Однажды в книжном

Кажется, этот юноша просто-напросто изводит меня. Я ушёл, но я не ушёл, вот, в чём проблема. Паранойя. Что-то неизлечимое и тревожащее душу. Но, на самом деле, нет, это не проблема. Кто же знал, что сейчас, прямо сейчас разразится гром, хлынет дождь и завоет что ни на есть холодный ветер? Я предполагал, но подумал, что не нужно. Просто не нужно даже об этом «предполагать», чего уж думать. Но всё это сейчас происходит именно со мной. Чувствую себя виновником. Не знаю, отчего, просто вот так. Так бывает. Я медленно разворачиваюсь и, не обращая ни малейшего внимания на то, что я промок до нитки, поднимаю взор вверх. Туда вверх. Где то самое окно. Где до сих пор задвинуты шторы. Там, куда мне нельзя и вовсе. Теперь нельзя. Там, где шторы для меня никогда не откроются. Ничего. Я постараюсь пережить, но сейчас даже и не думаю сдвинуться с места, потому что я просто-напросто не хочу. Сейчас не время. Сейчас я хочу думать. Именно здесь, именно смотря туда, вверх. Удивляюсь только тогда, когда шторы раздвигаются в разные стороны, а этот прекраснейший омеженька смотрит на меня. Просто смотрит. И я смотрю. Но ещё большее удивление меня взяло именно тогда, когда его уста тронула мимолётная, осторожная, тёплая улыбка. Именно сейчас, в эту секунду парнишка смеет напомнить мне картину «Мона Лиза». Леонардо да Винчи. Также загадочно, также непонятно, но уже какое поколение этим восхищаются. Рассматривают вдоль и поперёк, ищут загадки, пишут книги и снимают фильмы. Не спят ночами и думают. Просто-напросто думают. Ничего больше. Ничего сверхъестественного. Действительно ли это сейчас происходит? Уходит. Как всегда, упускаю. Упускаю самого главное. Разочаровываюсь буквально на несколько минут, потому что уже совсем скоро вижу этого чудесного юношу. Ничего больше. Я просто-напросто его вижу и понимаю, что хочется мне взирать на эти черты лица ещё очень долго. Слишком долго. Но позволено ли мне? Кажется, нет. Потому что омега спустя время снова удаляется, уже плотно задвинув шторы. Естественно, разворачиваюсь в сторону метрополитена и думаю, что мне уже пора домой. Ненароком заболею, хотя это дело весьма привычное. Ничего необычного. Как заболею, так и вылечусь. Мой отец-омега всегда обижался на подобного рода фразы. А что, разве неправда? — Неправда, конечно! Можно заболеть так, что ты будешь жалеть о сказанных тобою словах! Не поеду к родителям. Поеду к себе. На другой конец города. Там спокойнее и красивее, уютнее и холоднее. Именно так. Ночь неспокойная. Ночь неуютная. Хочется ворочаться, хочется даже пойти и приготовить что-нибудь, но останавливаю себя хотя бы потому, что готовить — это не моё и вовсе. А яичница ночью — это как-то меня и вовсе не прельщает. Кутаюсь в плед. Ворочаюсь около часа. А потом, наконец, засыпаю под мерный звук часов. / Утро следующего дня выдалось весьма и весьма странным. Дождит, что не даёт сконцентрироваться. Абсолютно ни на чём, поэтому ещё долго, но, на самом деле, не очень-то, сижу за столом, рассматривая неоновые фонарики, которые я не снимал с прошлого года. А не хочется. Хочется, порой, лишь атмосферу уюта, праздника и больше ничего. Нестранно вовсе, но смею, наконец, одеться потеплее и выйти из дома. Дождит. Только сильнее. Настолько сильнее, что мчусь в сторону метро. Есть ли планы на этот день? Нет. Вовсе нет. Лишь книжный магазин, в который я влюбился. Да так, что сейчас готов задохнуться. * Но дело в книжном магазине ли? * До одури. Никак иначе. Мчусь ещё быстрее. Но понимаю лишь то, что противоречу себе, хотя бы потому, что ловлю шарф. Большой. Оранжевый. Безумно красивый, но сейчас этот цвет — что-то непривычное, что может выбить из колеи жизни, что может напомнить аромат апельсинов, что может напомнить самый необыкновенный момент в моей жизни. Этот самый момент, ведь вот так просто я встречаюсь с взглядом этого омеги. Растерянным, опасающимся, а уж после — напуганным. Не понимает, верно? Конечно. Нужно ли ему это? Отдаю, а он принимает. Практически соприкоснулся с его ладонью. Практически почувствовал его ладонь. Практически. Вот именно, что практически. Ничего. Всё не так плохо. Всё наладится. Практически. Он уже убегает. Далеко. Ступает на эскалатор, а я забываю про кофе, вырываю жетон у незнакомого вовсе человека, не слышу в свой адрес ничего. Он мне нужнее. Я согласен. Спасибо. Мчусь. Быстрее. До той самой ступени. Шарф. Иду за шарфом. Вот и всё. Теперь стою позади. Необычное ощущение: вот так вот просто стоять позади этого омеги. Ничего личного, просто глубоко вдыхаю аромат. Не хочу даже и думать о том, что я что-то ощущаю. Но я ощущаю. Я не лгу себе. Но я лгу окружающим. Тебе — тоже. Думаю, ты не так расстроен. Ты ведь тоже лжёшь. Каждый день. Каждую секунду. Ты лжёшь мне. — Надеюсь, капучино? — Надейтесь. Весьма и весьма печально. Но не отчаиваюсь. Ведь я не проиграл. Я прав. — Это подарок, дабы согреться. — Это Вам нужно согреться. И что это он имел ввиду? — Прими кофе, слышишь? — более категорично. А как по-другому. И вовсе никак. — Мне неудобно может быть. — Ты нуждаешься в кофе, я знаю. Я вижу. Я вижу эти трясущиеся пальцы. Критерий «лжи» становится пустым уже тогда, когда ты поднимаешь на ступень выше. То есть, ты практически ровняешься со мной. Практически. И вовсе не практически. Волнуешься? Судорожно облизываешь губы, а я думаю о чём-то другом, вовсе тебе не нужно знать, о чём именно. Но и ни о чём таком. В принципе. И, всё же, теперь ты ближе, омеженька. И я не могу лгать себе, потому что твой аромат выбивает воздух из лёгких. Персиковый пирог и ромашка. Да ты ненормальный! Как же это возможно? Как возможно быть вот настолько… вкусным? Притягательным? Я не знаю, о чём и думаю вовсе, но замечаю, как ты стал лишь ближе. Пересиливаю себя, потому что мы уже давно стоим около вагона метро. — Вы куда? — С тобой. А куда же ещё? — Нет. Нет. И ещё раз нет. — Я книгу вчера не выбрал, знаешь? — Я-то знаю, но… — Думаешь, преследую? Не думай об этом. Мне просто нужна книга. — Прочитайте в электронном виде и не тратьте деньги. Спасибо за кофе. До свидания. Уходишь в вагон. Далеко. Словно пытаешься спрятаться в спинах людей. Ты уверен в том, что у тебя может получиться? Я – нет. Не иду в вагон с тобой. Передумал. Сажусь в следующий. Около окошка. Ты тоже здесь. Стучу по стеклу. Не оборачиваешься. Обернись. Скорее. Ты мне жизненно необходим. Странно, но ты реагируешь. Словно между нами мысленная связь, знаешь? Я жду душевной. Тепло улыбаюсь тебе. Странно, но ты улыбаешься в ответ. Практически. Практически радостно, да вот что-то тебя гложет. Что-то тебе не даёт покоя. Рассматриваю уже твой профиль. Что-то печатаешь. Странно. Хочу отвернуться уже тогда, когда ты показываешь мне экран своего телефона: «Вы не знаете, где мой брат?» Франсис? Он не дома? Но ведь не решил же он пойти в университет. Без меня. Он же явно не смог. Он… не может. Потому что… нет! Ни в коем случае! Эти чёртовы… людишки убьют его! После протеста, его не пожалеют. Выбегаю из вагона метро на следующей станции, где, собственно, выходишь и ты. Но бегу я обратно. Несколько остановок обратно. Я бегу. Я всё равно бегу. Тяжело. До безумия. Спины, лица, пальцы, руки — всё чёрствое. Всё пропитано ложью. Всё никому не нужное. Всем надоело. Мне тоже. Но Франсис. Ты ведь не мог? Странно. Но ты. Смог. Практически. У тебя получилось настроить толпу против себя. Как ты это сделал? Ты же не мог, Франсис? Этот мир не для тебя! Ты словно лишний! Но ты не лишний здесь, с нами. Почему отворачиваешься? Почему не слушаешься? Почему совершаешь ошибки? Совершаешь их настолько часто, что, кажется, мой мозг скоро откажет в функциональности. Ты не странен. Ты наш. Наш Франсис. Угомонись, Франсис. Просто перестань. Но странно то, что увозят тебя уже далеко. Я сижу рядом. Держу твою руку. — Что с ним? — Избиение на почве нервного срыва. Странно, но ты добился самого ужасного. То, от чего я защищал тебя всегда. Странное время, когда не воспринимают бет в серьёз. Странное время, очень странное. Непонятное мне. Ты расстроен. Был всегда расстроен, а в свои двадцать понял, что обречён на одиночество. Глупый. Глупый маленький Франсис. Очнись. / Ещё долгое время больницы, и я измучен. Я съездил домой к Франсису. А соответственно, домой и к тому омеженьке. Ах, эта сладостность! Яркость! Необычность комнаты! Я коснулся всего! Абсолютно! Я коснулся одежды, карандашей, ручек, конвертов, блокнотов. Тебя. Я коснулся одеяла и подушки, я взял кое-что, ты знаешь? Тебе это ценно? Кажется, да. А пропадёт. Ты выдержишь? Я не думаю сейчас. Как всегда. Мой аромат впитается ли? Ощутишь ли ты? Кажется, я поступил не очень хорошо. Твой блокнот. Относительно недавний. Мне интересно. Я верну. Обещаю. / Тоска накатила с новой силой. Бреду в книжный магазин. Снова дождит. Я без зонта. А он и не нужен. Морось противна, но терпимо. Всё терпимо. Я привык. Самое ужасное — это то, что человек привыкает абсолютно ко всему. Хочет он этого или нет. Я тоже привык: к мороси и к тебе. Это самое отвратительное! Это самое ужасное! Просто-напросто не хочу. Но я иду. Словно на поводу. Словно это спасёт жизнь. Так и есть. Вот уж странность. Колокольчик встречает необычным «звяк». Да. Вот так. Не оглядываюсь. Тебя всё равно нет около кассы. Поэтому рассматриваю стеллажи. Молодая пара удаляется из магазина. Теперь мне не так тревожно. Теперь я знаю, что ты точно мой. Выбираю первую попавшуюся книгу. Всё равно. Ты подошёл. Уйди обратно. Странно. — Что случилось? — Ты думаешь, что действительно что-то случилось? — не поднимая взора, спрашиваю. — Я ощущаю. И что ты сейчас делаешь? Зачем ты это сделал? Для чего? Ты коснулся своими пальцами моего лба, а где-то совсем близко у меня твой самый большой секрет. Чувствую себя волшебником. Чувствую, что сейчас я могу всё, но не могу дотянуться до тебя, знаешь? — Вроде и не температура, знаешь? — Дело вовсе не в этом. Дело в том, что Франсис в больнице. Что дальше, я помню. Я помню, что, наверное, ты слишком впечатлительный. Я помню, что держать тебя на руках — это чудесно. Я помню, что губами прижимался к твоему лбу, приводя в себя. Тебя трясёт. Тепло улыбаюсь. Кажется, стоит вызвать скорую помощь, потому что мои губы прижимаются к твоим, сухим и тёплым. Я позвал на помощь. Тебя забрали. Я не иду следом, потому что твой книжный магазин теперь лежит на моих плечах. Я ощущаю себя опустошённым. Мне кажется, что я сделал что-то не так. Мне кажется, что я — эгоист.