Однажды в книжном

«Ирония судьбы» у него началась, а моим ногам холодно, поэтому пытаюсь дотянуться до верхней полки самого высокого в квартирке шкафа. И что ж он такой?! Такой вот большой, громадный, словно каменные глыбы, возвышающие над путником и не дающие рассмотреть рассвет! Вот у меня тут компрометирующая ситуация — ногам холодно! Не дотянуться, а за животик свой, совсем ещё не округлившийся, ненароком боишься. Что-то дорогое в душе ёкнуло, такое важное сейчас. Потому что с любым моим прикосновением к животу малыш словно ощущал и понимал, кто его папочка. И это меня радовало. — Сегодня обязательно мы будем читать сказку! — восклицаю и уже ощущаю сильную ладонь своего альфы, который так заботливо помогает. Наши запахи смешались, и мне это дарило уверенность в любом шаге, который бы мы не сделали. Мой Август уставший, но такой счастливый, такой высокий и, что главное, такой любимый и любящий. Однажды мне казалось всё странностью, абсолютно всё: начиная от нашего книжного магазина и заканчивая моей беременностью. Но осознание приходит в самый неожиданный момент: Новый Год, теплота, лёгкое дуновение морозного воздуха, скрипучий снег под ногами, аромат свежей выпечки и утки, сладостные поцелуи на губах и крепко сжатые ладони. Грубые ладони сжимали такие аккуратные и часто холодные. Но и у моего Августа часто холодные ладони, не смотря на то, что он — самый жаркий месяц. На самом деле, это забавно, когда холодные ладони соприкасаются с такими же холодными. Особое вдохновение и тепло, что-то тёплое томится в сердце, а макушки головы кто-то неустанно касается. — Ну, ещё бы, только для начала — фильм! Потом мы в подробностях перескажем нашему малышу сюжет, верно? — Мой Август уже давно утащил меня в гостиную, усадил на диван и долго смотрел на меня. Думает, что я и вовсе не замечаю! Ещё как замечаю! И, как бы так деликатно, но возразить я не могу. Даже мыслей подобных нет. Как бы я не смущался, я всё равно хочу, что лишь эти глаза так долго взирали на профиль моего лица, чтобы лишь эти ладони сжимали мои, лишь бы эти губы касались края моей Вселенной. — Хватит там возиться! Иди к нам! — только и говорю, дабы как-то отвлечь своего альфу от весьма и весьма странного занятия. И, опять же, я не против, но, в самом деле, сколько можно?! Ты снова продолжаешь смотреть, это меня обременяет постепенно, Август. Но продолжай смотреть. Хорошо. Мне кажется, что я душевнобольной, ей-богу! «Меня обременяет, но смотри, ничего необычного!». Разве это нормально с моей стороны сейчас? Почему его взгляд стал меня так пугать? Я не знаю. Мы смотрим. И всё хорошо. Я увлечён уже давно. Моя душа погружается в состояние эйфории, а на устах расцветает улыбка. И ностальгия меня взяла от просмотра фильма, и я уже готов просто взлететь от испытуемого счастья, но твои ладони внезапно коснулись моего живота. И я не знаю, что это была за потребность или даже инстинкт! Я просто не знаю, но я вскрикнул, что даже тарелка с печеньем упала. Мои глаза были полны страха, а я обнял свой живот. Что это? Почему так? Я не знаю, но словно что-то в груди ёкнуло, словно надо мной кто-то взял верх и… и всё! Я окончательно понял, что нужно оберегать. Но оберегать от кого? От того, кто бережёт меня больше всех на свете? Я, сам не осознавая, всё испортил. Ведь сегодня тридцать первое… Ночь, которого изменит всё на этом свете! Ночь, которая изменит что-то в нашей жизни, но… не хочу я, чтобы всё поменялось вот так… неправильно. Ведь это неправильно! Август — мой альфа, мой горячо обожаемый альфа, а теперь мы будем сомневаться друг в друге?! Ну уж нет! Но что это? Отчего у меня именно такая реакция? Почему? — Август. — Всё хорошо. — Август. — Милан. — Август, посмотри на меня. Я должен был объясниться. Я должен сказать, что всё не так… Что… Как же я люблю тебя, мой Август. Я просто испугался так, что меня взял страх. Страх чего-то такого… Я не знаю. Я потерял своего друга. Своего замечательного друга, с которым мы были словно единое целое! Мы — семья! Ведь друзья — это семья, верно? Мы привыкли к присутствию друг друга, мы делились всем! И не жалели. А потом… Ничего. Пустота. Лишь уходящий поезд, быстро несущийся вдаль. Томный свет фонаря, снежинки, где-то слышны голоса. А после пошёл снег и уехал он, так далеко. И если бы просто уехал: погиб. Этот поезд оказался роковым, а избиение — это ужасно. Наш век потерял все человеческие качества. Наш век не знал терпимости, ласки, нужды друг в друге. Наш век не знал любви к своему ближнему. А уважение — подавно. Но, когда ты носишь под своим сердечком кого-то, кто буквально так заботит, чьему появлению ты уже рад — это ведь искреннее счастье, верно? И он тоже когда-то так радовался! Говорил, что родится сынок-омежка, и как мы заживём! Стану я крёстным, а потом все вместе будем жить! Варенье варить! Соленья крутить! Ой, будут хорошие времена. А его, беременного и испуганного, забирают. Далеко. В дали далёкие, мглою покрытые. И сколько ему было? 20 лет. Двадцать лет. И сейчас, осознавая это, всё словно туман рассеивается перед глазами, но ведь и Август не знает. А может я ему говорил? А может и говорил. Мы пережили столько ночей и дней совместных, что невольно и забываешь, а сейчас ему непонятно. Он тоже боится? Я тоже боюсь. — Август, а теперь слушай: пожалуйста, никогда не делай так, хорошо? Ты меня действительно напугал. — Милан, ведь… — Да, Август, мой чудесный Август, я понимаю. Я, правда, понимаю, но я просто переволновался. Ты же знаешь, как я оберегаю своё дитятко. Я просто испугался. Прости, Август, пожалуйста. — Ведь здесь только я. И ты знал. Милан, ты меня боишься? — Глупый, глупый альфа. Нет, конечно, не боюсь. Жил бы я с тобой, если бы боялся? Я говорю тебе, что это всего лишь мои демоны в голове, которые сказали мне: «Защищайся быстрее!». Я и защитился. И даже не осознал толком. — Всё равно ты вводишь меня в заблуждения. Если бы ты знал, как я себя ввожу в свои же заблуждения… Я просто переволновался. Я просто помню.

***

— Август! Ты видел?! — Буквально вскрикиваю от радости и держусь за живот, когда рассматриваю ёлочные украшения от нашего Франсиса. Я скрываю свою шею за шарфом и улыбаюсь своему братишке, которого радушно принимаю. — Видел, конечно, только наш Франсис способен на что-то именно такое! Мой братишка любит мастерить что-то своими руками. И этот год — не исключение. Красивые шарики в форме колокольчика, рыбок, мишек теперь красуются на стене, а красивые жаворонки из цветной бумаги свисают с люстры. — Франсис! Куда ты запропастился? — Работа, учёба… И много всяких дел. — Ну прям. Не верю! Румянец на щеках тебя выдаёт. — Ну… И там всякое в личной жизни происходит… Такой искренний и родной смех, тёплые объятия, поцелуи и любовь — это что-то, что заставляет двигаться дальше.

***

Утаскиваю своего Августа в спальню, закрываю дверь и крепко обнимаю. Так крепко, что, кажется, что вот-вот мы расстанемся. Август обнимает в ответ также крепко, также собственнически, также тепло и уютно. — Август, прости меня. — Милан, всё это сейчас позади, ведь так? Ты не отпустишь меня? В любом случае, я не отпущу тебя. Я слишком долго искал тебя в темноте, мой Милан. Целуемся. Буквально пробуем вкус друг друга. Ты имеешь вкус грейпфрута, ты знаешь? Становимся перед зеркалом и рассматриваем мой животик: твои ладони осторожно оглаживают, а губы снова сплетаются. Ты кусаешь свою метку, предварительно опустив шарф, а лёгкий полувздох отчётливо слышен в стенках сознания.