонью и села ему на колени. Его глаза снова стали прежними — добрыми и теплыми, но легкий отпечаток беспокойства все еще оставался в них. Я приблизила свои губы к его, чтобы почувствовать такое любимое горячее дыхание. Не знаю, сколько я так просидела у него на коленях, закрыв глаза и не прикасаясь к его губам, а лишь чувствуя их буквально в паре миллиметров от своих. Потом я почувствовала, как губы Питера наконец коснулись моих и слились в нежном и чувственном поцелуе. Постепенно его губы и язык становились настойчивее, и поцелуй наш перерос из нежного в животно-страстный. Питер взял меня на руки, поднявшись со стула, и не отрываясь от моих губ, отнес в нашу спальню… После той роковой встречи с Фобосом прошло больше недели и мне уже начало казаться, что это всё был лишь сон или плод моего воображения. Никто об этом инциденте больше не упоминал — ни мой муж, ни мои подруги… Да и сама я уже начала забывать о том, что видела Фобоса — живого, в виде землянина, ничуть не постаревшего и по-прежнему статного, как в один (прекрасный? Нет!) день в нашем почтовом ящике я нашла письмо, адресованное мне, но от неизвестного отправителя. Письмо это гласило: Поэты не находят в темноте свой дом, Оставшийся за гранью превосходства, Подаренного им болезнью и кнутом, Ударом бесподобного уродства. И если кто-то не нашел свой стиль, Утерянный в пределах измерений, За тысячи вершин и сотни миль, За смех и боль грехопадений, Вкуривший вместе с воздухом всю дурь, Впитавший кожей запах алкоголя, Он остается сыном дальних бурь Без имени, без родины, без роли. В пыли и грязи утонувших лиц Теряется его первостепенность, И утешение среди больных девиц, Худой обман, измызганная верность, Отверженные отпрыски божеств, Крылатых и бескрылых купидонов, Запас кабацкой брани, старый жест И ад чужих речей и горьких стонов Не караулят больше за углом Беспечного и слабого поэта… Поэты не находят в темноте свой дом, Они бросаются в уродство лжи и света.