у тебя рейс, у меня пары;

Время шло к полуночи. Солнце давно спряталось, устав от этого говна, позволяя себе отдохнуть хоть пару часиков, до рассвета. Тима понимающе хмыкает и цепляется за балку, подтягиваясь, ощущая напряг в разленившихся мышцах. Окей, отсутствие периодической физической нагрузки, которая была у него в той, городской жизни, здорово сказывается; наверное, именно по этой причине он решил лезть через дыру в корпусе, а не заходить...через другую дыру, ладно, через ту, где попасть проще. Острые края "входа" едва царапают плечи, а нутро самолета встречает его густой тишиной, рвущейся только стандартными для этого места звуками природы - птички ночные кричат, гиены ржут, обезьянки сношаются, рыбы молчат. Ночной остров выигрывает в номинации "лучшая романтическая обстановка века", просто десять из десяти. Испанец грустно вздыхает и убирает фигурку, решив, что слышать этого не хочет. "- О, Майк, да, да, сделай это!" Это эхом разносится по округе, но вскоре замолкает, превращаясь в привычные визги обезьян. Спасибо, что фигурка быстро перестает действовать. В кабине пилота уютно и обустроенно - видно, что тут частенько бывает кто-то, заботящийся о комфорте и мало-мальском уединении. Достаточно чисто, прибрано, нет никакого стекла и мусора, два кресла - одно со спинкой, другое, увы, нет - надежно закреплены. Из лобового окна, теперь уже просто отверстия, открывался прекрасный вид на джунгли, а сама оболочка блокировала большую часть звуков. В углу была свалена куча тонких одеял и пледов, накрывавших внушительный слой листвы - испанец нередко коротал тут ночи, желая поторчать в одиночестве; в другом углу стояли рюкзаки, один из которых принадлежал самому Тиме, а другие были просто найдены и не отданы по причине ненужности. В основном там, что не очень удивительно, были алкоголь и сигареты, заботливо припасенные и аккуратно уложенные, чтоб не дай Аллах не разбилось что-то. Благо, сюда мало кто ходил - далеко и небезопасно, да и, если приходили, ничего не замечали, он все талантливо ныкал, когда собирался уходить. Недаром барыга. Эррера крайне любил это место. Особенно, наверное, вид. Джунгли, небо, звезды, обезьяны сношаются... - Да вы охуели! - закричал он, сжимая в руках фигурку, уже не в силах терпеть. - А тебе что, завидно?! - мартыхан попался не из простых. Эти слова попали Тиме в самое кокоро. - Вообще-то у нас порядочное общество, а ты творишь беспредел! Разврат! Хоть бы постеснялся! Он ведет беседу с обезьяной, которая спаривается с другой. Докатились. - Нарушение частной собственности, это моя территория, я тут еще до тебя был! Тебе метки показать?! - какие-то слишком умные обезьяны пошли, черт. Сожительство с людьми делает именно их, приматов, одними из самых опасных противников. Скоро они, небось, бунт против человеков устроят. Да уж. Василию, мявшему лапками свою импровизированную постель - сваленную кучу ткани на полке, - такой ответ не понравился: он спрыгнул с полки и в два прыжка оказался на морде самолета, грозно зашипев на "противника". Обезьян зашипел в ответ. Его партнерша продолжила кричать что-то типа "о да Майк да Майк". Тиме стало неловко. Он прослушил почти весь разговор товарища с приматом, очухавшись только под конец. - Я позову своего адвоката! И вообще, мамку твою е... И Браво спрятал фигурку, побоявшись за свое моральное здоровье. Обезьян, еще немного пошипев на Василия, отсношался (?) сношаться в другое место, собственно, не прекращая сношаться. Прекрасно. Янко любил это место. Тихо, уютно, красиво, да и вид замечательный - джунгли, небо, звезды. Никаких обезьян. Он удовлетворенно выдохнул, погладив Васю по голове, и закурил, прикрыв глаза. Сладкий аромат легкой дури пьянил и слегка горчил на языке, нежно царапая горло; запахло ладаном, медом, полынью и скошенной травой. Василий вернулся на полку, помял постель лапками и улегся, свернувшись калачиком, как кот. Парень задумчиво постучал пальцем по ремню - спизженному - и выпустил клуб дыма изо рта. Он очень любил это место. Никого вокруг, комфортно, можно побыть наедине с собой. И вид, да, безусловно, замечательный. Иногда Нейман смотрел на самолет так, словно перед ним лежала не куча искореженного металла, а бездыханное тело лучшего друга; он смотрел на самолет так, словно был готов расплакаться от одного только вида обуглившегося фюзеляжа и остатков взорвавшейся после не самой мягкой посадки турбины. Он смотрел на самолет так, словно между ними двумя была какая-то неизвестная прочим связь. Никакой связи, конечно, не было. Ни до полета, ни во время, ни уж тем более после. Просто Мэтт внезапно для себя ощутил что-то сродни инстинкту, очень стереотипному, но тем не менее вполне реальному - не способность "оставить красивую тачку в беде". Лайнер был "красивой тачкой", такой, какой у самого Чарли в общем-то никогда не было, а теперь едва ли будет вообще; джунгли были "бедой", - даже хуже, катастрофой. Чарли мог бы стоять так долго: вглядываться в темноту, освещенную лишь яркой луной да парой миллионов звезд, смотреть на ободранный корпус, мятую сталь, выгоревшую краску и пепел под ногами, давно поросший травой, - вот только сегодня он был здесь не за этим. У пилота была миссия. Достаточно важная, чтобы идти сквозь джунгли под покровом ночи, освещая путь одним лишь самодельным факелом, коих в лагере навертели из тряпок вагон и маленькую тележку. Пассажирам явно везло - были среди них, конечно, совсем "бестолковые" с точки зрения умений выживания, но были и рукастые. Одним из таких - рукастых - был Тима. Именно по его душу и тащился брюнет к лайнеру. Нейман не собирался никого убивать, хотя судя по его выражению лица - спокойному с оттенком воинственности, - он был готов к любым неожиданностям. Да и дело было не то, чтобы серьезное, скорее уж просто принципиальное. Чарли не любил смотреть на других людей, потому что те в ответ начинали смотреть на него - этого он тоже не любил. Но взгляд сам цеплялся за примечательные мелочи, иногда вызывающие определенный и вполне логичный интерес. Одной из таких мелочей стала бляшка - подозрительно знакомая часть куда-то пропавшего ремня. И все бы ничего, но ремень этот висел на поясе Эрреры, что добавляло происходящему красок, и подозрительности в том числе. Изучить ремень представлялось возможным лишь двумя способами: снять и осмотреть, что было немного - самую малость - совсем не тактично, и бросать неловкие взгляды. Нейман предпочел второй вариант, отчего-то уверенный в том, что первый - чересчур неловкий; в действительности же все было с точностью до наоборот. Пара неосторожных взглядов, и вот по пещере ползут нелицеприятные и ложные слухи. И все же, в самом скором времени, пилот убедился, что не только пряжка, но и весь ремень целиком - его старое приобретение. Настолько старое, что потеряв его, он не слишком-то переживал. Царапина, тянувшаяся аккурат от основания и до середины, выдавала его с головой. И ремень, и Браво. Не вернуть - или хотя бы попытаться - вещь себе было бы странно. Именно этим и собирался заняться брюнет этим вечером. Сталь под ногами бухнула, но не прогнулась. Чарли забрался в самолет и огляделся - ничего нового в нем не появилось, ничего старого не исчезло. Внутри корпус выглядел даже хуже, чем снаружи - вид этот удручал, но не отвлекал от поставленной цели. Вернуть ремень. Звук шагов тихим эхом отражался от металлических стен, утекая куда-то в джунгли; металл давно остыл и теперь не лязгал, а только глухо ухал, словно в такт шагам. - Вот ты где, - заныривая в кабину буркнул мужчина. Он не так уж долго искал Браво - поинтересовался в пещерах где может быть парень - но начинать-то с чего-то надо было. Оказаться в кабине было привычно, как дома: знакомые панельки и рыжачки, знакомые тумблеры и кнопочки - все, или почти, на месте, почти нетронутое. Пластик, конечно, немного оплавился и потек, но не слишком сильно; у механического гироскопа от температуры пожара лопнуло стекло, правда теперь это уже было не важно. Самолет восстановлению не подлежал, даже если бы электроника внезапно соизволила бы заработать: у лайнера не хватало пары турбин и - всего ничего - хвоста. Кабина самолета стала похожей на элитный наркопритон, затянутый густой сладковатой дымкой; настолько элитный, что предназначен для одного человека, сидящего около панели с набором кнопок. Дымка заполняла помещение полностью - клубилась в углах, выходила через мелкие трещины и выбитое лобовое стекло, создавая маленькие облачка. Испанец, явно перенервничавший за день, выкуривал уже третий косяк, тлеющий у него в руках. Запах марихуаны, намешанной с другими ароматными травами типа полыни и даже, кажется, мяты, - он очень любил сборные смеси, невозможно чаровал и дарил знатное успокоение, даже расслабление. Василий находился достаточно далеко для того, чтоб дым до него не доходил, поэтому спал он спокойно. Он даже и не мог вспомнить момент, когда обосновался тут. Может быть, тогда, когда вообще нашел это место? Вернее, когда Василий привел его сюда, когда они обходили лес в поисках припасов и каких-либо вещей, оставшихся после крушения. Однако, пожалуй, морда самолета была его лучшей находкой, пускай и не он первый ее нашел. Никто не решился тут остаться - опять же, опасность и все дела, - все просто оставили этот райский уголок в полном одиночестве. И испанец решил скрасить это одиночество, чтоб кабина не чувствовала себя одинокой, хе-хе. Ночь была теплой, уютно, мягкие порывы ветра лизали горячую кожу Тимотиаса, расслабляя его тело еще больше. В какой-то момент он зажимает косяк меж губ плотнее и тянет майку за полы вверх, стягивая через голову - так приятнее. Проклятье постоянно повышенной температуры не всегда играло на руку, сложно было спастись, но именно вот такие обстоятельства помогали. Испанец вздыхает полной грудью, выдыхая из легких сладкий дым, и откидывается на спинку кресла, которая откидывается чуть ли не в горизонтальное положение, подставляя подтянутое тело нежным рукам прохладного ветра. Дальше он легко скидывает кроссовки, цепляясь носками за пятки ботинок, и те со слабым грохотом падают на пол. Пол чистый, осколки выметены, об это он позаботился, поэтому ходить босиком не страшно. А вот гостей он сегодня не ожидал. Пилота Тима замечает не сразу, на это требуется время. - Вот ты где. И он приоткрывает глаза, покосившись на дверной проем, в который зашел Мэтт. Не сказать, что видеть пилота в его кабине - совсем неожиданно, нет, но сейчас он точно не ожидал, что тот придет. Причем, видимо, с какой-то целью, а не так, просто заблудившись и решив вдруг навестить его любимую кабину. Нейман подходит ближе; буквально через две секунды он стоит на расстоянии вытянутой руки от испанца, явно чем-то недовольный. Слабо затуманенный легкой дымкой мозг Тимы соображает нехотя, отказывается строить логическую цепочку, да и идей нет. Зато есть настроение. - Мистер Не-ейман, - весело тянет он, улыбаясь, демонстрируя отсутствующий клык - выбило при падении, уже даже привык к его отсутствию. Он переворачивается, упираясь коленями в сидушку кресла, а рукой - в его спинку, удерживая ее в более-менее устойчивом положении. Свободной рукой он делает последнюю затяжку и выкидывает косяк, затем хватает Мэтта за край футболки и тянет на себя, резко и сильно, так, что тот даже не успевает сориентироваться что к чему. Чуть привстав, испанец перехватывает футболку, сжимая теперь ворот, и тянет пилота вниз, заставляя наклониться. И выдыхает дым в чужой рот, приоткрытый то ли от удивления, то ли от наглости, слабо касаясь своими губами губ Мэтта, буквально едва задевая их, - Безумно рад Вас видеть, мистер Нейман, - приглушенно шепчет он тому в губы, отпуская ворот футболки, заливаясь смехом. Нейман не сопротивляется, подается вперед, почти сталкиваясь лбом с укуренным юношей перед собой. Тима близко - до неприличия близко - и на мгновение это выводит мужчину из равновесия, заставляя его сомневаться в том, что он чувствует и почему. Эррера держит его за ворот футболки, тянет на себя, выдыхает сладковатый дым и едва касается губами губ Чарли. Внутри все стягивается в тугой узел из страхов и ожиданий; Мэтт не отрываясь смотрит в глаза испанца не моргая, боясь упустить что-то важное, - Янко шепчет что-то о том, что рад видеть пилота, и тому хочется кивнуть в ответ, но он стоит словно вкопанный посреди кабины, не в силах произнести ни звука. А потом пьяный от дыма Браво отпускает ворот, смеется, и все заканчивается; Нейман сглатывает и шумно выдыхает, расправляя футболку. Несколько секунд он выглядит нехарактерно для себя растерянным, а затем вновь возвращается к привычной сдержанности. - Шутник, - глухо выдает пилот, и в голосе, словно эхом произошедшего, слышится явное разочарование; но Эррере все еще слишком смешно, чтобы обращать внимания на то, как англичанин окончательно приходит в порядок и, окончательно поборов остатки смущения, улыбается. Напряжение растворяется вместе с дымом в прохладе вечернего воздуха, и Нейман тоже расслабляется. - Хватит валяться, - давя смешки произносит Мэтт, не отводя взгляда от полуголого парня, развалившегося на кресле капитана - его кресле, вообще-то. - Дело есть. - Уже серьезнее добавляет брюнет, ероша собственные, заметно обросшие за каких-то несколько дней, волосы. Браво, кажется, немного все равно - он не то поглощен ночным небом, вид на которое открывается сквозь выбитое лобовое стекло, не то собственными мыслями; капитану интересно, о чем же может думать испанец, и отчего он так глупо улыбается, но спрашивать он не решается. Лишь осторожно давит на рычажок, приводя спинку сиденья в вертикальное положение. Пилоту приходится придерживать кресло, чтобы невменяемый Эррера не оказался "сломан" пополам силой механизма; спинка поднимается медленно, а вместе с ней и Янко. Брюнет убирает ладонь с рукоятки сбоку сиденья и буквально на секунду утыкается лицом в его обивку. Ткань пахнет дымом и паленым мясом, она пахнет обуглившимся пластиком, которого в кабине предостаточно, пахнет авиационным топливом и машинным маслом; Мэтт вдыхает поглубже, надеясь, что этот запах - одновременно приятная и пугающая смесь - не выветрится еще достаточно долго, а затем поднимает голову и встает на ноги, опираясь на подлокотник. Он ловит чуть затуманенный травкой взгляд парня, а затем вновь расплывается в очередной улыбке, кивая куда-то в сторону оголенного пресса испанца: - На тебе мой ремень. Мэтт даже не спрашивает, он просто озвучивает факт, и отчего-то ждет, что испанец поймет что к чему и отдаст вещицу "без боя". Но танцор, кажется, не понимает - или делает вид, что не понимает, и нарочно тянет время, - и брюнету приходится повторить, но уже заметно убедительнее и даже строже: - Это мой ремень. - Чарли присаживается на корточки у кресла, придерживаясь за спинку, так чтобы вновь оказаться вровень с лицом юноши. - Он мне нужен. - Спешно добавляет англичанин, надеясь, что хоть на этот раз Тимотиас соизволит оторвать свою пятую точку от капитанского кресла и отдать злосчастный ремень. Испанцу хорошо, прохладно и весело; вид звездного неба, открывающийся из выбитого стекла, смутно напоминает детство, прошитое яркими золотыми нитями - счастливыми моментами, крайне редкими и недолгими, больше похожими на вспышки света в темноте. Звезды светят ему в лицо вместе с луной, освещая загоревшее за прибывание тут лицо, резко помолодевшее в таком освещении, и Тиме кажется, что это лучшее, что происходило с ним за последние годы. Если не за всю жизнь. Он широко улыбается и жмурится, вслушиваясь в приятные для слуха смешки пилота, и он думает, что он совершенно влюблен, как бы это глупо не звучало. - Знаешь, в детстве, когда я еще был в приюте, - он не особо контролирует то, что говорит, но это не только из-за накура, нет. Ему легко и хорошо, даже такие мысли не вызывают горечь печали, только ностальгию, - У нас в южной части здания была дыра в крыше, поэтому в той комнате, на самом верхнем этаже, жили только летом. Это было похоже на сказку: лежишь, дует морской ветер, почти как сейчас, а над головой одно сплошное небо. Небольшие плюсы того, что мы жили за чертой города. Никаких фонарей, никаких вертолетов - ни-че-го. Эррера смеется высоко и искренне, прячет лицо в сгибе локтя, и выглядит полностью счастливым. Он не знает - виновата ли в этом травка, или компания такая попалась, он даже как-то не хочет об этом думать. Просто наслаждается тотально редким моментом, когда так...спокойно и просто на душе. Он вытирает чуть заслезившиеся глаза - из-за смеха, разумеется - и смотрит на пилота хитрым и озорным взглядом, шало улыбаясь, становясь реально похожим на мальчишку, даже щетина не кидалась в глаза, - А почему бы и не валяться, мистер Нейман? Чудесная ночь, чудесная компания, даже трава чудесная. Хотя, пожалуй, компания на первом месте, - и вновь улыбается, широко, но чуть смущенно и влюбленно, если не очаровано. Мэтт в лунном свете казался каким-то...фантастично-нереальным, и испанец не мог не залюбоваться. Он внимательно наблюдает за всеми манипуляциями Неймана, стараясь не пропустить ни единого движения, запоминая и впитывая: как напрягаются мышцы на руках, как натягивается футболка на крепкой, нет, мощной спине, как прорисовываются через нее крылья лопаток, когда пилот присаживается и вытягивает руку, чуть сгорбившись; как расслабляется лицо, как трепещут крылья носа, когда он втягивает запах - буквально секундное действие, но в горле испанца безбожно пересыхает, словно он не пил несколько дней. - На тебе мой ремень. Испанец согласно кивает, и зрачки у него расширенные, как у заядлого наркомана, но тот всего лишь курил легкую смесь, поэтому они расширенные как у того, кто чем-то зачарован. Или кем-то. Глаза Неймана, глаза змея искусителя, на уровне глаз Тимы, и последнему кажется, что он разучился говорить и дышать. Он быстро облизывает губы, едва касаясь их кончиком языка. И продолжил слушать, прекрасно понимая, о чем идет речь, но еще не совсем в силах ответить. - Он мне нужен. Эррера вновь кивает, и по его лицу расползается улыбка-ухмылка, бесята в глазах начинают прыгать с новой силой, устраивая какой-то шабаш, не меньше. Способность говорить возвращается постепенно, медленно, но очень уверено; легкие наполняются воздухом, дыхание учащается - быстрый вздох, быстрый выдох. Испанец издает тихий грудной смешок и откидывается назад, упираясь спиной в спинку кресла, немного отклоняя ее, насколько это позволяет положение. И немного сползает вниз, расставляя ноги, обтянутые джинсой, шире, открывая доступ к ремню. По шее испанца вниз, к груди, стекает капля пота - жарко не из-за температуры, а из-за происходящего. Она сверкает в полутьме бриллиантовой крошкой, мельком отражая лунный свет. И скатывается в ямку пупка, скрываясь от посторонних глаз. - Пожалуйста, мистер Нейман, - он еще раз усмехается, склоняя голову набок, - Ваш ремень. Забирайте. Он перед вами. Будь все немного иначе - пилот бы только рассмеялся, покачал головой и удалился восвояси, пусть и без вещи, за которой пришел; но Тима смотрел на него так, как никто никогда не смотрел, - и какая-то часть Мэтта решает, что игра стоит свеч. Мужчина криво улыбается, наигранно удивленно вздергивает брови, задаваясь немым вопросом - насколько серьезен Эррера в своем желании? И насколько серьезен он сам, и только ли в ремне дело? Нейман косится на пряжку и улыбается чуть шире, отмечая про себя, что это, должно быть, выглядит жутко пошло, но его самого это ни капли не смущает. - Хорошо, - мягко и глухо давит Чарли, вновь оказываясь на ногах. От рывка кружится голова, заставляя мужчину на секунду прикрыть глаза; цветные круги исчезают, и Нейман вновь смотрит на испанца, сверху вниз. Пилот оказывается всего на голову выше Янко, и сквозь жуткие пляшущие всполохи животного огня он видит влюбленность, чистую и беззаветную, и, откровенно говоря, - пугающую. Перед ним уже не странного характера друг, не пассажир лайнера, не бывший танцор или кем там был в своей прошлой жизни Эррера: перед ним - увлеченный дурачок, перед ним - овечка, согласная, кажется, на все что угодно, - вот только Мэтт далеко не волк. Он не волк и не хочет им быть, потому что волки разбивают овечкам сердца, а Нейману очень не хочется разбивать сердце испанца. Чарли опирается на фюзеляж рукой, нависая над Браво, ставит колено на сиденье аккурат между ног испанца и пристально всматривается в лицо парня. Очерчивает взглядом скулы, трепещущие ресницы, улыбчивые губы, и почти по привычке опускает свободную руку на шею Эрреры. Жест этот дается ему спокойно и уверенно, но в голове тут же вспыхивают воспоминания почти десятилетней давности: Нейман вспоминает университет, и как бросал девушек и - не часто - парней на свою кровать в съемной однушке, как спешно стаскивал свою и чужую одежду, словно боялся чего-то не успеть, как стягивал с них белье, - а потом просыпался в постели один не в состоянии вспомнить ни имени, ни внешности ночного гостя. Тима, кажется, даже не моргает, продолжая прожигать карие глаза пилота огненно-горячим взглядом; и тот, наверное, срывается, потому как в следующую секунду задевает губы испанца по-юношески легким поцелуем, отрывается на мгновение, а после дарит Эррере настоящий, по-взрослому глубокий поцелуй. Мэтту почти до слез хочется повалить танцора на кресло, стащить и с него брюки, но он лишь одергивает себя; тянет руки к брюкам Браво, умело расстегивает ремень и, схватив тот за пряжку, вытягивает кожаную ленту из шлевок. - Спасибо, - произносит он, отходя назад и разрывая поцелуй; в руках его красуется старый и изрядно потрепанный ремень, а на губах - усмешка человека, который все же получил свое. Наверное, скажи пилот танцору о том, что он считает вот это все - вот это выражение лица, вот этот огонь в глазах, вот эти чувства и эмоции - простым увлечением, он бы, пожалуй, даже обиделся на такое заявление. За свою жизнь, за все 25 лет, что он живет в этом бренном мире, он влюблялся всего два раза, причем между ними огромный временной промежуток. Первое - подобие эдипова комплекса, ничего особо интересного, влюбленность в ту самую медсестру, что мазала коленки зеленкой и рассказывала сказки, таская из дома печенюхи; влюбленность в того, кто защищал, помогал и любил как мать. Ох, как же он любил ее, как он любил ее: ее нежные руки, кудрявые волосы цвета южного солнца, глаза цвета морских глубин, кожу цвета топленого молока. Она была прекрасна. Испанец плохо это помнит, давно все было, давно все прошло, сейчас бедная Луиза лежала в холодной и неприветливой земле Испании, с раскрошенным из-за взрывной пули черепом. Кажется, именно после этого он перестал верить в своих богов. Нейман был прекраснее. Нейман был ближе, горячее и лучше, намного, намного лучше. У него не было нежных рук, волос цвета солнца, глаз цвета моря и кожи цвета молока; у него были грубые руки, волосы цвета вороного крыла, карамельно-золотые глаза и смуглая кожа. У него не было того чистого образа, какой несла в себе Луиза, нежная Луиза. Он был почти идеальной ее противоположностью, Аполлоном на фоне трепетной Афродиты, черным золотом на фоне жемчуга. И Эррера был восхищен этим отличием ровно настолько же, насколько был восхищен самим Мэттом. Это давно перестало быть увлечением. Когда они там встретились? 4 года назад, кажется? Испанцу был тогда 21 год, он работал у Люси, когда этот мужчина перешел порог ее ателье. Тимотиас вспоминает это и усмехается, смотря на пилота сверху вниз, чуть сощурившись и покусывая изнутри щеку. Его боги, кажется, рождались заново, соединяясь в одну единственную фигуру, сидящую перед ним. Не идеализирует - видит минусы, ощущает их и свыкается; просто...это нельзя объяснить. Возбуждение накатывает медленной и захлестывающей волной, накрывая его с головой. Нейман двигается: ставит ногу меж его раздвинутых ног, нависает сверху, кажется, ощущая некую власть над ситуацией. О, да, Тима сейчас готов на многое, лишь бы ощутить его ближе. Максимально, максимально близко, кожа к коже, тело к телу, так, чтобы было сложно отличить кто есть кто и кто где. Он незаметно подается вперед, упираясь локтем в спинку кресла, приоткрыв рот, не то призывно, не то в ожидании; глаза поддернуты дымкой, как воздух в кабине до прихода Неймана, накуренный и пропитанный запахом курительной смеси: медовый аромат марихуаны, полынь, мята, бумага. Зрачок, кажется, сливается с радужкой, заполняя все пространство собой. Ресницы подрагивают, но он не прикрывает глаза, стараясь не упустить ничего, ни единого изменения в чужом лице. Первый поцелуй выходит смазанным и каким-то детским. Испанец ощущает тепло чужих губ, чувствует своими губами тонкие трещинки и сухость - временную, в этом он не сомневается. Рука на шее оставляет невидимый ожог (в голове как-то сама по себе всплывает картина в лифте, но даже тогда касания были менее обжигающими и более скромными, не несли в себе такой оттенок); танцор упирается локтем сильнее и поддается вперед, еще ближе, упиваясь близостью чужого тела. Свободной рукой он вновь сжимает воротник, притягивая пилота к себе ближе, углубляя поцелуй как только это возможно. И в этом есть что-то совершенно звериное, лишенное человечности: поцелуй, больше похожий на борьбу, глубокий и совершенно горячий, они покусывали друг другу губы и касались языками, буквально терзали. Но даже такие моменты, когда хочется закричать "остановись, мгновенье, ты прекрасно!", имеют привычку кончаться. Испанец ощущает, что пилот собирается отстраниться, но не позволяет это сделать - сжимает воротник сильнее, а потом обхватывает рукой за шею. И горячо дышит в чужой рот, стараясь отдышаться. Мысли в голове путаются, а стоит до боли, до звона в ушах, и это ощущается совершенно физически, скрыть такое тяжело. - Твой рот, Нейман, - он наконец-то забывает тупую формальность, не называет его "мистер Нейман" и переходит на ты, - Твой рот - сам грех. Совершенный, идеальный грех. И никто - ни святые отцы, ни Папа Римский, ни Дева Мария - не сможет отмолить этот грех. Он шепчет приглушенно, севшим от возбуждения голосом, касаясь чужих губ своими. И это все интимно настолько, что на секунду ему становится страшно, и он отпускает Мэтта, на последок облизнувшись, из-за такой близости скользя языком еще и по краю нижней губы пилота. Тима откидывается назад, запрокидывая голову, поставляясь свету, и становится заметно, лихорадочные пятна румянца покрываю его кожу: скулы, уши, напряженную шею и грудь, плечи. Он пытается отдышаться, делая глубокие вздохи и выдохи, но выходит из рук вон плохо. На джинсах - заметный бугор, на губах - не уходящее ощущение после поцелуя, под кожей - танцующий огонь, больше тысячи градусов. Испанцу и плохо, и хорошо, он не может понять. - И что, все так и оставишь? - в его голосе возбуждение и толика разочарование; он собирает ноги-руки ближе к себе, перестав быть морской звездой, раскиданной по креслу, и садится почти ровно, но не сводя ног - от этого будет только хуже. Стояк и без того мешает спокойно сидеть на месте. Мэтту невдомек, что несет разгоряченный испанец, но он ловит каждое его слово, каждый судорожный вдох, а потом валится на кресло помощника капитана, расположенное как нельзя кстати позади. Сидеть с другой стороны немного непривычно, но это волнует Неймана не так сильно, как открывающийся перед ним вид: не прекрасного ночного неба, усыпанного звездами, какого в городе, и правда, не увидишь, - а сидящий напротив голый по пояс Эррера. Чарли давит смешок и опускает голову, утыкаясь взглядом в панель управления, разделяющую два кресла. Он отвлекается на какие-то дурацкие детали, словно не хочет обращать внимания на самое главное, молча корит себя за детскую выходку, кусает губы не то от желания избавиться от навязчивого вкуса чужих, не то от волнения. Браво задает вопрос, и Нейман чувствует себя школьником, которого застали врасплох за каким-то юношеским непотребством - кажется, он даже смущен, но по-прежнему смотрит себе под ноги, не решаясь ответить. И только спустя мучительно долгую минуту, длинною в вечность, если не две, он поднимает голову и буравит парня взглядом исподлобья, тяжелым и грузным, полным не то тоски, не то сожаления, и снова смеется, хотя ему совсем не смешно. - А не должен? - Он не дожидается ответа, хрипло смеется и сокрушенно качает головой, зарываясь огрубевшими пальцами в отросшие волосы. Нейману прекрасно известно, какого финала ожидает Эррера; но еще лучше ему известно, что будь все иначе, будь они на большой земле - не было бы ни взглядов, ни улыбок, ни поцелуев. Потому что на материке тебе не до этого: у тебя работа, дом и, если повезет, семья; потому что на материке ты слишком занят своей машиной, у которой барахлит карбюратор и что-то стучит в движке, квартирой, которую нужно убрать к приезду троюродной тети, и всем, чем угодно - но только не тем, что важно. На острове приоритеты значительно менялись, и ты внезапно вспоминал о [I]действительно важных[/I] вещах: о ценности человеческой жизни, например, или о том, как важно помогать другим людям и держаться вместе, а еще о любви, конечно, - и хотя бы только за это стоило быть благодарным этому месту. Мэтт был, пусть по нему и тяжело было сказать. Впрочем, это уже, кажется, никого не удивляло, как не удивляли людей его молчание и вечная задумчивость с налетом отчужденности. Вот только сближаться с ним по-прежнему никто не спешил, - почти никто: была Люси, знававшая пилота между делом в его лучшие времена, и был Тима, на которого Нейману теперь даже страшно смотреть, потому что во рту мгновенно пересыхает и сердце заходится словно бешеное. И если с азиаткой все просто и ясно, то с Янко сложнее прежнего. Мэтт лохматит затылок, словно после долгого сна, - испанец все в той же позе, что и прежде, потому что прошли считанные минуты. - Знаешь, - задумчиво тянет Нейман, откладывая злосчастный ремень на сиденье, с которого тут же встает, уцепившись крепкими пальцами за спинку, - не оставлю. - И оставшись верным своим же словам сокращает расстояние до ожидаемо минимального, практически усаживаясь на колени испанца, обхватывает лицо парня широкими ладонями, горячо целует его и в каком-то забытье шепчет в губы, умоляя о прощении. Испанец, возбужденный и разгоряченный, выглядит...расслабленным. Он все же решает, что ему чуть более, чем хорошо, и просто плывет по течению, впитывая в себя все напряжение - он как губка, удаляющая все нежеланное. Впитывающая, удаляющая и уничтожающая. На его лице - удовольствие, ожидание, шалая улыбка чуть раскрасневшихся губ и нечитаемый взгляд. Он дышит медленно и глубоко, не сводит взгляда с товарища по - чему? Несчастью? Тотально вспыхнувшей страсти, больше похожей на зажженную (случайно!) спичку? Наоборот, по счастью? - а в голове у него каша из мыслей. Одна наползает на другую, убивая, а та вновь возрождается. "Действуй сам", - шепчет какая-то одна часть сознания, и дыхание учащается вместе с пульсом, пальцы вздрагивают и он чуть наклоняется вбок, протягивая руку, зажимая в ней чужую. И он сам не может понять значение этого жеста: поддержка, нежелание терять чувство близости, просто секундный порыв или что? Голова отказывается думать, - "Он готов". "Не спеши, все еще успеешь", - шепчет другая часть, и он стискивает чужую руку сильнее, слабо переплетая пальцы, поглаживая чужую кожу самыми кончиками, а потом одергивает руку, застыдившись. Ему кажется, что этот жест вышел каким-то...слабым, ровно как и взгляд, в который на мгновение проникли эмоции, которые просто не должны быть сейчас. Страх загубить все, сделать что-то неправильно, спугнуть; слеповатая надежда на что-то, что не ясно самому Тиме; бездонная тоска. Он сморгнул - и странное наваждение прошло, - "Наслаждайся тем, что есть". Эррера смотрит на пилота и понимает, что тот действительно готов. Он понимает это нутром, просто чувствует; Мэтт даже не смотрит на него, сидит, уставившись в ноги, думает о чем-то своем. Но потом дергается, поднимает голову, и Тима, нервно сглатывает, не зная, чего ожидать. Проходит несколько долгих мгновений: голос Неймана звучит негромко и чуть шелестяще, словно он перед этим курил несколько лет и молчал. Тяжесть взгляда ничуть не давит, испанец только улыбается на него уголками губ, придавая лицу смешливое выражение с проступившими ямочками на щеках. - Не сказать, что не должен, - Янко фыркает и откидывается на закрепленную благодаря пилоту спинку, постукивая пальцами по панели, которая разделяла двоих - чуть нервно и медленно, отбивая нечеткий, сбивчивый ритм, - Тут все зависит от того, что хочешь ты. Мое желание - элемент второстепенный. Он не помнил моменты, когда отсчитывал время в секундах, тотально текуче-тормозных, как тающий кубик льда. Капли, стекающие с невидимого кубика, разбивались о поверхность, отдаваясь эхом в голове. Тима ждал, считал каждую каплю-минуту, как только может выжидать кто-то, сидящий в засаде. Единственное, что он не мог понять, так это свою роль - хищник или жертва. Порывы ветра продолжали лизать тело, не позволяя остынуть и забыть о возбуждении - он гладил кожу, оглаживая изгибы и задевая соски. Штанга, протыкающая один из них, холодила кожу, и это делало только хуже. Контраст температур возбуждал едва ли не до боли. Янко провел по груди вниз, до ребер, стараясь убрать ноющее чувство, но это ни капли не помогло. Скорее, наоборот. Как и не помогло то, что сделал Нейман. Ощущение чужого тела будоражит лучше любых колес, даже самых дорогих и качественных; испанец, кажется, за свою жизнь многое перепробовал, но ничего, что сравнилось бы с Мэттом - большим, горячим, наступающим не агрессией, а собственной силой, внутренней и внешней. Ему тяжело и не особо удобно, ему очень, очень жарко, возникает ощущение асфиксии, перехватывающее горло тонкой лентой. Пилот шепчет какую-то чушь, за что-то извиняется, и это передается Янко. - Черт, я... - он отрывается от губ навряд ли больше, чем на мгновение, но уже ощущает пустоту, поэтому он приникает к губам обратно и невнятно говорит через поцелуй, сбивая дыхание, - Нет, нет, черт, извини, я... Максимально глупая картина, но Эррера это воспринимает как нечто в совершенстве интимное, похожее на самый страшный секрет, который никто не должен узнать. У него дрожат ресницы, пальцы и губы, он целует Неймана смазано и, что удивительно, целомудренно, просто прижимаясь губами к губам, прерывая страстный, глубокий поцелуй. И совершает простейший пас, привставая, заставляя пилота встать, а потом толкает того на свое место, занимая, как ему кажется, законное и самое лучшее место. И прижимается к чужому - нет, не чужому, слишком родному - телу своим, вжимаясь грудью в грудь, цепляя штангой футболку, и морщится от этого, с силой кусая Неймана за нижнюю губу. Тима - густой, даже навязчивый запах сицилийских апельсинов, растущих на окраинах Палермо; он жар испанского солнца, испепеляющий и болезненный, но веселящий, словно дурман. От него пахнет этим солнцем и тоской, схожей со старым болотом, которое засасывает всех и каждого, кто смеет туда ступить. Этот запах раздражает и тянет, пьянит, но потом отпугивает тех, кто не готов, не уверен и не хочет, а это - почти все. Он почти болезненно одинок, и это ощущается глухой болью в грудине, не утихающей и бередящей 24/7, 12 месяцев в году. Но сейчас он не чувствует эту тяжесть. Сейчас испанец пахнет солнцем, апельсинами, потом, морской солью и сексом, желанием, полностью смешанным с, нет, не влюбленностью, а любовью. Мэтт - холодный, окутывающий запах Лондона, тамошних мостовых и таверн из классической литературы, где заседали честные джентльмены, уставшие от своих жен; он солоноватый морской воздух, пропитанный какой-то сказочностью; он тяжесть черных, курчавых туч, скрывающих солнце. От него пахнет книгами, теплой усталостью и уютным запахом, исходящим от камина - как от костра, только чуть мягче и уютнее. Он - то, что не хватало Тиме, он домашний комфорт, такой же одинокий и потерянный, опять же, уставший от всего и что-то постоянно ищущий. Но сейчас и это пропало. Сейчас англичанин пахнет неловкой виной, выдержанным виски, потом, морской солью и сексом, желанием, частично смешанным с чем-то странным и мутным. Тима не знает, что ему делать; он мелко вздрагивает в руках Мэтта, обнимающих его, скользит своими ладонями под его футболку, увеличивая контакт кожа-к-коже, и нехотя, очень медленно отрывается от его губ, запечатлев последний поцелуй невесомым касанием. - Нет, - он трясет головой и вздыхает, прижимается сильнее, утыкаясь лбом в лоб (для этого ему приходится чуть приподняться на коленях, которыми он упирается в обивку кресла), - Нет, не сейчас, - и вновь вздыхает, судорожно и шумно, сглатывая слюну - и свою, и чужую, во рту после долгого поцелуя, кажется, перемешалось все, что можно. Испанца ведет, но уже не так болезненно, как до этого; его резко переполняет нежность и какая-то неловкая трепетность, он прикрывает глаза и боится их открыть, боится того, что все в миг пропадет. И теплые, почти горячие ладони, согревающие его спину, и дыхание, опаляющее его губы, и ощущение колючей щетины-бороды, колющей подбородок. Трава все еще бьет в голову, недостаточно сильно, но все равно этот факт безумно раздражает. - Нет, - вторит он вновь и вновь, нервно облизывая губы, и ресницы дрожат, показывая напряжение, - Хочу запомнить все. Не быть под травой, как сейчас, а быть полностью в себе. И запомнить все: каждый изгиб, каждое движение, каждый вздох. Он шепчет все это Нейману куда-то в висок, мажет губами по его коже и гладит его ребра под футболкой, обводит пальцами кубики пресса, проводит пальцами к позвоночнику и обратно, отдавая всего себя какой-то детской ласке. Он понимает, что это конец. Его внутренний третий Рим горит огнем, как в тупой песне Сплина, и он понимает, что это конец. Сломана последняя стена, и от этого то ли страшно, то ли слишком хорошо. Тима открывает глаза и видит перед собой...глаза Мэтта. Не исчез. Понимание этого заставляет испанца вздрогнуть и уткнуться носом в шею пилота, найдя в ней какое-то успокоение. Он проводит губами от подбородка вниз, к кадыку, размашисто лижет и прихватывает кожу зубами, втягивая, оставляя темнеющий засос. Который потом целует, кажется, извиняясь за него. Во рту - отчетливый вкус жженой соломы и собственной крови, в воздухе - гарь и дым, как после пожара, в голове - каша из мыслей и чувств; вокруг нет ничего и никого, кроме Эрреры - но его более, чем достаточно, потому что он - все, что сейчас требуется. Мэтт не совсем уверен в том, что делает, и даже испуган, но это не играет никакой роли: ему не хочется знать виноваты ли в происходящем опасности острова, или опьяняющий дым, медленно выветривающийся из кабины, или это логичное завершение долгих поисков. Поисков своего места, поисков своего человека, и, наверное, даже своей судьбы; и пока мужчина покрывает лицо испанца поцелуями - осторожно касается виска, лба, щек - он все больше и больше убеждается в том, что не все так плохо, и даже в самое темное и самое жуткое время всегда есть что-то хорошее, что-то светлое. И чужие прикосновения, от которых по спине бегут мурашки, чужие касания, заставляющие с тихим стоном прижиматься к горячему во всех отношениях телу парня, возвращают Неймана в реальность, где ему все еще не приходится думать о других людях, об их благополучии, выживании, о том, где ему все еще не приходится ни о ком волноваться. Ни о ком, кроме Тимы. Казалось бы, что толку волноваться о том, кто сидит так близко, что слышишь его сердцебиение? Но Нейман переживает, рвано дышит, рвано целует, мелко дрожит, словно пропускает сквозь себя напряжение в тысячи вольт, и не размыкает пальцев, не выпускает Эрреру из кольца рук, не позволяет ему ни двинуться, ни пошевелиться, и только жмется к нему, находя в нем одном и спокойствие, и утешение, и надежду. Надежду на что-то большее, чем просто выживание. Надежду на спасение. И на искупление. Он затаскивает Янко себе на колени, подтягивая того за бедра, берет его ладони в свои и продолжает мучительно долгую ласку. Ему хочется извиниться, он чувствует себя бесконечно виноватым, кажется, за все на свете: за мучительно долгое ожидание, за собственную отстраненность и молчаливость; ему хочется извиниться за то, в чем он, по большей части, не виноват, но что давит и душит его каждую секунду, проведенную здесь - за падение, за погибших, за выживших, за то, что могло бы быть, и за то, чего уже не будет. И он извиняется, молча просит прощения, осторожно, словно боясь навредить или сделать больно, целует пальцы, ласково утыкается в чужую шею, и прижимает к себе Эрреру так близко, как только может. Эта близость греет его, заставляя сбросить последние остатки прежнего холода, привычной и понятной рациональности, невозмутимости, - всего того, чем Чарли привык ограждать себя от мира, его странных и незнакомых людей и всех страданий; пилот болезненно улыбается Тиме в ладонь как мальчишка, целует ладони, подушечки пальцев, незаметно прикусывает кожу на запястье, и медленно остывает, по-прежнему не желая отпускать испанца. - Спасибо, - тихо шепчет он в чужие губы, боясь поднять глаз. Чарли благодарит волю случая или судьбу за то, что столкнула их тогда - буквально - и сейчас; Чарли благодарит Эрреру за то, что он не отступался, за то, что все это время был рядом; Чарли благодарит испанца за то, что он не только сам раскрылся перед ним, сбросив всю эту насмешливость и беззаботность, но и Мэтту позволил раскрыться и на минутку забыть о том, кем он должен быть, кем его видят и хотят видеть другие. - Спасибо.