День, когда клоуны плакали

Те три месяца, что я провёл в Англии, я мог бы озаглавить кратким «помешательство», если бы все это закончилось с моим возвращением в Париж. Но оно не закончилось. Вообще все то, что происходило во второй половине девяностого года временами кажется мне одной затянувшейся ошибкой, но я не привык корить себя за прошлое. Я вообще смею полгать, что все, так или иначе происходившее со мной, имеет под собой какую-то высшую причину, что все это, хорошее или плохое, было необходимо мне для того, чтобы я стал тем, кем являюсь. Как по мне, эта философия в той или иной степени применима к каждому, кто топчет эту землю. Я не считаю себя приверженцем какой-либо религии, но также не считаю себя и атеистом — как и всегда, я что-то между, что-то другое. Я хочу верить, что все моё существование не бесцельно, но имеет под собой какое-то основание. В любом случае, что было, то было, и ранним утром второго октября я вернулся в свою парижскую квартиру вместе с Вайолет Дейвидсон. Думаю, мы были правда влюблены, были неприлично молоды и, зная что эти отношения бредовы и вряд ли приведут к чему-то более серьёзному, обезумевшими друг от друга. Она знала и я знал, что ей скорее рано, чем поздно придётся вернутся в Бостон, и мы знали, что я навряд ли последую за ней. В Париже у меня была учеба в потрясающем университете, здесь же были мои друзья и вся моя жизнь. Ей в Париже было нечего делать, а туристические поездки всегда заканчиваются. Но тогда я старался не думать об этом. Человеку вообще свойственно отбрасывать неугодные ему мысли, прятать их под замок и откладывать в ящик, чтобы потом они свалились на него всей своей неподъёмной тушей неожиданно, без всякого предупреждения. Я знал и об этом, но легкомысленно решил, что хочу жить моментами. Чарли встретил меня с улыбкой. Как будто оправившейся от затяжной болезни, он крепко обнял меня и признался, что скучал. — Знаешь, это будто жить с ампутированной конечностью, — сказал он. — Раньше я думал, что это привилегия исключительно для романов, но оказалось, что все встречается и в жизни. — Романы и литература вообще вторичны, — заметил я, — ведь они не смогут существовать в отрыве от течения жизни, что бы не писал в своих эссе Уальд. — Верно, — согласился Баккет. — Рассказывай. И я рассказал. Рассказал о встрече с Вайолет, рассказал о многочисленных поездках и почти законченной рукописи, рассказал об английских пейзажах и паре довольно неловких историй, а он слушал, смакуя сигарету, и иногда кивал, как мне казалось, не моему рассказу, а чему-то глубоко в своих мыслях. — Значит, Стеф снова влюблён? — скептично ухмыльнулся Баккет, стоило мне закончить. — Что ж, надеюсь, на этот раз все будет безболезненно и серьёзнее. Я поспешил заверить его, что это безумно серьезно, но вряд ли сможет быть безболезненным. — Да, — наконец кивнул он, — любовь и легкость редко совместимые вещи.

***

Первые пару недель прошли сумбурно. Я встречался с теми многочисленными знакомыми, по которым скучал или которые скучали по мне, пробовал учиться и привыкал к жизни с другим человеком. Избавиться от ощущения, что Вайолет — чужой, инородный предмет в моем личном пространстве удалось с трудом. Мне страшно и потрясающе было просыпаться с кем-то, трудно было открывать глаза по утрам. Но, не смотря на такие мелочи, я был счастлив. Судьбоносная для меня встреча произошла, когда в Париж вдруг неожиданно пришло «l'été indien». Это произошло в середине месяца — город захватило буйством красок, а я все чаще стал обедать где-нибудь на открытых верандах, повсюду таская с собой свои записи. Вечерами мы часто гуляли в Люксембургском саду, а после шли пить к Чарли на Рю дю Бак. Он, к моему восторгу, отнёсся к Вайолет вполне терпимо, они нашли общие темы для разговоров и подолгу беседовали о чем-то, спрятавшись от меня на кухне. Я не спрашивал Чарли о той части его жизни, которая была надёжна скрыта от окружающих, а он не спешил со мной ею делиться. Мы умело обходили эту тему в своих разговорах и меня не оставляло чувство, что он что-то от меня скрывает. Но я был настолько опьянен вдруг свалившейся на меня любовью, что не придавал этому значения. Шестнадцатого числа, во вторник, я сидел в безымянном ресторанчике на бульваре Монпарнас и ждал Фила. Мне было скучно, финал моей книги никак не шёл, а Вайолет до выходных уехала к друзьям в Бордо. Я не прятался от холодного октябрьского солнца и дочитывал последние страницы «Слов». С трепетным ужасом я находил в написанных строчках себя. — Здесь не занято? — спросили по-английски. Я заставил себя оторваться и поднял глаза на говорившего. Им оказался мужчина средних лет, ничем не выделяющийся, худой и с огромным носом на осунувшимся лице. — Нет, не занято, — отозвался я. — Я жду здесь своего друга и, как только он придёт, сразу же уйду. — Тогда вы будите не против, если я присяду? — Пожалуйста. Мужчина сел, подозвал официанта, а я вновь углубился в чтение. Прошло почти десять минут, Фил безнадёжно опаздывал, а я начинал злиться. — Вы местный? — наконец спросил мужчина, не удержавшись от соблазна завязать разговор. — Почти — я здесь живу, но детство провёл в Бостоне. Глаза мужчины загорелись, как загораются глаза, когда далеко от дома ты встречаешь кого-то, кто в определенной момент ходил по твоим родным улицам и дышал тем же воздухом. — Неужели? Это совсем недалеко от моего дома, — воскликнул он. — Артур Вайс, рад знакомству, — он протянул мне жилистую руку человека, никогда не знавшего тяжелого труда, и я с искренним удовольствием её пожал. — Взаимно, — улыбнулся я, — Стефан Янг к вашим услугам. — Вы, наверное, работаете здесь? — Учусь. — О, и на кого же? — Факультет французского языка и литературы, — сказал я и сделал паузу. — Но, говоря по правде, я думаю посвятить всю жизнь писательству, — заговорщицким тоном признался я, в глубине души надеясь, что со стороны не выгляжу безумцем с сумасшедшими глазами. Артур Вайс бросил на меня удивленный взгляд и я даже подумал, что сейчас он рассмеется, но принесли мой кофе и его обед и ничего не произошло. — О чем же вы хотите писать? — Я уже пишу. — Много пишите? — Достаточно. Артур снова посмотрел на меня взглядом скупщика, когда тот видит особо редкую вещицу, ценности которой не понимает никто, кроме него. — О чем, если не секрет? — наконец спросил он, перестав сверлить меня взглядом и вернув своё внимание обеду. — У меня с собой черновики, — ответил я, — если вам интересно, то можете взглянуть. — Интересно, — согласился он. — Давайте сюда ваши черновики. Он покончил с едой и, пока ждал кофе, принялся листать стопку аккуратно напечатанных листов, которые, я надеялся, в последствии имели все шансы стать моей первой книгой. — Любите Сартра? — И не только его. — Оно и заметно. Что ж, — он вернул мне моё сокровище и улыбнулся, — вполне неплохо. Я скривился. Когда так говорят, обычно ничего не имеют в виду. Если ваша рукопись способна вызвать только такой ничтожный оклик, знайте — вы не в силах заинтересовать потенциального читателя или издателя. Я считаю себя противником полутонов, да, но все же понимаю, что отклик, который вызывает книга, не обязан являться резко-негативным или положительным, но обязан быть. И в эти рамки кратко-пренебрежительное «вполне неплохо» совсем не укладывается. Я чувствовал себя уязвлённым в самом важном — в своем таланте, — и мой новый знакомый резко мне разонравился. Видимо, все эмоции как и всегда отобразились на моем лице, потому что Вайс понимающе улыбнулся. — Ну что вы, я не хотел вас оскорбить, — примирительно сказал он, — напротив, у меня в Нью-Йорке есть собственное издат… Договорить ему не дали — Фил никогда не умел появляться вовремя. — Стеф, прости! — затараторил он, врываясь в наш спокойный разговор. — Прости, но я был занят. — Прошу меня извинить, — улыбнулся я Артуру и поднялся, — был рад знакомству. Фил шепнул мне, что будет ждать снаружи и пока покурит. Я отсчитал деньги за свой ланч и уже собирался уходить, как Вайс остановил меня, придержав за рукав. — Я не договорил, — объяснил он. — Возьмите, — сказал он, протягивая мне белый прямоугольник, — это моя визитка, там адрес и телефон. Возможно, вам будет интересно. — Издательство? — удивленно спросил я, вчитываясь в аккуратные вензеля букв. — Именно, — кивнул Артур. — Оно маленькое, но, думаю, начинающему и весьма талантливому писателю самое то. Отошлите вашу рукопись, а лучше приезжайте сами. Я буду ждать. Подавив в себе неуместный порыв броситься ему на шею, я, пребывая в полнейшем смятении, смущенно улыбнулся и подал ему руку на прощанье. — Спасибо, — только и смог выдавить я. — Благодарности будете говорить потом, — ухмыльнулся Вайс и отвернулся. Я как неприкаянный помялся на месте ещё немного, но, восполнив о Филе, который должен был ждать снаружи, все-таки ушёл. Я уговаривал себя не оборачиваться, но не удержался — Артур Вайс читал непонятно откуда взявшуюся газету и курил.

***

Фил, кажется, обрадовался больше меня, хотя это было невозможно физически. Он заявил, что раз теперь у нас есть весомый повод, то идти нужно не во второсортный паб, а к Хемингуэю и обязательно позвать Чарли. Я был склонен с ним согласиться — сейчас мне даже не претил его взрывной характер и энергия, бьющая через край. — Просто замечательно, — улыбнулся Чарли, услышав причину нашего веселья. — Да, конечно же я хочу пойти с вами, идиоты! Мы вышли на улицу, смеясь, но меня не отпускало ощущение, что на самом деле Чарли безнадёжно погряз в своей осенней хандре и ему ни до чего нет дела. Я знал его как облупленного, а потому и не ожидал иного, но моё счастье это все же поубавило. Мы доехали до Тюильри на метро, потому что тащиться пешком было лень, и засели в нашем любимом месте. Фил позвал некоторых из старых знакомых, даже Мэтта и Лу, и мы все заказали виски. С удивлением я обнаружил, что не был здесь год — с той самой злосчастной истории с Розой Клеман. Заканчивался октябрь тысяча девятьсот девяностого года, и я вдруг ощутил подступающий приступ паники и волну подлинного отчаяния. Мне стало душно, тоскливо на душе и просто плохо. Появилось твёрдая уверенность в том, что также пройдёт и следующий октябрь, и послеследующий, и даже октябрь тысяча девятьсот девяносто восьмого, (если, конечно, я доживу). И, приводя все это в божеский вид сейчас, почти девять лет спустя, я понимаю, что отчасти мои опасения подтвердились — я и правда упустил слишком многое. Я оглянулся по сторонам — все уже напились хотя бы немного, за окном стемнело. Я, никем не замеченный, выбрался из-за стола и прошмыгнул к выходу. Закурив, я вдруг понял, что не знаю, куда мне идти. У меня была пустая квартира, которая сейчас стала казаться мертвой и чужой, была и квартира на Рю дю Бак, но Чарли сейчас был внутри со всеми. Оказалось, что реальна лишь та улица, на которой я стоял, реальны фонарные столбы и брусчатка, все остальное же ощущалось нарисованным и призрачным. Даже девушка на противоположной стороне улицы (на ней был розовый твидовый костюм) вдруг показалась мне реальнее, чем мой лучший друг. От таких мыслей (сейчас я смел полагать, что большая часть вины все-таки лежит на алкоголе) разболелась голова. Дрожащими руками я закурил вторую сигарету от первой. Я начал замерзать и понял, что выскочил без пальто, в одной рубашке. Но этого было мало, чтобы воззвать к моему благоразумию, и я стоял, обхватив себя руками и продолжая терзать свой бедный разум. Спустя даже двадцати лет жизни я не мог признать то, что все люди (и я в том числе) меняются не каждый год, а каждое мгновение. Просто заметить разницу легче, сравнивая прошлый год с нынешним, а не настоящую минуту с только что минувшей. — У тебя есть зажигалка? — раздался рядом тихий голос Чарли, и я, не оглядываясь, протянул ему красную bic. — Ты хандришь, — заметил он, впрочем, кажется даже не обращаясь ко мне, а скорее в пустоту улицы. — Есть с кого брать пример, — хмыкнул я. Чарли оставил мою шпильку без ответа. Мы замолчали. — Мы ведь всегда будем? — спросил я в такт своим мыслям. — Будем, — согласился Чарли, — обязательно будем. Вдвоём против всего мира, верно? — Верно, — кивнул я. — Знаешь, не замечал за тобой таких высокопарных речей. Чарли поперхнулся дымом и расхохотался. — Ну, всегда надо же с чего-то начинать? — отсмеявшись, добавил он. И я хотел с ним согласиться. Мне сделалось легче дышать, но чувство тоски по чему-то ещё не ушедшему, но стремительно уходящему не покидало меня. Мне хотелось верить в слова Чарли, но правда в том, что высокопарные фразы и обещания редко сбываются. У Бога, кем бы он ни был, всегда было дурное чувство юмора.