Акварель

      Из груди Адриана вырвался тяжелый вздох. Он не выспался, и из-за этого усталость навалилась на его плечи тяжёлым грузом. Его мутило, его качало и жутко хотелось лечь где-то под партой, чтобы никто точно не смог его обнаружить. Но стоило подростку закрыть глаза, как картинки недавних событий сами всплывали перед лицом, заставляя выпрямляться, встряхивать головой, кусать губы.       «Это глупо, — говорил сам себе Агрест. — Не стоит об этом думать».       — Эй, чувак, с тобой всё хорошо? — поинтересовался Дино, отрываясь от разговора с Алей, которая вновь решила с ним о чём-то поспорить. Его друг, как ему казалось, выглядел бледнее обычного, а круги под глазами! Темнее чёрной тучи! Однако Адриан лишь отрицательно качнул головой, как бы уверяя тем самым, что он в норме.       — Всё в порядке, Дино, правда, — и он попытался улыбнуться, правда, вышло несколько криво и излишне наиграно. Это заметили все, но не прокомментировал никто.       Аля с Дино переглянулись, но, открыв рот, тут же его закрыли, не желая вмешиваться в дела одноклассника. Просто знали, что он им ничего не скажет — пытались ведь уже.       «Просто бессонница!», — такой отговоркой пользовался Адриан, отвечая на всевозможные вопросы со стороны друзей. Бессонница, слишком долго сидел за компьютером, поздно лёг спать — список мог быть бесконечным, и часто юноша просто забывал, о чём говорил до этого, придумывая новые теории. Но каждая из них была ложью, однако говорить о таком он бы ни за что не стал. Хотя бы потому, что правда, как ему казалось, было до смехотворства абсурдной и глупой.       Да как он вообще!.. Почему он!..       Ответ был очевиден, но Адриану не хотелось его принимать.       Случилось это два дня назад, в тот день, когда Адриан, наконец, должен был забрать подарок для Маринетт у Натаниэля. Договорившись утром о том, во сколько он сможет зайти к художнику за работой, каждый разошёлся по своим делам: Адриан, радостный скорым приобретением поистине прекрасного и идеального подарка для своей возлюбленной, мельтешил из угла в угол, не мог усидеть на месте и откровенно говоря достал своего лучшего друга, который ни раз делал удивлённые замечания касательного данного; а Натаниэль, напротив, вёл себя тише мыши, отсиживаясь за своей партой, не покидая её пределов даже в обеденное время и постоянно что-то рисуя в небольшом скетчбуке.       Как-то раз Адриан пытался его разговорить, но каждая тема разговора так или иначе приходила к одному — портрет. «А какой он? А сам ты что думаешь? А ей понравится? А он точно закончен? Может, тебе что-то нужно? Может, тебе нужно помочь?». В конце концов Натаниэль просто поднялся с места и, извинившись, покинул класс и вернулся лишь с началом нового урока.       Агрест понимал, что вёл себя мало того, что неприлично — неправильно и эгоистично. Однако ажиотаж, который сковал его по рукам и ногам, не давал толком этому чувству захватить его, и парень быстро забывал о вине и стыде, погружаясь в мечтанья о том, что будет через три дня, когда он придёт к Маринетт, вручит ей подарок, признается в своих чувствах… И больше ничто не могло прийти в его окутанную пеленой подростковой любви голову.       Ещё никогда он не ждал так сильно окончания учебного дня, ещё никогда не было такого трепета в его груди, а взгляд мельтешил то на один силуэт, то на другой: на Маринетт, спокойно сидящую позади него и, хохоча, разговаривающую со своей лучшей подругой; на Натаниэля, его буквального спасителя, благодаря которому, как надеялся Адриан, исполнится его самая заветная мечта. Или одно из так называемых мечтаний. И стоило последнему звонку оповестить о том, что занятия на сегодня окончены, как Агрест, сам того за собой не замечая, поднялся с места, в несколько широких шагов преодолевая классную комнату и, подходя к последним партам, тенью возвышаясь над Натаниэлем. Испугался ли тот? А как же…       — Ну что? Готов? — спросил тогда юный герой, на что рыжий мальчишка согласно кивнул и, перекинув рюкзак через плечо, поднялся с места.       Попрощавшись с Дино, Адриан последовал за художником, в один момент просто одёргивая его и, подставляя палец к губам, кивая в противоположную сторону от выхода. Там, прямо напротив школьных дверей, стояла его машина, ожидающая, ждущая, готовая сожрать его, спрятать в салоне, увести на муторную работу, которую сегодня юноша планировал прогулять. Именно поэтому он и решил воспользоваться запасным выходом, объясняя всё тем, что «так ведь забавнее!». Натаниэль не возражал. Да и был ли смысл делать подобного касательно такого пустяка?       Преодолев школьный двор, мальчишки перелезли через забор. Точнее, Адриан сделал это без лишнего труда, но потом пришлось помогать справлять с подобным его никудышному и совсем неспортивному приятелю. С горем пополам им удалось провернуть данную авантюру без происшествий, а затем, тихо отсмеявшись, Агрест довольно улыбнулся, показывая большой палец, мол, хорошая работа! Однако сам Нат ему не улыбался: кивнул, отвернулся, сказал, в какую сторону им следует идти. Это было странно, но Адриан не хотел забивать голову подобной чепухой.       Юный герой любил эти однообразные, двухэтажные домики, которыми были напичканы многие районы Парижа. Простые, непримечательные, совсем не выделяющиеся и не ограждённые высокими каменными заборами — он мог о таком только мечтать, сидя в своей комнате, белой, полупустой, такой противной ему самому. В огромном особняке, таком же большом и холодном, пустом, тихом, совсем чужом. И временами юноша даже радовался тому, что так мало времени проводил там — лишь вечерами, после работы и занятий, да утром, перед самой учёбой. Возможно, именно поэтому вид на столь простой и незаметный среди ему подобных дом Натаниэля его столь воодушевил.       Узкая прихожая с шкафом, занимающим слишком много места. По прямой — лестница на второй этаж, а от неё по бокам две комнаты. Как оказалось потом, когда они поднимались вверх, то были гостиная и кухня со столовой, такие же небольшие, заставленные мебелью, ничем не примечательные. Немного не прибранные, неряшливые, столь простые, но радующие глаза юному герою. А комната самого художника — то было похоже на картинку из старых, совсем давнишних его мечтаний, когда он был ещё, наверное, в начальной школе.       Беспорядок, кой называли творческим, разрисованные стены, краски, холсты, кавардак, будто бы каждую вещь скидывали абы как, но тем временем она лежала там, где её всегда можно было найти — это выглядело дико, странно, совсем грязно, но это нравилось Адриану, отчего глаза его загорелись новым огоньком, блуждая из угла в угол, изучая, запоминая, тихо завидуя, но радуясь, что он смог лицезреть нечто подобное не в своих мыслях, а в жизни, в живую.       Натаниэль, неуверенный, несколько поражённый такой реакцией и вопросами, сыплющимися со стороны Агреста, не сразу сообразил, что делать и как принимают гостей. Но затем, стоило Адриану умолкнуть, молча разглядывая какой-то странный, несколько мрачный рисунок на одной из стен, в самом углу, хозяин обители решил подать голос:       — Может… Может, ты хочешь чаю? — несколько неуверенно поинтересовался Натаниэль, привлекая к себе внимание.       — А? Ой, что ты, нет! — и тот взмахнул рукой, добродушно улыбнувшись. — Сам понимаешь, у меня не так много времени. Может быть, в другой раз.       Мальчишка, услышав данный ответ, несколько потупился, но, кивнув, сбросил рюкзак куда-то на пол, не заботясь о том, что кто-то, если не он сам, может об него запнуться, и проследовал к стоящему рядом с окном мольберту, отвернутому, скрытому под тонкой белой тканью. Адриан не сразу его заметил, но теперь всё внимание юноши было привлечено к нему одному. И он, как заворожённый, подошёл ближе, с нетерпением ожидая, когда в руки ему попадёт то, что он так давно ждал.       Белая ткань слетела на пол, и Натаниэль ногой оттолкнул её как можно дальше — чтобы не мешалась, а сам взял свою работу в руки, открепляя бумагу от мольберта. Небольшая, нарисованная на, казалось бы, обычном листе А-третьего формата, но прикреплённая к более твёрдой поверхности — картону, чтобы, в случае чего, не измялась. И Натаниэль словно ждал, не решался, боялся показывать, а после повернул рисунок лицом к Адриану, заставляя того замереть не то от удивления, не то от восторга.       Он видел много творческих работ, встречался с разными художниками, нередко позировал им, но никогда картины не цепляли Агреста за душу так сильно. Возможно, причиной было то, что на них не было его возлюбленной, а быть может, всё дело в расплывчатых, нежных тонах, полупрозрачных, но в то же время столь ярких и отчётливых, что Адриан, казалось, видел каждую мелкую деталь, изображённую на портрете.       И глаза… Он был прав, когда сказал, что они получились самым прекрасным, что он когда-либо видел.       Адриан уже было протянул руки, дабы взять работу, но Натаниэль внезапно одёрнул ту, отступая на шаг назад. Юный герой удивился, округлив глаза и немо задавая вопрос: «В чём дело?». А художник, закусил губу, отвёл взгляд в сторону и, додумав что-то, сказал:       — Вначале условие. Одно желание, помнишь? Только после этого я отдам тебе портрет.       — Одно же… А, точно, — Адриан вспомнил, что они договаривались о подобном. Но всё равно удивился, замечая такую резкость и долю уверенности со стороны скромного и нерешительного Натаниэля. — Хорошо, — продолжил тогда Агрест, — и что ты хочешь?       Мальчишка, отложив картину в сторону, выпрямился и посмотрел на свою левую руку. Кончики пальцев были испачканы голубым цветом, отчего художник, по старой и не самой удачной привычке, поднёс их к своему рту, быстро избавляясь от назойливой и липкой акварели, но тут же одёргивая себя, смущаясь и пытаясь стереть остатки синевы с уголков губ.       — Поцелуй, — собравшись с духом, на одном дыхании выдал из себя Натаниэль.       — Прости? — переспросил его Адриан, не совсем понимая, о чём тот говорил. Ему почудилось, что просто показалось, словно звук в одно мгновение исказился и выдал такое странное слово взамен на настоящее. Однако Нат быстро развеял его надежды, повторившись:       — Поцелуй. Я отдам тебе портрет за то, что ты поцелуешь меня.       — Ты… Нат, ты что, шутишь так? — и Агрест засмеялся, думая, что это такая неплохая шутка, и рыжий просто разыгрывал его. Но стоило тому нахмуриться и сжать от обиды губы, как юноша понял — то было далеко не шутками. — Ты что это, серьёзно?       Натаниэль кивнул головой, по всей видимости не решаясь более что-то говорить. Он просто смотрел на Адриана, не сводя своего светло-изумрудного взгляда, пристального, прожигающего, выжидающего и в очередной раз боящегося. А тот всё не решался — замер на месте, желая вроде как отступить, а вроде как рассмеяться ещё сильнее. Но просто молчал, также пристально наблюдая за стоящим перед ним одноклассником.       Это правильно? Это неправильно! Он был убеждён в этом. Точнее, кто-то когда-то говорил, что подобное — аморально и отвратительно. И Адриан верил, потому что ему это всучили, его этому научили, он просто не знал, что в этом понятии может быть другое мнение. Они ведь оба парня! Так почему у Натаниэля могло возникнуть подобное желание? Унизить его? Поиздеваться?       Нет, он не умел этого делать, Адриан был убеждён. Но то не ослабляло недоверия с его стороны.       В любой другой момент он бы отказался, развернулся, ушёл, крикнув нечто неприличное и неподобающее его светлому образу на прощанье, но что-то удерживало его на месте. И это что-то — картина, стоящая на полу. Долгожданная, идеальная, самое лучшее, что могло быть в жизни Агреста. Он хотел этот портрет, он знал, что это верный путь к его мечте. Именно поэтому, наверное, громко сглотнув, внезапно выпрямился, сверху вниз глядя на парня.       — Хорошо, — нехотя сказал Адриан, еле как сдержав позыв скривиться.       — Хорошо? — Натаниэль выглядел удивлённым. — Ты согласен?       — Разве слово «хорошо» не подразумевает в себе согласие? — ответ получился более резким, чем ему хотелось, отчего он потупился, кашлянув и отведя взгляд в сторону. Стало не по себе. — Один раз, думаю, ничего страшного. Ведь так?       — Угу, — ответил художник, также опустив голову и раскрасневшись до самых кончиков ушей.       — И в щёку, как я подразумеваю, не получится?       Данное высказывание заставило Натаниэля вздрогнуть и активно затрясти головой, не зная, как ответить на поставленный вопрос. Хотя и не нужно было— Адриан понимал всё и без слов.       Сжав руки в кулаки, юный герой шагнул к художнику ближе, укладывая ладонь ему на плечо, чувствуя, как тело под ней содрогнулось от этого. Нат, привлечённый данным, поднял голову, исподлобья взглянув на Агреста, и тот сам невольно почувствовал, как мурашки прошлись у него по спине. Было неловко, отчего-то смущающе, а вокруг стояла такая дикая тишина, что в ушах попусту звенело.       Почему так тихо? Разве они так далеко от центра?       Натаниэль, будто бы испугавшись, крепко зажмурил глаза, а Адриан неловко сглотнул, пытаясь тем самым снять напряжение. Вздох, и он закрыл глаза, отпуская мысли, отпуская рассудок и возможные его попытки остановить это. Всё ради его Леди, всё ради его возлюбленной. Да и разве то было так омерзительно, как говорили остальные? Самое время проверить на собственном опыте.       Перебирая пальцами по плечу, — главное, спокойствие, — Адриан наклонился ниже, чувствуя чужое дыхание, еле ощутимое, словно мальчишка совсем не дышал; чувствуя, как тело под его ладонью мелко дрожало, боялось, ожидало того, что всё вот-вот оборвётся. Но тот не отступал — дошёл до конца, накрывая чужие губы своими, вначале невесомо, еле ощутимо, с опаской, словно его могло ударить током. Но, не заметив ничего опасного, напирая сильнее, замечая, что ему шли навстречу, разжимая крепко стиснутые зубы, размыкая челюсти, позволяя углубить поцелуй. И Адриан воспользовался этим, неуверенно, несколько неуклюже проникая языком в чужой рот.       Он никогда не отрицал, что не умел целоваться. Его практика — это тренировки в одиночестве, столь смехотворные, нелепые, постыдные; это фильмы, предназначенные больше для девчонок или сентиментальных дамочек. Адриан хотел быть лучшим, или хотя бы не самым никудышным в этом деле, не прибегая к посторонней помощи в виде каких-то посторонних девушек. Он хотел подарить свой первый поцелуй его любимой, доказывая тем самым, как сильно она ему дорога.       Но что теперь? Отказаться от этой мечты? И ради чего? Точнее, кого. Всё по той же причине.       Стоило Натаниэлю сжать ворот его рубашки пальцами, несильно дёрнув, Адриан разорвал поцелуй, отстраняясь сразу на два шага и прикрывая рот рукой. Недоумение и шок, до этого не приходящие к нему, отчего-то внезапно нахлынули холодной водой, и он задышал тяжело и прерывисто, невольно дотрагиваясь до собственных губ, проводя по ним кончиком языка и чувствуя странный привкус — будто бы мёд, сладковатый. Кажется, то был вкус краски. Медовая акварель.       Взглянув на стоящего напротив одноклассника, Агрест смутился — ровно так же, как и сам Натаниэль. Тот, казалось бы, полыхал точно яркий огонёк, прикрывая рот рукой, словно не веря в только что произошедшее. Но, придя в себя намного быстрее своего гостя, он взял портрет с полу, убрал его в пакет, спрятанный между столом и шкафом, и протянул его Адриану. В глаза не смотрел, просто не мог.       — Это всё, — сказал тогда Натаниэль. — Можешь забирать и уходить. Я больше не смею тебя здесь задерживать.       Агрест ничего не ответил — просто взял пакет и, коротко кивнув в знак благодарности, молча развернулся и направился к выходу. В молчании спустился вниз, обулся и вышел. Хозяин дома его не провожал, и оба понимали, что не стоило этого делать.       Только потом, пройдя несколько кварталов и, сам того не замечая, останавливаясь напротив собственного дома, Адриан будто бы пришёл в себя и прикрыл нижнюю часть лица свободной рукой, чувствуя, как то чуть ли не обжигало своим жаром его ладонь.       После этого они не общались, не перекинулись парой фраз, даже старались избегать взглядов друг друга. Адриан не понимал, почему ему так неловко, отчего эта ситуация его так смущала, но затем понял, что то было не совсем смущение — стыд, самый что ни на есть настоящий. Натаниэль не просто так попросил его это сделать, было ясно, что далеко не просто так. И от осознания этого становилось жутко, не по себе, странно и будто бы даже страшно.       Получалось, что он просто воспользовался тем, кто в него влюблён. Но не воспользовались ли они оба сложившейся в данном случае ситуацией, выводя малую выгоду? Точнее, кто-то малую, а кто-то — глобальную, полностью меняющую всё.       Адриан, проведя ладонями по лицу, пытаясь тем самым сбросить пелену сна, невольно обернулся назад, замечая знакомый рыжеволосый силуэт на последней парте, у самого окна. «Здесь лучше падает свет», — пояснил как-то Натаниэль с улыбкой на лице. Но сейчас он не улыбался — безразлично смотрел перед собой, отбивая ритм обратной стороной карандаша по папке с чистыми листами. Но стоило тому поднять взгляд, как Агрест быстро развернулся, делая вид, что не оборачивался вовсе.       То было не важно. Важен лишь завтрашний день — день, когда всё, наконец, изменится в его пользу.