Акварель

      Воодушевлённый и взволнованный подступающим днём, Адриан чувствовал себя куда лучше относительно вчерашнего состояния. Решив откинуть от себя те противно прилипающие чувства стыда и угрызения совести, проснулся утром он с новыми силами и желанием того, чтобы полдень наступил как можно скорее.       Была суббота, а это значило, что на учёбу идти не требовалось. Однако суббота не откладывала его привычные дела, и в десять часов Адриану следовало быть у репетитора по иностранным языкам. Идти к нему, сказать совсем уж честно, не хотелось, но юноша понимал, что так просто от этого не отвертится; сбежать в этот раз не удастся. Именно поэтому перед самым выходом он как следует упаковал подарок, повязав его красивой, красной лентой (в последнее время данный цвет до дикости ему нравился), и направился на улицу, в сторону машины, где его уже ожидал шофёр.       Но ничто в их и без того шумном Париже не могло пройти как по маслу.       Так уж вышло, что репетитора пришлось отложить. Точнее, какую-то часть занятий, и стоило часам пробить одиннадцать часов двадцать две минуты, — так уж вышло, что от скуки вселенской Адриан следил за тем, как стрелки однообразно наворачивали свои круги, раз за разом, всегда по одинаковому, — новости в небольшом, старом, как и хозяин этого двухэтажного домика, радиоприёмнике оповестили о том, что очередная беда настигла их город. А дальше по стандартной схеме — обмануть, что вышел в уборную, а самому удалиться через окно.       Свою роль героя-спасителя Агрест выполнял как никто другой хорошо. В образе Кота Нуара он чувствовал себя более уверенным и раскрепощённым, свободным и жизнерадостным, честным не только с окружающими — но и с самим собой. Будто бы заменяя себя, но вместе с тем оставаясь прежним — и его умения в фехтовании, и его ловкость, наточенная на множестве тренировках, к которым его принуждали. Как оказалось, далеко не зря, и теперь Адриан, а точнее, Кот Нуар был мастером своего дела, конкретнее — спасения города от очередной напасти их главного врага, Хищной Моли.       Прибытие на место происшествия принесло за собой не только живописную картину на разгромы, которые устроил очередной одержимый акумой человек, но и преждевременную встречу с девушкой в излишне ярком, пятнистом костюме — Ледибаг, как и предполагалось с самого начала, уже прибыла на помощь, пытаясь придумать, как им следует поступить без значительных разрушений в самом центре Парижа.       — Опаздываешь, Нуар, — подметила Ледибаг, замечая тёмную фигуру, мельтешащую где-то сбоку, на выступах крыши.       — Это просто вы пришли раньше времени, моя Леди, — в привычной для себя манере пролепетал Кот, невольно замечая, что сегодня, кажется, говорить ему было куда более сложнее, чем обычно. И будто бы сама девушка, сидящая напротив, была совсем иной, нежели раньше: буквально сияла, улыбалась, нервно перебирала пальцами по колену.       Одиннадцать сорок пять — через пятнадцать минут Маринетт Дюпэн-Чэн должна будет принимать гостей у себя.       Сообразив, что к чему, Адриан решил, что расправиться с акумой нужно как можно быстрее, чтобы каждый из них успел направиться по своим делам. Всё же, он сам планировал закончить с репетитором поскорее, дабы отправиться в ту небольшую, но весьма уютную и прославленную на весь Париж пекарню, где вручит подарок, где признается…       Адриан встряхнул головой. Не самое лучшее время для подобных размышлений.       Их новый противник был весьма несообразителен — хотя бы учесть то, что эта девчонка года, быть может, на два меньше самих героев, так ещё и её способности были весьма себе необычны и… нелепы. Нагоняя на всех тоску и депрессию, она постоянно кричала и кричала, порой оглушая, заставляя голове разболеться так неистово, что, казалось, она вот-вот взорвётся. Но решение проблемы было простым — заткнуть уши и продолжать бой в глухую.       Противник был повержен невероятно быстро, и уже через десять минут герои торжествовали, скрепив победу столь привычным для них ударом кулак о кулак. Но только Ледибаг развернулась, желая Коту удачного дня, как тот внезапно остановил её, окликнув. Было видно, что той не хотелось, но она встала на месте и повернулась в его сторону, одарив выжидающим, но не столь раздражённым, как это бывало обычно, взглядом.       — Можно мне задать тебе один вопрос, Ледибаг? — спросил Адриан, внезапно растеряв всю уверенность.       Зачем он предпринимал эти попытки? Зачем ему было знать что-то? Неуверенность. Она и страшная паранойя заставили юношу раскрыть рот, произнося слово за словом, не чувствуя той былой уверенности, что охватывала его до этого. Триумф, чувство трепета в самой груди — нет ничего, кроме противного комка волнения в самой глотке. Будто бы он на самом деле кот, и это всё назойливая шерсть.       Однако девушка, к великому удивлению, не махнула рукой: встала, решила, что хотя бы раз, но и можно выслушать её назойливого друга. День хороший! Да и разве не стоит дать тому выговориться? При учёте того, что сама Ледибаг подозревала, о чём тот хочет её спросить.       — Хорошо, — сказала она, чем и заставила удивиться Кота. — Один вопрос, Нуар.       — Он покажется весьма глупым и ненормальным, но я хочу, чтобы ты на него ответила, — Адриан вздохнул. — Тебе кто-нибудь… Есть человек, который бы тебе нравился?       Он был убеждён, что нет, как убеждён в том, что для Маринетт главное одно — её будущая карьера. Отличница и умница, прилежная дочь и ученица, она всегда была на виду, и именно из-за этого, пожалуй, Агрест знал о ней многое: что свободное время она проводит дома или рисуя в парке; что её лучшая подруга — Аля, и что только ей уделяет она своё время. Он был убеждён, что более глубоких контактов девушка ни с кем не имела, и что до любви ей настолько далеко, как и, как ему когда-то казалось, Адриану.       Он был убеждён, что она скажет то заветное «Нет» сейчас, чтобы сказать «Да» уже после. Но, к великому удивлению, нет, даже шоку юноши, всё пошло не по его плану.       — Нуар, ох… — Маринетт нахмурилась, собираясь с мыслями. Но после, улыбнувшись, продолжила: — Да. У меня есть человек, который мне нравится. Прости.       Она обвела взглядом округу и, сделав пару шагов в его сторону, посмотрела прямиком в удивлённо распахнутые глаза Кота, продолжая улыбаться.       — Я понимаю твои чувства — это видно в твоих глазах, — и тут Адриан опустил голову, скрывая внезапно накатившую на него злость, — но этот человек мне очень дорог, и я не готова опускать руки. Ты мой друг, Нуар. Лучший, — добавила она после секундной паузы, — и я не хочу портить это чем-то… Ну, ты понимаешь?       — Я понимаю. Прости, — Кот улыбнулся, точнее, постарался улыбнуться как можно более правдоподобно. — Это ты меня прости, я не должен был спрашивать нечто подобное. Глупость сморозил… Ну, тогда вопросов больше нет. Я пойду.       — Удачи, — Маринетт мягко кивнула ему и, отступив на шаг назад, развернулась, удаляясь по своим делам.       Ещё какое-то время Адриан смотрел ей вслед пустым взглядом, но затем, нахмурившись, со злостью оскалив клыки, и сам ушёл прочь с крыши, двигаясь… Он даже не знал, куда двигался: просто перепрыгивал с крыши на крышу, уносясь всё дальше и дальше и кусая губы, чтобы сдержать те противные чувства, что так неистово сжигали его изнутри.       Она влюблена! Влюблена, и теперь никто другой ей не нужен! Приди сегодня он к ней, вручи подарок, признайся — остался бы полным посмешищем, идиотом, отвергнутым и униженным на глазах других. Как же он глуп! Конечно, у такой, как Маринетт, непременно будет кто-то дорогой. Но только один вопрос, столько эгоистичный и неправильный, мучал его:       Почему этим «кто-то» не мог быть он?       Ему хотелось рвать и метать, хотелось разрушить весь этот мир к чертям собачьим, но понял, что нельзя так отчаиваться. Адриан должен держать себя в руках, ведь он — герой. А какой герой может быть таким размазнёй, таким нытиком, который ещё чуть-чуть, и точно станет одержим маленькой, но весьма назойливой акумой? С этой мыслью он остановил свой ход, усаживаясь на одном из многочисленных балконов однотипных домов и принимая свою нормальную форму, замечая, как изнеможённый Плагг спокойно дремлет у него в кармане.       «Глупо, — думал тогда Агрест, — всё слишком… глупо», — и в очередной раз усмехнулся. В который раз собственные поступки заводили его в тупик? Так вот что значит быть носителем проклятья, названого неудачей? Имея безграничную силу, кроме неё он не может принять нечто большее? Счастье? Любовь? Неужели для него то было самым недосягаемым чувством?       «Однозначно проклят», — пронеслось в голове юноши, и он взглянул вниз, себе под ноги. Второй этаж, а снизу твёрдый асфальт, по которому ходили люди и совершенно не замечали его, как не замечали мира вокруг себя. Лишь личные проблемы, которые намного важнее более прекрасного; того, что окружало их каждый день, вроде бы незначительно, но так ярко, и…       — Адриан? — послышался позади удивлённый голос, заставивший выйти того из мира бесполезных, по сути, размышлений.       Агрест развернулся, упираясь ладонью о перилла, и увидел перед собой, в паре шагов, у стеклянной двери, хорошо знакомую рыжую шевелюру и те самые испуганные, вроде бы, как всегда, глаза бирюзового цвета. И только теперь юноша понял, отчего дома были ему так знакомы — то был дом его скромного одноклассника, из которого не так давно он сбежал, подобно настоящему трусу.       А теперь сидел и чуть ли не слёзы лил из-за своей безысходности.       — Ты как сюда забрался? Да и… — Натаниэль вздрогнул, оглянувшись в сторону. — Впрочем, не важно. Лучше заходи, пока не настудил себе ничего.       Адриан не спорил — просто лениво перекинул ноги, ступая на твёрдую поверхность балкона, и прошествовал в столь знакомую, но не вызывающую былого восторга комнату. Красками пропах воздух, испачкались стены, а белая ткань так и валялась в углу, и хозяин комнаты, по всей видимости, даже не собирался её оттуда убирать ещё какое-то время. А может, вообще не собирался.       Присев на стул перед письменным столом, Адриан посмотрел перед собой, замечая, что в углу комнаты, за самым шкафом, спрятано множество мольбертов и белых листов, по всей видимости изрисованных, но хорошо скрытых от чужих глаз. Сам же хозяин встал у двери балкона, не сводя своего пристального взгляда с гостя, ожидая, когда тот что-нибудь скажет. Только тот молчал и лишь минуты через две, будто бы внезапно очнувшись, вздрогнул, поворачиваясь в его сторону.       — Может, чаю? Раз уж я сюда вернулся, — внезапно проговорил Адриан, не смущаясь своей наглости. Да и Натаниэль, кажется, за наглость это не счёл: отчего-то смутился и, быстро кивнув, удалился на какое-то время из комнаты.       Вернулся тот уже с одной дымящейся чашкой, обнаружив, что Агрест так и не сдвинулся со своего места, будто бы замерев так, не в силах пошевелиться. Поставил перед ним, на стол, чашку, а сам отошёл на пару шагов назад, присаживаясь на кровать. И долго-долго молчали, глядя кто куда: в рисунки, выведенные на стенах; на гостя, отчего-то так сильно тревожащего своим состоянием.       В конце концов, Натаниэль не выдержал.       — Что-то случилось, Адриан? — спросил рыжий, привлекая к себе внимание.       — О чём ты? — переспросил тот.       — Ты выглядишь… неважно, — пояснил мальчишка. — Может, тебя что-то тревожит? Расскажи! Я могу выслушать.       — Нет, прости, у меня всё в порядке.       За что он извинился? Сам толком не понял. Но вновь умолк, взяв в руки горячую чашку и чувствуя, как те мгновенно согрелись. Адриан и не заметил, что ладони его были ледяными, и только сейчас понял, что даже ноги, хоть и в кроссовках, но также заметно озябли.       Словно весь мир покрыла тонкая корка льда.       Горячий напиток согревал, а тишина, воцарившаяся в помещении, давила не только на слух, но, будто бы, и на всё тело. Адриан чувствовал, как тонул, как вновь погружался в мысли о том, что теперь все его усилия были напрасными. И всё, как всегда, выходило не по его плану. Буквально отвергнутый, сломленный, неужели ему теперь совершенно некуда податься?       Но тут взгляд встретился с Натаниэлем, и в голове Адриана что-то щёлкнуло, переключилось, загорелась идея. Возможно, не самая лучшая, но являющаяся спасительным кругом в океане самобичевания, в котором так спешно тонул юноша.       — Натаниэль?       — Что? — спросил тот, вмиг воодушевившись. Художник было подумал, что он готов ему открыться, рассказать о том, что так сильно его тревожило, но…        Но только последующая фраза, наверное, удивила и самого Агреста. Правда, не сразу.       — Давай встречаться, — сказал тогда Адриан, взглянув прямиком в глаза Натаниэля, который от данного предложения даже вытянулся в лице.       — Ч… чего? — тихо, почти шепотом переспросил мальчишка, не понимая, видимо, о чём зашла речь.       — Я ведь тебе нравлюсь? — не то вопросом, не то утверждением ответил Агрест, но, так или иначе, собеседник кивнул ему, смущённо опуская голову. — Тогда, разве это проблема?       — Это не проблема, но!.. Всё так… Внезапно… — и он резко выпрямился, упираясь руками в колени и сжимая их до побеления костяшек. — Но Маринетт! Разве не для неё ты делал этот подарок? Она ведь тебе нравится!       — Маринетт, она… — он запнулся. — Нет, Маринетт просто… Я хотел сделать ей подарок, как по-настоящему талантливому человеку. Мне просто хотелось сделать это, дабы показать, как здорово у неё получается проделывать свою работу модельера. Не больше, не меньше…       Он умолк, задумываясь. И будто бы стало всё равно — на Маринетт, на картину, на тех акум, шныряющих по городу. На тот момент Адриану казалось, что единственное спасение — сделать что-то. И самым лучшим решением на тот момент оказался наивный и хрупкий душой Натаниэль, так удачно, если смотреть правде в глаза, попавшем под руку.       С этими сверкающими не то от слёз, не то от радости глазами и подрагивающими губами, которые хотели, возможно, растянуться в улыбке, но не могли из-за всем известного смущения.       — Ну так что? — вновь подал голос Агрест, поднимаясь с места и, делая пару шагов в сторону художника, вставая напротив его. — Или ты против?       — Я не… — он отвёл взгляд в сторону, но, сглотнув, посмотрел в глаза Адриана. — Я не против.       И, казалось, та его улыбка оборвала последнее, что могло ещё хоть как-то держаться на душе у юного героя.