у тебя рейс, у меня пары;

Семейные сборища никогда не нравились Мэтту. Вообще никогда. Семья большая, людей много, некоторые не особо знакомы - какая-то троюродная тетя по линии брата его дедушки - что? - неизвестные братья и сестры, двоюродные и такдалееюродные; семья большая и шумная. Мэтт, если сравнивать его с толпой, маленький и тихий любитель спокойствия. Он предпочитает быть в кругу семьи-семьи, в которую входят сестры, брат и родители, но никак не эта...орава. Мэтт никогда не любил эти сборища. Шум, гам, глупые споры, неадекватное веселье и ссоры, разумеется, куда же без них. Ссоры он не любил еще больше, будучи человеком неконфликтным и чуть более, чем спокойным. Но даже его умудрялись вовлекать. Вся эта орава собиралась в доме его старшего брата, Джоша, ведь именно у него был самый большой дом. Хотя бы по той причине, что с ним жили его жена с сыном, да и частенько заезжали родственники жены. Испанцы. Их тоже много. И сейчас они тоже здесь. Разумеется, пришлось покупать дом побольше - жена любила свободу, они оба любили больших собак, потом появился сын, Джошу нужен был личный кабинет, жене - зимний сад. Благо, достаток позволял взять эту махину. Хотя, в общем-то, изначально не планировалось, что все семейство будет собираться тут, но в итоге вышло как-то так. Джош был гостеприимным, Анхела - любвеобильной, милой и общительной. Он просто не мог отказать своей улыбчивый жене. Гостям в доме было уютно, царила приятная и немного безумная атмосфера, даже яблоку было негде упасть. С ним постоянно кто-то здоровался, кто-то что-то спрашивал ("Как у тебя дела?", "Нашел уже небось себе невесту?", "Что же приехал без жены?", "А детишки когда?"), кто-то дергал и трогал, поэтому Нейман чувствовал себя чуть более, чем неуютно. Но, мм, бежать было некуда, - Джош обидится, если его младший брат беспринципно (да даже принципно) свалит, оставив семью. Так же нельзя! Можно, вообще-то. Особенно, если большая часть этой семьи, не в обиду Нейману-старшему, толком и не является семьей самому Мэтту, - это родственники его, Джоша, жены, у них есть кровное родство. Которое, правда, отображалось только в одном человеке, и его здесь почему-то не было. "Пути" Хольтов и Нейманов сходились как раз в нем, этот "он" - сын Анхелы и Джоша, только по нему и могли приписывать какое-либо родство. Его он считал своим родным человеком, да, ну, еще может быть Анхел, но не больше. Вся эта толпа, разнообразные дядюшки Антонио и тетушки Джоанны, были совершенно чужими людьми, к которым он никогда, слышите, никогда не сможет привыкнуть; да, неплохие люди, да, родственники жены брата, на этом все "да" заканчивались. Мэтт вздыхает, уворачивается от рук очередной какой-то там тетушки/сестры/бабушки/черт/ее/знает и поспешно ретируется, на ходу сказав Хеле: "Выйду проветриться"; та лишь понимающе кивает и вымученно улыбается. Видимо, она сама не шибко-то рада такой толпе, потому что сегодня утром она сетовала на тему вечернего балагана и шумихи и "почему бы нам не провести этот день в тишине, с самыми близкими?" Джош считал, что вся родня - самые близкие. Анхела же считала, что им уже не по двадцать лет, чтоб устраивать что-то, и не по шестьдесят, чтоб созывать всех на великие семейные праздники. И Мэтт был с ней совершенно согласен, задорно кивал на фоне, но...даже вдвоем они не смогли ничего сделать против упертости Неймана-старшего, не просто так рожденного под знаком овнов. В такие моменты хочется верить в гороскопы. Небо на улице было пастельно-нежным, заляпанным мягкими цветами: голубой, оранжевый, песочно-желтый и мягкий красный сливались в одну картину, и горизонт напоминал полотно талантливого художника, написанное маслом. Солнечный блин укатывается за дома, стоящие в отдалении, и вечер уже заявляет свои права - холодает, темнеет, становится тише. Нейман накидывает на плечи пиджак и прикрывает балконную дверь, в которую только вошел, отгораживая себя от шума-гама. В этой части дома никого толком и не было, все находились в огромной гостиной, им делать в спальнях и зимнем саду было нечего. А это как раз спальная часть, отдаленная от общей. Мужчина вздыхает - холодный воздух успокаивает - и опирается на перила, прикрывает глаза, дышит глубоко и размеренно. Это началось достаточно...давно? Да, чуть более чем, ему кажется, что прошло больше трех лет, хотя, на самом-то деле, недавно миновал второй. Но это не мало. Это, наверное, самое длительное, что у него было, если не считать университетское время. Но там все было не так. Он ощущает, как теплые руки скользят по спине, ведут вверх, к крыльям лопаток, ласкают через одежду совершенно целомудренно, но интимно, - по рукам Мэтта бегут мурашки, сам он заметно расслабляется; руки переходят вперед, к груди, обхватывают поперек и крепко обнимают. Следом он чувствует, как губы оставляют за ухом поцелуй, как зубами сжимают короткие волоски на шее, слегка тянут, игриво и мягко, и довольно ворчат. Да, там было все не так. Он не ощущал того, что ощущал сейчас - ту остроту, накал страстей; тягучую, почти болезненную нежность, которая граничит с осознанием совершения греха. Мэтт не был верующим, никогда не обращался к Богу, не задавался вопросами, типа, есть ли он, следит ли он за нами. Мэтт никогда не носил крестика, никогда не крестился перед иконой, никогда не ходил в воскресенье в церковь. Хотя, нет, был один единственный раз, когда мать упросила сходить с ней, чисто для приличия. Он тогда заснул, сжавшись на скамейке в клубочек, и не просыпался до самого конца. Мать была недовольна. Это инцест. Грязный, грубый инцест, порочный, и никто никогда не сможет отмолить этот грех. Нейман это понимал и, кажется, думал об этом слишком часто. Думал об этом, когда ему на плечи закидывали ноги, когда он целовал колени, прикусывал кожу, гладил икры и бедра, разминал чужую ступню, вырывая из груди стоны, тихие и легкие. Думал об этом, когда слизывал соленый пот с чужой спины, когда ощущал своим телом жар другого, его тела, когда прижимал к себе ближе, увеличивая площадь соприкосновения кожи, когда нельзя было понять, где чья конечность. Думал об этом, когда вбивался в его тело ритмичными толчками, долго трахал, кусал, зарывался пальцами в короткие волосы, заставляя откинуть голову назад, открыть и подставить шею, красно-синюю от укусов и засосов. И не сказать, что ему было стыдно... Нет, ему было весьма и весьма комфортно, пусть и приходилось скрываться от всей семьи, потому что они навряд ли бы оценили. Особенно Джош, брат Мэтта, его отец, человек не то, что тяжелый - неподъемный, он относился ко всем этим "извращениям" (вписывая сюда и полигамию, и гомосексуализм, и любые секс-игрушки) с отвращением, считая, что заниматься подобным могут только шлюхи. Поэтому с сыном у него были отвратительные отношения. Тиме было 25, он был молод, по-испански горяч, имел шальной взгляд зелено-серых глаз с крапинками изумруда, долговязое, жилистое тело, украшенное мультяшными татуировками; в его улыбке не хватало одного зуба - клыка, выбитого давно, он отказывался его вставлять, а в кармане у него всегда был косяк. Он не считался со мнением отца, потому что тот не считался с его мнением; он уважал мать, которая отстаивала свободу сына; он любил дядю, который любил его так, как не любил никто. Он любил в нем все: сталь характера, грубость жестов, тепло улыбки, нежность карих глаз и хриплый смех; он любил, когда тот отпускал бороду - она кололась и щекотала, да и Мэтт сразу в разы больше напоминал кота. - Дядя Мэтт, - насмешливо тянет он; голос у него специфичный, высокий, но с хрипотцой, чем-то напоминает ломающиеся голоса мальчишек, - Я скучал. Нейман хмыкает и кладет свою руку поверх чужих, сжимает кисть Тимы, гладит большим пальцем по ребру ладони и чуть поворачивается, чтоб краем глаза видеть племянника. И тот, уловив момент, мажет губами по его скуле, довольно посмеивается и налегает сверху всем своим весом. Мэтт разворачивается, Янко едва ли не падает из-за этого, но его вовремя подхватывают - обвивают руками за пояс, тянут к себе, вжимают. - Никогда, - Мэтт шепчет ему прямо в рот, дыхание горячее, губы - немного шершавые, - Никогда не называй меня так. Испанец смеется, тихо и хитро, довольный оказанным вниманием. - Хорошо, Мэтт. Но его слова тонут в поцелуе, заплетаются в чужом языке, вертятся на нем, глушатся губами; Тиме кажется, что он прямо тут умрет от всех переполняющих чувств, умрет от жара и той нежности, что захлестывала с головой, но вместо этого он только обхватывает лицо Неймана ладонями, притягивает ближе и максимально углубляет поцелуй, прикрывая глаза. И он точно знает - ему плевать на все. На запреты, на неодобрение, на все возможные последствия, если связь станет известной. И чуть позже, уже в спальне, он вновь смеется, хрипло, горячий, влажный и обнаженный. Он смеется, когда шероховатые, но нежные ладони гладят ребра и грудь, когда губы и язык чертят на коже дорожки, оставляя поблескивающий из-за единственного маленького источника света след, когда зубы цепляют кожу, когда ее втягивают, и там уже виднеется краснеющий след с точками лопнувших капилляров. Тима смеется и стонет, выгибается на встречу, податливый, и шало улыбается Мэтту, неотрывно на него смотрящему; в его глазах - раскаленная сталь, звериное желание и интерес, глубокий и неутихающий. Он движется быстро и сильно, вколачивает любовника в постель, сжимает сильными пальцами бедра (чуть позже там будут пятна синяков) и жарко целует, вылизывает чужой рот, кусается, показывает свое место и свое право. В огромном доме целая куча людей, кто-то, кажется, спит в соседней комнате, о стену которой мелко стучит кровать, кто-то шастает по коридорам в поисках кухни или уборной, кто-то еще сидит в гостиной и пьет. Тима смеется, стонет и кусает ладонь Неймана, что зажимает ему рот, потому что слишком громкий и откровенный. Это хорошо, но не сейчас. Сейчас хорошо другое: близость; бегущий по спине холодок из-за того, что кто угодно может заглянуть в незапертую комнату и спалить их; ощущение приближающегося оргазма и тепло чужого тела. Мэтт убирает ладонь, заменяя ее своими губами. Громкий стон тонет в поцелуе, испанец напрягается, с силой обхватывает Неймана за плечи, сжимает ноги на его талии, прижимаясь к копчику пятками. И стонет, протяжно и низко. И чувствует, как кончает любовник - делает последний толчок, входит на всю длину и кончает вовнутрь, мелко подрагивая. Жар семени ощущается каждой клеткой тела. - Дядя Мэтт. - Никогда не... - Люблю тебя. И с какой-то несвойственной нежностью утыкается носом в щеку Неймана, заалев скулами. Мэтт вздыхает - кажется, действительно счастливо - и крепко обнимает его, ерошит волосы, целует в лоб и впервые не думает о том, о чем думал слишком часто.